Дипломат К. вальяжно развалился на сидении автомобиля и рассеянно поглядывал через боковое стекло на полуденный Токио.
Жизнь удалась в очередной раз — посол был благосклонен и пригласил подъехать и переговорить о делах. Оставалось еще около двадцати минут, до посольства было рукой подать, и К. спокойно стоял перед красным сигналом светофора.
Прямо перед ним переходил дорогу полицейский с неподвижным лицом, застывшим в выражении не особо скрываемого пренебрежения и презрения ко всем гражданам иной, чем у него, профессии.
В этот момент К. заметил в зеркале заднего обзора нечто-то необычное: по проезжей части, виляя между стоящими автомашинами, медленно ехал на велосипеде человек в традиционной японской накидке и без штанов. Белые кривые ножки, покрытые редким черным волосом, и привлекли внимание К.
Это было явное нарушение общественного порядка — не отсутствие штанов, нет (при минимальном прикрытии срама в Токио можно ходить практически голым, и никому не будет до тебя дела). Человек ехал на велосипеде по проезжей части, а не по отведенной полосе у тротуара, а это уже грозило ему административным взысканием.
Он неуклонно приближался к машине К., и у того зародилось смутное тревожное предчувствие, каковое вскоре оправдалось: подъехав совсем близко, человек увидел перед собой дипломатический синий номер, перевел налитый кровью взгляд на водителя, и в глазах у него плеснулось радостное бешенство.
К. по-настоящему испугался, но не успел ничего предпринять; тот нажал на педали, поравнялся с машиной и изо всех сил пнул ее сбоку в районе двери водителя, так что К. внутри ощутимо качнуло.
Выкрикнув что-то явно оскорбительное, человек, грозя рукой, поехал прямо на довольно плотную толпу пешеходов на «зебре», которые, видя такое дело, уже начали было разбегаться во все стороны как кролики, но прямо перед ним оказался доблестный страж японского порядка, который принял велосипедиста на грудь в прямом смысле этого слова, после чего оба повалились на землю, сжимая друг друга в объятиях.
В процессе падения велосипед оказался сверху их обоих, в результате чего перед машиной К. образовалась довольно большая куча, из которой высовывались руки-ноги, колеса и педали.
Полицейский, не вставая, делал три дела одновременно: правой рукой держал нарушителя, левой — вещественное доказательство (велосипед), а сам кричал что-то в рацию, висевшую у него на кителе в районе ключицы.
Нарушитель пытался сгрести с себя велосипед и встать, при этом продолжая грозить рукой К. и выкрикивая непонятные слова.
С трех сторон к месту происшествия бежали блюстители закона с полутораметровыми палками в руках; невдалеке завыла полицейская сирена. К. вылез из машины; полицейский и нарушитель прекратили говорить и двигаться и замерли, лежа на асфальте и глядя на него с одинаковой неприязнью.
Жизнь, еще минуту назад столь приятная и многообещающая, стала невыносимой. Все попытки К. отпроситься у тесно обступивших его стражей хотя бы на 10 минут не помогли: с каменной настоятельностью его заверили, что происшествие будет тщательно расследовано, а ему принесены все возможные извинения и выплачена компенсация.
Пришлось звонить в приемную посла и, сбиваясь, униженно просить перенести встречу. Удивленный и раздраженный посол сказал «хорошо, тогда в другой раз» и повесил трубку.
Затем началась процедура осмотра места происшествия, опроса свидетелей, допроса нарушителя и оформления полицейского протокола, что заняло около пяти часов.
Велосипедистом оказался член непонятной националистической организации, выступающей за немедленное объявление войны Северной Корее. Вероятно, готовясь к боевым действиям, он перед выездом в город основательно зарядился сакэ, и теперь любой иностранец казался ему прислужником Ким Чен Ира.
Сидя в районном участке в двенадцатом часу ночи и проклиная все на свете, К. дал себе торжественную клятву никогда больше не ездить на важные встречи на своем автомобиле. Только пешком, или в метро, или — на велосипеде.