Когда обычных японцев прямо спрашивали, желают ли они сохранения императора и института императорской власти, подавляющее большинство отвечало положительно. Сперва почти все они, казалось, впадают в столбняк от самого факта задачи такого вопроса, так как он (не говоря уже о возможности дачи на него отрицательного ответа) до октября 1945 года представлял бы собой прямую измену. Последующие опросы продолжали указывать на высокий уровень поддержки идеи сохранения трона, однако их результаты были обманчивыми, когда интерпретировались ― прежде всего Феллерзом ― как отражающие широкий энтузиазм или глубокое благоговение и почтение, сравнимое с положением в военные годы. Странным образом, радиообращение императора с объявлением о капитуляции проделало пробоину в поклонении суверену. Когда закончилась священная война, закончилось и благоговение перед его верховным жрецом и прежним «проявленным божеством». Вместо этого, если судить по полицейским отчетам и прочим впечатляющим свидетельствам того времени, очень многие люди стали глядеть на трон, как если бы они были всего лишь сторонними наблюдателями за его судьбой.
Говоря японскими терминами, поклонение императору, столь заворожившее Феллерза и прочих западных аналитиков, оказалось до значительной степени татэмаэ, внешним фасадом. Как только поражение пришло в дом и военное государство развалилось, хоннэ или истинные чувства обычных японцев оказались ближе к средней привязанности, покорности и даже безразличию, когда речь заходила об императорской системе и национальной сущности. Эта отстраненность проявилась в секретных отчетах, подготовленных Министерством внутренних дел во время и немедленно после окончания войны. В полицейских отчетах непосредственно перед капитуляцией просматривается растущее беспокойство увеличением количества случаев «принижения Величества» по мере ухудшения ситуации. Даже у детей, отмечалось там, проявляются зародыши бунта. В одном случае полиция заметила молодого человека, вырезавшего из газеты фотографию императора и повесившего ее себе на шею, как это делалось с коробочками, содержащими воображаемый прах погибших на войне. Другая нервная запись в полицейском отчете, сделанном сразу после начала возлушных налетов на Токио, сообщала, что маленькие дети весело поют песенки собственного сочинения, в которых ожидается, что императорский дворец будет сожжен дотла[1].
Эти предчувствия вызывали нервозность не только сами по себе, то также и от прекрасного осознания консервативной элитой того, что ход истории развивался отнюдь не в желательном для них направлении. Японцы в середине XIX века упразднили свою систему феодального сёгуната, основанную на социальной структуре, возглавлявшейся самурайством; выбросили ее прочь как изношенную одежду после почти восьми веком существования. Они менее столетия жили при современном императорском правлении, начиная с деда Хирохито императора Мэйдзи (с 1868 года). Ни одно правление в их истории, ни один другой лидер никогда не сталкивался с подобными опустошениями и несчастьями, как Хирохито. Никто ранее не открывал двери для армии завоевателей. По здравому размышлению, все это мало обнадеживало.
Роялисты–космополиты также прекрасно знали о высоком уровне смертности в целом в монархиях XX века. Китайская императорская система, обладавшая, как считалось, «мандатом небес» и существовавшая около двух тысячелетий, пала в 1911 году. Первая Мировая война привела к свержению когда–то могучих и предположительно почитавшихся императорских систем в Германии, Австро–Венгрии, России и Турции. Пока японцы размышляли о судьбе своего императорского института, монархия в побежденной Италии висела на ниточке. В июне 1946 года Дом Савойский, гордо считавший себя старейшим исператорским семейством в Европе (правившим «по милости Божьей и по воле народа»), был упразднен на общенациональном референдуме. Глядя как на зарубеж, так и на положение внутри собственной страны, как в будущее, так и на настоящее, роялисты находили достаточно причин опасаться того, что поражение сможет ускорить если не возникновение активного антагонизма к трону, то, по крайней мере, массового безразличия к тому, что может случиться с далекой фигурой в императорском дворце.
Полиция мыслей продолжала функционировать еще много недель после того, как победители развернули свои палатки, и их внутренние доклады за август, сентябрь и начало октября дают достаточно указаний на то, что, хотя разговора о широкомасштабном сопротивлении трону не шло, совершенно другим делом было безразличие. Это, однако, не означает, что старые страхи рассеялись быстро и полностью. В начале сентября в секретном докладе Кэмпэйтай (военной полиции) предполагалась возможность возникновения многопланового «идеологического смущения», включая появление «идеологии суверенит ета народа» и «торгашеских настроений», стимулированных западным либерализмом. Полиция в префектуре Сига докладывала, что «непосредственно перед окончанием войны и после общественное недоверие и враждебность к военным и правительству усиливалось; в особенности отмечается тенденция к росту числа антиимператорских высказываний и поступков, что мы пытаемся контролировать». В сентябрьском отчете об общественной реакции на заявление премьер–министра Хигасикуни о том, что Хирохито не несет ответственности за внезапное нападение на Перл Харбор, делался вывод, что в массе к нему относились скептически. В сознании людей с трудом совмещались представления о невиновности императора и его приказом, в соответствии с которым страна начала войну, а также его обратным кульбитом и принятием критического решения о прекращении военных действий[2].
В многотомных полицейских отчетах также приводятся слухи об императоре. Он умер от расстройства после прочтения речи о капитуляции. Он слег в постель с нервным тиком лица. Он совершил самоубийство. Шли разговоры о его отречении, иногда приводились подробности. Неся ответственность за развязывание войны, он отрекся в пользу молодого наследного принца Акихито, который уже отбыл на учебу в США. В его отсутствие брат Хирохито, принц Титибу исполняет обязанности регента. Перед императорским дворцом поставили виселицу, очевидно предназначенную для императора. И все же, больше всего поражает то, что в большинстве описаний настроений народа император оставался невидимым, не присутствовал. Не было никаких указаний на то, чтобы простой люд особенно думал о нем. Если же и думали, то это было не более, чем среднее любопытство постороннего. Виселица напротив императоского дворца? А что дальше?[3]
Хотя в полицейских отчетах выражалось беспокойство распространением «серьезного недоверия, отчаяния и антипатии к военным и гражданским руководителям», осуждения императора встречались довольно редко. Даже социалисты и коммунисты проявляли сдержанность, не говоря уже о почтительности, когда речь заходила о суверене[4]. Для приверженцев трона, озабоченных «национальной сущностью», ситуация, таким образом, была как зловещей, так и подающей надежды. Массовая «ненависть к военным» (еще одна фраза из полицейских досье) легко и естественно делала то, что пропагандировали Феллерз и его люди: вбивала клин между императором и «гангстерами–милистаристами». Одновременно, быстрое погружение отдельных слоев населения в состояние алчности, антисоциального поведения и фатализма предполагало, что в действительности японцы являлись крайне «ситуативными» в своей преданности. Даже оказавшиеся бездомными честные люди поселялись в буддийских храмах и синтоистских святидищах и, как говорили, развешивали сушиться пеленки в священных алтарях[5]. Хотя они и не собирались отвергать систему императорского правления, любой человек параноидального склада мог заметить, что у народа осталось мало святого.
Некоторые полевые американские аналитики предлагали схожее описание ситуации. В середине декабря 1945 года разведотдел в Токио пришел к следующему выводу: «По мнению наблюдателей, касательно императорской системы и возможности устранения императора, союзники излишне преувеличивают вероятное воздействие этого на японцев, в особенности, если речь идет о среднем классе. Они утверждают, что в самом критическом случае могут пройти демонстрации, в особенности в сельской местности, однако они скоро прекратятся. Людей более заботят проблемы пищи и жилья, нежели судьбы императора». Уже 29 декабря, за два дня до объявления императором о «своей человечности», то же подразделение докладывало: «Информированные источники заявляют, что многие люди дошли до состояния, при котором для них практически не принципиально ― будет император оставлен или нет». Через четыре дня после новогоднего рескрипта они замечали, что «в целом народ принял идею того, что император является всего лишь человеком. Получены сообщения, что хорошо образованное молодое поколение уже не относится к нему с той же почтительностью, как ранее, и что он даже стал "объектом" многих шуток за последние три месяца». Вскоре после этого стратегическое управление США провело опрос на тему, какие чувства испытали японцы, услыхав, что Японии сдалась и не станет продолжать войну. Лишь 4% отметили строку «беспокоились об императоре, испытывали стыд за него и жалость к нему», ― яркая демонстрация той степени, до которой простые люди превратились в сторонних наблюдателей в вопросах императорской власти»[6].
Шутки об императоре и непочтительность при отзывах о нем представляли собой другой небольшой признак того, что благоговение к суверену уже было далеко не столь всеобъемлющим, как на этом настаивали роялисты или Феллерз с Маккартуром. После появления знаменитой фотографии генерала с императором, Хирохито даже стал объектом самого вульгарного высмеивания за весь оккупационный период. Причина содержалась в ранее непроизносимом сходстве слов: используемого монархом «Мы» и сленгового наименования пениса, оба которых имеют омонимичное произношение тин. Отчего генерал Маккартур являлся пупком (хэсо) Японии? Потому, что он был выше члена/императора, ― грубо шутили в народе[7].
Другие тенденции на массовом уровне текже указывали на то, что император вовсе на являлся неустраняемым объектом. В феврале, например, сотрудники ВКСС сообщали из провинции о ходившем в районе Симоносэки слухе, что предки императора прибыли из Индии, и что он, поэтому, «был не японец». В результате этого откровения, подтверждавшегося, как говорили, храмовыми записями в префектуре Симанэ, «некоторые жители Симоносэки выражали предпочтение иметь японского президента, а не императора индийского происхождения»[8].
Это представлялось забавным или неуютным ― в зависимости от занимаемой позиции. То же самое можно было сказать и в отношении более широко известных событий того периода: появления десятка и более индивидов, каждый из которых объявлял себя законным наследником трона или истинным потомком древних правителей, или инкарнацией богини солнца Аматэрасу. Наблюдение за парадом этих императорских претендентов, сыновей и дочерей небес стало одним из небольших развлечений, скрашивавших для людей трудности жизни, так как для них был представлен самый разношерстный набор потенциальных монархов и богинь. В Окаяма появился «император Сакамото», в Кагосима ― «император Нагахама», в Ниигата ― «император Садо», в Коти ― «император Ёкокура». Префекрута Аити представила даже двух претендентов: «императора Томура» и «императора Миура».
Самый интригующий предъявитель претензий на хризантемовый трон впервые принес свое заявление в штаб оккупационных сил в сентябре 1945 года и вскоре стал центром общественного интереса в Японии. Это был 65–летний хозяин магазина мелочей из Нагано по имени Кумадзава Хиромити, привлекший особое внимание из–за того, что его заявления основывались на действительном генеалогическом споре, относившемся к XIV веку, когда императорская линия «расщепилась» на две яростно соперничавшие ветви: «северный» и «южный» дворы. Хирохито относился к северной линии, однако существовали серьезные основания заявлять, что именно южная ― к которой, как заявлял Кумадзава, он принадлежал ― является более легитимной и должна бы продолжить императорскую традицию.
Тот факт, что трое родственников Кумадзава Хиромити вскоре объявили, что тот является истинным главой семьи, добавил его претензиям пикантности, а сама длительность сохранения этой истории на страницах СМИ демонстрирует еще одно направление ослабления авторитета Хирохито. Кумадзава Хиромити ездил по стране, собирая небольшие группки сторонников и привлекая к себе значительное количество любопытных. Его высокозаявленный статус совместно с эмоциональностью публичных выступлений безусловно предполагал, что по крайней мере часть японского населения не являлась очарованной лицом, занимавшим трон в тот момент, в противоположность тому, что думали победители, удобно устроившиеся в токийском здании отеля «Дайити». «Я считаю Хирохито военным преступником», ― говорил претендент, немедленно добавляя (неясно ― искренне или из тонких политических соображений): «Маккартур послан Японии небом». Помимо всего прочего, претензии Кумадзава вызывали серьезные сомнения в превозносимой идеологии бансэй икки («десять тысяч поколений в единой линии»), опираясь на которую современный императорский институт заявляет о непрекращающейся цепочке наследования с незапамятных времен[9].
Этот миф о непрерывной императорской линии, прослеживающейся до солнечной бигини ― вокруг которого возникло много сакральных ритуалов ― вскоре получил вызов и иного плана, причем с низов. Директива, прекращавшая статус Синто в качестве государственной религии, открыла двери для нового появления массовых верований. Некоторые из них, репрессированные в соответствии с довоенным Законом о сохранении мира, причем зачастую на основании подрозрений в принижении императорского величия, вновь возникли как энергичные центры духовной привлекательности. «Сока кёику гаккай» была восстановлена под названием «Сока гаккай», «Омотокё» ― как «Айдзэнъэн», «Тэнри хондо» ― как «Хонмити». В той или иной форме различные маргинализированные, но связанные с Синто организации, также возобновили независимую деятельность, среди них «Риссё косэйкай» (отколовшаяся от довоенной «Рэйюкай») и «Сэйтё–но иэ».
При всем их динамизме, многие из этих возрожденных религий бледнели в плане прямого апеллирования к тематике СМИ по сравнению с двумя послевоенными религиозными организациями, основанными женщинами, которые заявляли о своих особых связях с богиней солнца и обещали своим приспешникам блага уже в нынешней жизни. Первую из них ― «Дзиу» основала Нагаока Ёсико, назвавшая себя Дзикосон и представлявшая себя реинкарнацией Аматэрасу. Она предрекала возникновение серии природных катаклизмов, призванных исправить пришедший в расстройство мир. Дзикосон затрагивала традиционные струны, говоря о милленаризме и «мировом обновлении»; среди ее поклонников был Футабаяма, почти легендарный экс–чемпион сумо, и Го Сэйгэн, знаменитый мастер игры в го. Ее новая религия стала предметом журналистских статей в 1947 году, когда полиция провела рейд по принадлежащим ей строениям, подозревая, что там хранятся нелегальные запасы пищевых продуктов, а Футабаяма расшвыривал их во все стороны.
Вторую из этих новых религий, называемую «Аматэрасу котай дзингукё» («Учение великого храма Аматэрасу») основала за три дня до окончания войны Китамура Саё, домохозяйка из деревенской семьи в префектуре Ямугати. Заявив, что еще в 1944 году нечто вошло в ее тело и сделало прямой получательницей посланий от богини солнца, Китаяма проповедовала посредством песен и демонстрировала экстатичные «безличностные танцы». Она резко отзывалась обо всех властях, включая императора, и за несколько лет собрала почти триста тысяч последователей[10].
В японской манере выражения этот расцвет новых религий в посткапитуляционную эпоху стал называться «часом пик для богов». Роялисты продолжали настаивать на том, что трон являлся непоколебимым центром системы национальных верований, однако бесчисленное количество народа искало душевного ободрения в иных местах.
Кампания по переодеванию императора Хирохито в другие одежды и превращению его в символ мира и демократии велась одновременно на нескольких фронтах. Предпринимались чрезвычайные меры для того, чтобы вывести его из–под обвинений грядущих процессов над военными преступниками в Токио. Хотя снятие с него ответственности за войну произошло дишь в июне 1946 года, еще задолго до этой даты император спрятал свой мундир главнокомандующего, надел западный костюм и предпринял ряд поездок по стране, объехав в конце концов почти все префектуры. Лиц, предлагавших императору отречься (некоторые из них принадлежали к дворцовым кругам), быстро заставили замолчать. Конституционный статус императора был радикально пересмотрен, он был лишен прежнего объема власти, а одним–единственным заявлением о том, что у него более нет претензий на божественность, он смог удовлетворить многих своих зарубежных критиков[11].
Последнее из этих действий было проведено в форме «Рескрипта о судьбе нации», напечатанном во всех газетах страны в день Нового года. Это стало первым официальным обращением императора к своим подданным с 15 августа, однако основное воздействие оно произвело на иностранцев. Получившее название «заявления о человеческом происхождении» (нингэн сэнгэн), оно немедленно стало превозноситься американцами и англичанами, как «отречение от своей божественности», как явный признак того, что император отказывался от претензии на нисхождение с небес, создававшей ядро довоенного почитания монарха и подпитывавшей ультра–национализм.[12]
Идея этого заявления пришла не от высших императорских советников и не от главных планировщиков ВКСС, как можно было бы ожидать, но от британского эстета–эмигранта и американского офицера среднего уровня. К тому же, на японском языке это вовсе не являлось полным «отречением от божественности», как его с готовностью представляли себе на Западе. Использование эзотерического языка помогло императору Хирохито умело спуститься с небес лишь наполовину. В значительной степени благодаря его личному вмешательству в процесс написания текста, рескрипт стал для трона орудием перехватывания инициативы, идентифицировав его с «демократией», корни которой уходили не в реформаторскую политику победителей и не в массовые движения снизу, но восходили к заявлениям на государственном уровне в начале правления деда Хирохито, императора Мэйдзи. Новогодняя декларация отлично продемонстрировала, каким многоцветным одеянием станет новое платье императора. Ведь то, как его станут воспринимать, в значительной степени зависело от глаз зрителей.
Для людей с Запада, в особенности христиан идея «почитания императора» была святотатственной. Говорить об императоре как о «сыне неба», как его часто называли на английском языке, казалось опасно близким отождествлению его с Христом, Сыном Божиим. Американцы уделили немало внимания этому моменту. Плодовитый писатель–миссионер Уиллис Ламотт обсуждал необходимость отказа императора от своей божественности еще в 1944 году в своей популярной книге «Ниппон: преступление и наказание Японии». Аналитики в американском отделе военной информации пришли к тому же мнению до окончания войны. Эксперты Колумбийского университета, среди которых был проведен опрос, подобным же образом заключили, что «поклонение императору» тем или иным способом должно быть прекращено. В ноябре 1945 года Отис Кэри, молодой офицер со знанием японского языка, ранее занимавшийся в этой стране миссионерством, встретился с братом императора принцем Такамацу на социальном рауте и прямо высказал свое собственное предложение, чтобы император публично отрекся от той идеи, что он является богом. В середине декабря другой молодой специалист из миссионерской семьи подготовил для Госдепартамента памятную записку на ту же тему. Эдвин О. Рейшауэр, позже ― признанный ученый–японист и посол в Японии, рекомендовал верховному командующему «приложить все усилия для оказания воздействия на императора, чтобы тот добровольно продемонстрировал своему народу словом и делом, что является обычным человеческим существом, ничем не отличающимся от прочих японцев или от иностранцев, что он сам не верит в божественное происхождение императорского семейства или в мистическое превосходство Японии над другими странами, и что не существует никакой "императорской воли", отличавшейся бы от правительственной политики»[13].
В воздухе также носились темы религии и государства, божественности и земной власти. Директива ВКСС, запрещавшая пропагандирование Синто в качестве государственной религии, недвусмысленно указывала на «искаженное превращение теории и верований синтоизма в милитаристскую и ультра–националистическую пропаганду, направленную на обман японского народа и приведшую его к агрессивной войне». Подобная пагубная идеология включала в себя убеждение, что, «по прародителям, происхождению и особому возникновению» император превосходил глав остальных государств, так же как и народ Японии был выше всех остальных народов[14]. Несмотря на то, что директива о синтоизме поражала императорскую идеологию в самое сердце, она не вызвала никакой критики ― да, собственно, и никакого интереса вообще ― среди населения. Придворные круги, естественно, были более заинтересованы в ее последствиях. Император вместе с небольшим количеством своих ближайших придворных 22 декабря прослушал доклад одного японского ученого, который сообщил им, что использование слов этого мира при попытке рассуждать об «ином мире», как это делалось в директиве, походило на «разрезание дыма ножницами». Это помогло убедить императора в том, что его заявление, устранявшее божественность монаршего происхождения, станет полезным для иностранного потребления[15].
Небольшая группа лиц уже несколько недель работала над таким заявлением; сам проект возник в обычном разговоре между подполковником Харольдом Хендерсоном, американским советником при отделе Гражданской разведки и образования (ГРО), и доктором Реджинальдом Г. Блитом, гражданином Великобритании. Оба были специалистами по Японии, имевшими научный интерес к литературе и культуре страны. Хендерсон, родившийся в 1889 году, жил в Японии в 1930–х, изучая искусство и язык. Он преподавал японский в Колумбийском университете, опубликовал высоко оцененное введение в поэзию хайку («Бамбуковый веник»), руководил правительственной программой изучения японского языка во время войны и участвовал в подготовке пропагандистских листовок, призывавших японских солдат в Новой Гвинее и на Филиппинах сдаваться.
Бывший на девять лет его моложе, Блит провел два года в тюрьме во время Первой Мировой войны за отказ проходить воинскую службу. Впервые он занялся Японией в 1926 году, когда поступил на должность преподавателя в японский колониальный университет в Сеуле. Бегло говоря по–японски, он развелся с женой британского происхождения и сочетался браком с японкой, опубликовал весьма оригинальное сравнительное литературоведческое исследование («Дзэн в английской литературе и восточные классические книги») и провел военные годы в заключении в Японии. В своей книге, изданной в 1941 году, Блит называл антологию хайку Хендерсона «маленьким шедевром». У этих двоих было много общего. В октябре Блит появился в ГРО, чтобы прозондировать возможность поступить туда на работу в качестве устного или письменного переводчика. Вскоре, однако, он нашел более перспективное место, став преподавателем в престижном токийском Гакусюин, или «Школе пэров», а также связующим звеном между придворными кругами и штабом оккупационных сил[16].
В своих оценках ― в каком направлении дуют оккупационные ветра, японские официальные лица в значительной степени зависели от неформальных контактов с персоналом штаба верховного командования. Это было столь же верно для императорского двора, как и для прочих агентств и министерств, и ГРО, занимавшееся демократизацией идеологии и идей, являлось для двора основным местом сбора информации и лоббирования. Иногда черта между обменом мнениями и получением американской поддержки с помощью щедрых развлечений и ценных подарков становилась весьма размытой. Впрочем, основная масса этих контактов происходила открыто, и никто не доказал себя в этом амплуа столь же ценным для дворцовых кругов, как Блит[17].
Обычно Блит приезжал в ГРО раз или два в неделю, всегда на японском правительственном автомобиле. Хендерсон являлся одним из его постоянных контактов; очевидно, спонтанно, в конце ноября между ними произошел судьбоносный разговор, когда последний поделился своими мыслями об императорском Рескрипте об образовании от 1890 года, превратившемся в 1930–е в опору милитаризма, в центре которого стоял император. Перед тем, как мир и демократия могли бы начать свой рост, заметил он, было необходимо устранить ложные идеи о национальном превосходстве и божественности императора. Возможно, размышлял он, этого можно было бы достичь с помощью нового императорского рескрипта.
На следующей неделе Блит вернулся в ГРО с неожиданным сообщением, что он передал это предложение своим контактам и получил ответ, в котором император выразил полную готовность содействовать задуманному. Эти контакты, однако, ожидали дальнейших советов касательно того, что следовало говорить. Бригадный генерал Кен Р. Дайк, глава ГРО, в то время отсутствовал, и по настоянию Блита Хендерсон согласился самолично составить предварительный проект заявления. Это он и сделал во время обеденного перерыва в своей комнате отеля «Дайити», лежа на кровати с блокнотом и карандашом и представляя, что он сам является императором Японии, отрекающимся от божественности своего происхождения. В момент этого творчества свидетелей не было, однако, учитывая великолепную самонадеянность и легкомысленность американцев, в это вполне можно поверить.
Хендерсон и Блит оба считали этот спешно составленный текст полностью неофициальным предложением. Однако, к удивлению Хендерсона, Блит вернулся через пару дней с несколько «глупой» просьбой и сообщением, имевшем эффект разорвавшейся бомбы. Во–первых, по просьбе главы управления императорского двора, они сожгли проект Хендерсона. Затем Блит предъявил свой собственный вариант, в ключевых моментах очень близко следовавший написанному Хендерсоном, и попросил того показать проект своему начальству. Хендерсон принес его генералу Дайку, который немедленно показал его Маккартуру. Оба генерала выразили удивление и удовлетворение тем, что придворные выработали подобное заявление, и Блит поспешил назад, чтобы передать своим контактам благоприятный ответ. Во всех смыслах Хендерсон и Блит стали незримыми спич–райтерами для императора, ― однако многое было еще впереди[18].
Проект Блита был переведен на простой разговорный японский язык его знакомыми в «Школе пэров», и это стало основой для секретного рассмотрения японской стороной императорского заявления о «человечности происхождения». Вплоть до конца года, когда всему кабинету было предложено прокомментировать предлагавшийся рескрипт, в это были вовлечены не более десяти человек, включая главу «Школы пэров» и самого императора. Их стремление сохранить все в тайне, вызванное опасениями яростных протестов ультра–националистов, было понятным. Был случай ― момент еще более глупый, нежели сжигание записки Хендерсона ― когда тогдашний премьер–министр Ёсида Сигэру незаметно для окружающих получил копию рабочего варианта декларации в мужском туалете, предназначенном для членов кабинета. И никто не поставил под сомнение подходящесть такого места для передачи материалов, касающихся божественности императора[19].
Опубликованный 1 января императорский рескрипт был отчетливой японскоязычной копией проекта Блита. Он сохранил суть того, что предлагали Хендерсон и Блит, однако в более подспудной, сублимированной, искусно измененной форме. Тонкости окончательного заявления становятся очевидными при сравнении с первоначальными версиями, основанными на проекте Блита. Его текст начинается с выражения надежды на «новый мир с новыми идеалами, в котором Человечество превосходит национальность в качестве Великой Цели». Во втором параграфе он отвергает божественность императора в отрывке, почти буквально взятом из проекта Хендерсона. «Связи между нами и народом, ― заявляется там, ― не зависят от мифов и легенд» и «совершенно не зависят от той ложной идеи, что японцы имеют божественное происхождение, высшее по отношению к другим народам и предназначенное для управления ими. Это ― связи доверия, сердечной привязанности, спаянные веками преданности и любви».
В третьем параграфе проект Блита делает ударение на том, что преданность семье и государству «всегда являлась отличительной особенностью нашей страны во всех наших религиях и политических убеждениях». И далее: «Как наша преданность стране является выше преданности семье, так же пусть наша преданность человечеству станет превосходить преданность стране». В четвертом параграфе признаются трудности настоящего времени и звучат призывы к восстановлению Японии в качестве свободной страны, что «сделает уникальный вклад в счастье и благосостояние всего человечества». В заключении текст Блита однозначно заявляет, что «Его Величество полностью отвергает любое обожествление или мифологизацию собственной Персоны»[20].
Легко увидеть, отчего этот текст, составленный двумя иностранцами, был положительно воспринят придворными кругами. Утверждение «веков привязанности и любви» между сувереном и его подданными, практически ничем не отличалось от императорских мифов, популяризировавшихся в 1930–х годах. Вплоть до конца XIX века обычные японцы очень слабо или вообще не ощущали присутствия трона, а императорский дом был полностью безразличен, если не презрительно высокомерен к судьбам простых людей. Превозношение Блитом преданности в качестве высшей и вечной японской добродетели было также исторически ошибочным, хотя легко увидеть, отчего он избрал ударение на преданности в качестве средства призыва к «преданности человечеству», которая должна превосходить обычные националистические чувства.
Несмотря на то, что двор не мог даже надеяться на столь ободряющий сигнал доброй воли от ВКСС во время, когда статус императора был все еще официально не определен, это не удержало его от изменения проекта Блита по некоторым существенным моментам. В окончательной версии сохранились упоминания Блитом традиционной преданности семье и нации, а далее говорилось о необходимости распространить это чувство на «любовь к человечеству». Таким образом, при сохранении значительной части настроя английского текста, была введена тонкая правка. Преданность нации более не являлась недвусмысленно подчиненной обязательствам перед человечеством.
В дополнение, проект был несколько изменен со введением предупреждения против распространения того, что совсем недавно именовалось «опасными мыслями», а теперь стало числиться под рубрикой «смущения мыслей» (сисо конран). На этом император сделал особое ударение. «Затянувшаяся война окончилась поражением; наш народ может впасть в беспокойство или отчаяние. Постепенно распространяются экстремистские тенденции, и моральные чувства у людей отчетливо ослабевают. В результате появились признаки смущения мыслей, и такое положение внушает нам глубокое беспокойство». Этого не было в проекте Блита, однако именно это прежде всего занимало умы роялистов.
После самого решительного пересмотра, новогодний рескрипт открылся цитированием во всей полноте пяти пунктов «Уставной Клятвы», провозглашенной молодым императором Мэйдзи в начале своего правления в 1868 году. Она, заявлял теперь внук Мэйдзи, станет основой для избавления от «прежних злоупотреблений» и создания новой Японии, уверенно движущейся к миру и обретению обогащенной культуры. (Демократия в рескрипте не упоминалась.) Для многих консерваторов это явилось основной сутью новогоднего заявления. Уставная Клятва станет критерием, талисманом, удобным историческим и психологическим якорем, с помощью которого они смогут провозглашать, что «новая Япония» твердо коренится в прошлом[21].
Фокус заявления был переведен с «отречения от божественности» на подчеркивание клятвы эпохи Мэйдзи по личному указанию императора[22]. Этим простым переключением внимания он смог осуществить очень многое. Он увел в тень авторитарную, теократическую и империалистическую природу государства Мэйдзи. Он придал складывавшейся послевоенной системе оттенок специфически японской (середины XIX века) патины. Он обошел молчанием (за исключением слов «прежние злоупотребления») репрессии и опасную индоктринацию, имевшую центром императора, характеризовавшую его собственное правление, а корнями уходившую во времена его деда. Он публично присоединился к «умеренным» и «старым либералам» той школы, которую представляли Сидэхара, Сигэмицу и Ёсида (точно так же, как он в свое время открыто присоединился к милитаристам). Что самое важное: он сбил планку, «подрезав» очевидное предназначение рескрипта ― отречение от божественности своего происхождения. В процессе создания император превратил себя в глубокого приверженца Уставной Клятвы ― которую за предшествовавшие два десятилетия своего правления он редко упоминал и, безусловно, не считал основой национальной политики.
Как говорил позже сам император, это подтверждение идеалов Уставной Клятвы было «первостепенной целью» его декларации, а момент божественности ― лишь «второстепенной темой». Его позиция была не только поддержана, но и усилена Маккартуром. По рассказу Хирохито, сам он намеревался лишь начать рескрипт с упоминания клатвы, знакомой всем образованным японцам. Однако, как рассказали императору, когда Маккартуру показали проект, генерал не только похвалил императора Мэйдзи (которому в момент провозглашения клятвы было всего четырнадцать лет) за то, что тот «сделал такую прекрасную вещь», но также настоял, чтобы все пять пунктов клятвы были воспроизведены в рескрипте целиком[23].
Теперь, когда Уставная Клятва стояла в начале рескрипта, «декларация о человеческом происхождении» оказалась погребенной в тексте. С помощью личного вмешательства императора текст был также переработан с целью убрать из него разговоризмы перевода проекта Блита, однозначно указывавшие на «обожествление» (синкакука) императора, равно как и слова четко порицавшие верование в то, что и император, и японский народ являлись «потомками богов» (ками–но сисон в первоначальном варианте, ками–но суэ в промежуточных). Первоначальный ключевой параграф был укорочен в финальном заявлении на три четверти, и окончательная официальная версия гласила:
Император минимизировал важность «отречения от божественности» потому, что, как он говорил, в сущности это представляло собой не более чем семантическую игру, необходимую для успокоения западников. Он никогда не являлся «богом» в западном понимании вседержительности и всеприсутствия, говорил сам Хирохито в конце 1945 года, когда тема стала обсуждаться; не был он также ками или «божеством» в японском понимании этой неопределенной концепции. Тем не менее, он никогда ранее не возражал против того, чтобы с ним обращались как с божеством. Портные, например, никогда не прикасались к его августейшему телу, равно как и врачи без перчаток или кто–либдо еще, за исключением (предположительно) его супруги. Он в буквальном смысле слова был лицом, лишенным обычных человеческих контактов. Практически каждое ежедневное действие выражало его трансцендентность.
В типичной для себя манере, император предпочел теперь обсуждать это со своими советниками лишь самым косвенным образом. Он прибегал к второсортным анекдотическим историям, в особенности тем, что касались императора XVII века Го–Мидзуноо. Этот простой до простоватости рассказ он слышал от ученого, дававшего ему советы по директивам в отношении синтоизма. Го–Мидзуноо подхватил ветряную оспу, однако в качестве правящего «проявленного божества» (акицумиками) ему не было позволено лечиться прижиганиями моксой ― популярным средством заключавшемся в покрытии тела маленькими точками поджигаемой субстанции; поэтому он отрекся от престола. (В одном из многих анекдотов такого же рода из императорского канона говорилось о монархе, который отрекся, чтобы попробовать вкус соба, гречневой лапши, вместо того, чтобы потреблять исключительно «священный» белый рис, который предписывалось есть правящим императорам). Хирохито, очевидно, повторил историю про Го–Мидзуноо премьер–министру Сидэхара и министру образования Маэда Тамон, оправдывая свое одобрение инициативы Хендерсона–Блита. Было допустимым, считал он, отставить в сторону подобные абсурдные поступки[24].
Все это, конечно, было сложнее оспы и лапши. Тем нее менее, в практических терминах предмет не был столь уж загадочен. Император желал отказаться от того, что он когда–либо являлся «богом» в западном смысле, или даже в более неопределенном японском смысле, но не желал отрицать свое происхождение от богини солнца, как это устанавливала мифологическая история VIII века, как провозглашала конституция императора Мэйдзи, как на это указывал весь цикл ритуалов, которые он отправлял в качестве верховного синтоистского служителя и как повторяли ad nauseam[25] идеологи XX века[26].
Этот момент вышел на первый план за два дня до того, как новогодняя декларация должна была быть направлена в печать. В дополнение к рекомендованному включению полного текста Уставной Клятвы, Маккартур внес единственную точечную правку в показанный ему англоязычный вариант, содержавший упоминание «ошибочной идеи того, что японцы имеют божественное происхождение». Говориться здесь, заметил верховный командующий, должно не о «японцах», но об «императоре». Теперь, когда часы уже били двенадцать, императорское окружение было вынуждено искать слова, которыми это следовало выразить. Как оказалось, для этого потребовалось порезать ножницами дополнительное количество дыма.
До того момента неоднократно переписывавшийся проект Блита все еще содержал прямолинейный язык, отрицающий то, что император и японцы являлись «наследниками богов» (ками–но сисон; ками–но суэ). Для Киносита Митио, вице–дворецкого двора, это было непереносимым. Наконец, 29 декабря он смог убедить императора, что, хотя было приемлемо отрицать происхождение народа от ками, совершенно неприемлемо было говорить, что императорское происхождение от этих божеств являлось «ложным представлением». Что бы это обойти, он предложил прибегнуть к более эзотерическому языку и отрицать то, что император является «проявленным божеством» или «ками в человеческом облике» (акицумиками). Император полностью согласился с этим исправлением.
Более буквальное выражение «наследник богов», остававшееся с прежних вариантов, было теперь вычеркнуто. Финальная версия просто отрицала, что японцы «превосходили» другие народы и что император был акицумиками или «проявленным божеством». Акицумиками не являлось совсем уж непостижимым термином, однако не было и повседневным словом. Оно, безусловно, было менее понятным, чем простое слово «божественный», использованное в официальном английском переводе. Идеологи военного времени пользовались этим архаизмом (составляющие его три иероглифа буквально означают «видимое почитаемое божество», а фонетическое прочтение совершенно отличается от обычного чтения знаков) для обожествления императора, однако даже хорошо образованные люди испытывали трудности с его распознаванием на письме или с его толкованием при просьбе дать объяснение.
В дневнике Киносита, написанном живым языком, есть негодующая пометка, где министр иностранных дел Ёсида назван дебилом, так как он не знал, что означает акицумиками. Вице–дворецкий также с презрением замечает, что, когда почти окончательная версия рескрипта была передана членам кабинета 30 декабря, сбоку иероглифов акицумиками было приписано их фонетическое прочтение (фуригана), чтобы министры смогли уловить смысл слова. Короче говоря, на японском «отказ от божественности происхождения» был понятием гораздо более темным, чем это казалось очевидным в официальном переводе, ― или чем этобыло записано в первоначальных вариантах. Ни в этом случае, ни позже император никогда однозначно не отвергал идеи своего предполагаемого происхождения от богов. Он и не мог этого сделать, так как вся вселенная покоилась на такой мифологической генеалогии[27].
Император не зачитывал новогодний рескрипт. Он появился в прессе с комментариями премьер–министра Сидэхара. Если для образованных читателей текст был понимаем, то над его финальной версией поработал ученый, занимавшийся классическим языком, так как он оказался закован в жесткую формальную прозу, хранимую для императорских возглашений. С другой стороны, слог премьера был разговорным и, как это обычно практиковалось, считался официальной интерпретацией императорских слов. Он также являлся примером резания дыма ножницами, так как премьер–министр говорил исключительно о демократии в Японии эпохи Мэйдзи. «Поддерживая императорское заявление, ― заключал он, ― мы сможем построить новую страну, целиком демократическую, мирную и рациональную и, таким образом, облегчим императорское состояние». Его посыл был знакомым: до этих пор народ не оправдывал императорских ожиданий. Премьер–министр даже вскользь не упомянул императорскую божественность или какое–то отрицание чего бы то ни было[28].
Американская реакция на декларацию 1 января была в высшей мере позитивной. В редакционной статье «Нью–Йорк Таймз» говорилось, что этим рескриптом император Хирохито «превратил себя в одного из величайших реформаторов японской истории» (а, в процессе этого, нанес «религии джунглей» ― синтоизму «удар, от которого она вряд ли оправится»). Генерал Маккартур был столь же экстравагантен. Он сообщил миру, что этой декларацией император «берет на себя лидирующую роль в демократизации своего народа. Он прямо занимает эту позицию ради будущего на свободной основе». В одной строке верховный командующий идентифицировал Хирохито как лидера процесса демократизации, указав, что он останется таковым «и в будущем»[29].
В частном порядке некоторые преданные подданные, искренне верившие в то, что им говорилось во время войны, были шокированы новым платьем императора и почувствовали себя преданными. Тем не менее, не было ни единого случая выступлений правых, чего так опасались авторы заявления. Министр образования Маэда был поражен, что ему пришлось выслушать всего одну жалобу от человека преклонных лет, пришедшего на прием[30]. В целом, большинство народа, казалось, восприняло «декларацию о человеческом происхождении» как новость, не представлявшую насущного интереса. Средства массовой информации теперь могли помещать вольные комментарии о личности суверена в ранее непозволительном стиле, и в этом смысле Хирохито действительно стал доступен публике в более интимном и «человеческом» виде.
Вероятно, многие читатели отыскали больше значения в «новогодней поэме» императора, чем в его новогоднем рескрипте. В ознаменование наступления каждого нового года, при дворе обычно оглашали тему, на которую как члены императорской фамилии, так и обычные люди могли составить вака из 31–го слога, причем простолюдины могли направлять свои стихи для оценки экспертами, собиравшимися при дворе. В самом начале нового года лучшие поэмы публиковались совместно с вака императора и прочих выдающихся лиц ― действительно, высокая честь для поэта–любителя. В октябре того года, окрашенного горьким поражением, было объявлено, что темой поэм нового года станет «снег на сосне», классический образ прекрасного терпения. Стих самого императора, широко публиковавшийся в прессе 22 января, гласил:
Это было тонким выражением неповиновения, и мало кто из прочитавших его не уловил подспудного смысла. После всего сделанного и сказанного суверен не изменил свои цвета. Не должны были это делать и его подданные[32].
[1] В детской песенке пелось: «Первый мост упал / Второй мост упал / Двойной мост под императорским дворцом упал / И, наконец, весь императорский дворец сгорел»; Цуруми Сюнскэ и Накагава Роппэй, ред., Тэнно Хякува (Токио, «Тикума бунко», 1989), т. 1, с. 571. Другие примеры «принижения Величества» см. там же, 1:566–79; также John W. Dower, “Sensational Rumors, Seditious Graffiti, and the Nighmares of the Thought Police” in
[2] Авая Кэнтаро, ред., Сирё: Нихон гэндай си (Токио, «Оцуки сётэн», 1980), т. 2 (Хайсэн тёкуго–но сэйдзи то сякай), сс. 87, 246, 336–37; см., также, сс. 40, 194.
[3] Авая, 1:248; Авая Кэнтаро и Кавасима Такаминэ, «Гёкуон хосо ва тэки–но боряку да», This Is Yomiuri, November 1994, сс. 64–65. Касательно слуха о виселице см. дискуссию между Авая Кэнтаро и Ватанабэ Киёси от октября 1980 года, опубликованную в виде вставки в: Авая, Сирё. Другие примеры изменнических анти–императорских мыслей, разбросанные там и тут в полицейских отчетах, можно найти в: Авая, Сирё, 2:198, 205, 218, 229, 246–48, 251–52; там же, 3:169. Беспокойство правительства по этому поводу было столь велико, что личную охрану императора увеличили до четырех тысяч человек.
[4] Авая 2:38, 197; 3:89–94.
[5] Masanori Nakamura, The Japanese Monarchy: Ambassador Joseph Grew and the Making of the “Symbol Emperor System“, 1931–1991 (Armonk, N.Y.: M. E. Sharpe, 1992), p. 176.
[6] Civil Intelligence Section, SCAP, Occupational Trends:
[7] Содэй Риндзиро и Фукусима Дзюро, ред., Маккаса: Кироку ― сэнго нихон–но гэнтэн (Токио, «Нихон хосо сюппан кёкай», 1982), с. 158; Такахаси Нобуо, Сёва сэсо рюкого дзитэн (Токио, «Обунся», 1986), с. 89; Akira Iwasaki, “The Occupied Screen”, Japan Quarterly 25.3 (July–September 1978): 320. Даже
[8] Civil Intelligence Section, SCAP, Occupational Trends:
[9] Коданся, ред., Сёва: ниман нити–но дзэнкироку (Токио, «Коданся», 1989), т. 7, с. 200; этот источник цитируется ниже как SNNZ. История про императора Кумадзава получила освещение в американской армейской газете Stars and Stripes, January 18, 1946, и в журнале Life от 21 января, сс. 32–33. Кумадзава заявлял, что является наследником императора Го–Камэяма из южного двора в восемнадцатом поколении. В январе 1951 года он безуспешно пытался вчинить иск императору Хирохито, однако тот был отклонен на том основании, что император не может быть объектом судебного разбирательстваю Диспут о легитимности северной или южной линий в действительности стал камнем преткновения еще в 1911 году и был разрешен двусмысленным постановлением правительства, которое как бы признавало претензии южной линии, одновременно поддерживая легитимность северной, к которой относился дед Хирохито, император Мэйдзи.
[10] SNNZ 7:190–91.
[11] Международная Комиссия по Дальнему Востоку освободила императора от ответственности за военные преступления 3 апреля 1946 года; обвинение Международного Военного Трибунала по Дальнему Востоку сделало это публично 18 июня. Вопрос официальной американской политики в отношении того, «что делать с Хирохито», был снят с повестки дня Координационного комитета 12 июня.
[12] Официальный перевод этого рескрипта помещен в материалах американского госдепартамента: Foreign Relations of the United States 1946, 8:134–35.
[13] William P. Woodard, The Allied Occupation of Japan, 1945–52, and Japanese Religions (Leiden: E.J.Brill, 1972), p. 251; этот полезный источник, включающий документальные приложения, составил бывший сотрудник ВКСС, ответственный за оккупационную политику в отношении религии, Otis Cary, War–Washed Asia: Letters, 1945–46 (New York: Kodansha International, 1975; впоследствии перепечатано под заголовком From a Ruined Empire: Letters ― Japan, China, Korea, 1945–46, pp. 272–88); Накамура, сс. 109–10 (о записке Рейшауэра, датированной 18 декабря). Об американскизх теориях в отношении императора и японской психологии в целом см.:
[14] Упразднение синтоизма в целом описано у: Wilhelmus H. M. Creemers, Shrine Shinto After World War II (Leiden: E.J.Brill, 1968). Директива от 15 декабря воспроизведена у: Creemers, pp. 219–22. См. также: Helen Hardacre, Shinto and the State, 1868–1988 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1991), pp. 167–70.
[15] Hardacre, p. 137; Киносита Митио, Соккин нисси (Токио, «Бунгэй сюндзюся», 1990), сс. 83–84.
[16] О Хендерсоне и Блите см. послесловие Такахаси Хироси в: Киносита, сс. 333–41.
[17] Роль Блита отчетливо очерчена в дневнике Киносита. Некоторые из придворных «связей» с победителями осуществлялись индивидами, ранее тесно связанными с военной и ультра–националистической деятельностью, а теперь занявшимися снабжением чиновников генерального штаба едой, выпивкой, женщинами и подарками, такими как мечи, традиционная японская одежда, жемчуг и фотокамеры. Двое таких манипуляторов закулисья, Андо Акира и Сути Ёсай, отмечены в дневниках императорского вице–дворецкого как члены «Клуба американских пуритан» с тесными и эффективными связями на верхних этажах ГРО; см.: Киносита, сс. 91–97, 352–55 и Ёсида Ютака, Сёва тэнно–но сюсэн си (Токио, «Иванами синсё», 1992), сс. 65–72.
[18] См: Creemers, pp. 121–32, в особенности “Henderson memo” на pp. 223–25; Woodard, pp. 250–68 (этот отчет основан на “Henderson memo” плюс нескольких интервью).
[19] Хотя японские источники ― и первичные, и вторичные ― с большими подробностями изображают процесс написания проекта, эти отчеты иногда противоречивы (а, иногда, в случае с воспоминаниями, намеренно затуманенны), поэтому с уверенностью восстановить весь ход истории невозможно. В дополнение к вышеуказанным источникам см. тщательное описание Мацуо Такаёси в: «Сётё тэнносэй–но сэйрицу ни цуйтэ–но обоэгаки», Сисо, апрель 1990, сс. 11–18; Такахаси Хироси и Судзуки Кунихико, Тэннокэ–но мисситати ― хироку: сэнрё то косицу (Токио, «Гэндай сюппанкай», 1981), сс. 81–84; Тогаси Дзюндзи, статья, воспроизведенная в Тэнно хякува, 2:199–210; отчет Маэда Тамон, приводимый там же, 2:211–26, а также в «Бунгэй сюндзю», ред., Бунгэй сюндзи ни миру сёва си (Токио, «Бунгэй сюндзюся», 1988), т. 2, сс. 18–25; Киносита, сс. 88–96.
[20] Английский текст записки Блита, воспроизведенный у Мацуо, сс. 13–14, содержит небольшие грамматические оштбки и поэтому, вероятно, не является точной копией.
[21] Уставная Клятва, полностью цитируемая в официальном переводе, главит: «(1) Совещательные собрания широкого масштаба должны проводиться, а все дела управления решаться общественным мнением. (2) Как высшие, так и низшие должны с единством цели решительно заниматься реализацией общественных мероприятий. (3) Все простолюдины, а не только слуги государства ― гражданские и военные, ― должны получить право осуществлять свои оправданные устремления. (4) Все злонамеренные практики прошлого должны быть устранены, а вся страна пребывать под общими правилами справедливости и равенства. (5) Мудрость и знания следует искать по всему миру, дабы обеспечить процветание Империи». Еще до этого важность Уставной Клятвы подчеркивалась неоднократно. На своей широко освещавшейся пресс–конференции 29 августа 1945 года новый премьер–министр принц Хигасикуни в завершении прочел все ее пять параграфов; запись этой пресс–конференции воспроизводится в: Хидака Рокуро, Сэнго сисо–но сюппацу (Токио, «Тикума сёбо», 1968), сс. 53–58.
[22] Тэнно хякува, 2:208, 218–220; Киносита, с. 89.
[23] Воспоминания императора в интервью для прессы от 23 августа 1977 года приводятся в: Такахаси Хироси, Хэйка, отадзунэ мосиагэмасу: кися кайкэн дзэнкироку то нингэн тэнно–но кисэки (Токио, «Бунсюн бунко», 1988), сс. 252–54. См., также, Такахаси в: Киносита, сс. 345–46.
[24] Киносита, с. 84; Маэда в: Тэнно хякува, 2:218; Woodard, pp. 253–54, 266..
[25] Лат. «до отвращения, до изжоги».
[26] Никто их тех, кто был тесно вовлечен в написание декларации, не думал, что она компрометирует позицию императора, и все были готовы спорить, что иностранцы просто не поняли того, как японцы воспринимают своего суверена. Он никогда не считался, утверждали они, «богом» в западном смысле. Это было верно, однако также и лицемерно. В историческом плане императоры (и императрицы, в более ранние времена) играли различные изменяющиеся роли: шаманов и отправителей сельскохозяйственных ритуалов в самые ранние века; служителей–лидеров на пике своей власти в VIII веке; арбитров в вопросах высокой культуры после этого, хотя на протяжении долгих веков феодализма императоры часто бывали безвластными, бедными, и с ними плохо обращались. Мифы, впервые записанные в хрониках VIII века Кодзики и Нихон сёки фиксируют прямое нисхождение императорской линии от богини солнца Аматэрасу, а придворные ритуалы навсегда увековечили священническую роль императоров. Церемонии восхождения на трон ясно показывают божественность отношений между богиней солнца и наследственным правителем, а императорские визиты в храм солнечной богини в Исэ или к могиле первого мифического «божественного» императора Дзимму (пра–правнука богини солнца) в Нара обставлялись как визиты поклонения божественным предкам императора. До середины XIX века обычные японцы относились к трону с безразличием, если вообще знали или думали о нем. За исклоючением небольшого количества интеллектуалов, более образованная элита также проявляла к нему мало интереса.
Все это изменилось в эпоху Мэйдзи (1868–1912) в ходе долгого правления деда императора Хирохито, так как именно в это время императорская система была творчески «реставрирована» в качестве центральной идеологической оси современного национализма. Под непосредственным руководством Ито Хиробуми, знаменитого государственного деятеля периода Мэйдзи, современная императорская система была создана как четкое японское противопоставление иудео–христианской традиции; мифические истории VIII века были восстановлены в качестве политического евангелия; Синто, до этого ― в значительной степени децентрализованное народное верование, было превращено в национальную религию, а около 120 тысяч святилищ были отданы под непосредственный контроль управления императорского двора. (См., например: Emiko Ohnuki–Tierney, “The Emperor of Japan as Deity (Kami)”, Ethnology 30.3 (1991): 199–215.) Что более важно, император Мэйдзи был провозглашен «проявленным божеством» (арахитогами или акицумиками), и для государственных деятелей Мэйдзи, лепивших эту новую фигуру для поклонения ― тщательно выискивая для нее модели на Западе ― эта формулировка совершенно определенно предназначалась в качестве аналога, сколь бы ни было неоднозначного, «Бога Вседержителя» иудео–христианской традиции. (См. Ohnuki–Tierney, 204; Woodard, р. 370.) Эти псевдорелигиозные формулировки были зафиксированы в Конституции Мэйдзи от 1890 года, объявлявшей императора «священным и неприкосновенным». Значение этого было разъяснено Ито Хиробуми в его четких «Комментариях», вышедших одновременно с опубликованием конституции:
Именно во время правления императора Хирохито теократический автораритаризм, заключенный в этих положениях Мэйдзи, стал полностью реализованным. Хирохито воспитывался в убеждении, что «суверенность» относится к государству (кокка сюкэн), и частным образом соглашался с той биологической аналогией, по которой сам он являлся высшим «органом» государства, лучше всего сравниваемым с мозгом (метафора, также использованная Ито в своих комментариях). Между своим восшествием на трон в 1926 году и окончанием войны, каковы бы ни были его личные чувства, но император Сёва с готовностью предавался ритуалам и обожествляющей риторике. Его преданные философы всерьез объясняли, что, в отличие от божественного права европейских королей или «мандата небес» в Китае, император сам являлся «небесным сувереном», его эдикты были «небесными мандатами» (ср.: Creemers, p. 118, цитирующего влиятельного философа Вацудзи Тэцуро). Его преданные чиновники отражали это в официальных текстах, становивщихся обязательным чтением, таких как Кокутай–но хонги («Основные принципы национальной политики»), изданные министерством образования в 1937 году. В них тщательно и скрупулезно разъяснялось, что император являлся божественным не в западном смысле всесильного и всеприсущего Бога, но, скорее, уникально по–японски:
Для каждого отдельного японца это означало что–то свое, однако все прекрасно понимали, что «Сын Неба» (Тэнси или Тэнси–сама) не просто правит, но и трансцендентен. В соответствии с Законом о сохранении мира от 1925 года, когда Хирохито являлся регентом при своем умственно неполноценном отце, считалось принижением величества отрицать сверхъестественность императора. Те, кто это допускал, попадали в тюрьму, и император, выражавший свое мнение по многим поводам, ни разу не сказал ни слова против этого. Во время Второй Мировой войны многие японцы ― адвентисты Седьмого Дня и Священные Христиане были арестованы за отказ признать, что император отличался от обычных людей. На секретном заседании кабинета в 1942 году премьер–министр Тодзё Хидэки серьезно замечал, что «император есть божественный правитель ... а мы, сколько бы ни старались в качестве министров, являемся не более, чем людьми» (цит. у Large, p. 140). В соответствии с формой императорской риторики, его заявление от 15 августа формально называлось сэйдан, буквально «священное решение» окончить войну.
Высокопоставленные чиновники, ведшие кампанию за защиту императора Хирохито и «сохранение национальной политики», в значительной степени представляли собой про–западных «умеренных», которыми восторгались такие американские и британские знаменитости, как Джозеф Грев и Джордж Сэнсом. Все без исключения, они считали императора трансцендентным существом. Сигэмицу Мамору, узнав (находясь в тюрьме), что императора не будут судить за военные преступления, радостно воскликнул: «Нет ничего плохого для японцев поклоняться императору как живому ками!» (Тэнно хякува, 2:130). Премьер–министр Сидэхара Кидзюро почтительно говорил о «священном характере» (синкаку) своего суверена в ходе написания документа, отрицающего его божественность (Woodard, р. 254; этот термин, собственно, появляется в раннем переводе текста Блита как то, что император, предположительно, отрицает).
[27] Киносита, сс. 89–91; Тэнно хякува 2:202.
[28] Мацуо, с. 17.
[29] New York Times, January 2, 1946. О Маккартуре см.: Government Section, Supreme Commander Allied Powers, Polotical Reoriantation of
[30] Тэнно хякува, 2:224.
[31] Касэ Хидэаки, Тэннокэ–но татакаи (Токио, «Синтёся», 1975), с. 207.
[32] Новогоднее стихотворение императора от 1947–го хорошо выражает образ восстановления. Вот оно: «Дневной рассвет подает надежды / Городу Мито. / Звуки молотка / Отчетливо слышны». Затем, приветствуя 1948 год, император Хирохито вернулся к практически тому же образу и посланию, что содержались в его первом послекапитуляционном стихотворении. По этому случаю были опубликованы две поэмы императора. В одной описывалась сосна на морском берегу, противостоящая свирепым ветрам всех четырех времен года. В другом говорилось о том, как учиться у вечнозеленой сосны в одиноком саду, которая не меняет своего цвета даже в зимнем опустении.
Императорское «объявление о своей человечности» далеко не сразу положило конец некоторым общественным моментам, тесно связанным с насаждением поклонения императору довоенной образовательной системой. Лишь 6 апреля 1946 года, например, министерство образования издало директиву о том, что поклонение императорскому портрету, висевшему в школьных святилищах, более не являлось обязательным; сами святилища не были упразднены до июля. И лишь 29 сентября 1946 года министерство приняло решение запретить чтение императорского Рескрипта об образовании от 1890 года во время школьных церемоний. Даже после этого подразумевалось, что сам документ ― составлявший суть и ядро морали, выводимой из особы императора ― все еще может изучаться в классах, поскольку он содержал «слова истины, а не оттого, что исходил от императора». См. секретный отчет Госдепартамента озаглавленный «Прогресс в сфере образования в Японии с момента капитуляции», 9 декабря 1946, сс. 27–28.