До капитуляции Японии ее император являлся сердцем и душой идеологической индоктринации. Каждый солдат отправлялся на войну, имея в кармане Сэндзинкун («Полевой устав»), начинавшийся следующим предложением: «Поле боя есть место, где Императорская Армия, действующая по приказу Императора, проявляет свой истинный характер, побеждая, когда атакует, выигрывая, когда бы она ни участвовала в боях, ради распространения Пути Императора вдаль и вширь, дабы враги с почитанием взирали на августейшие добродетели Его Величества». В Синмин–но мити («Пути подданного»), важном трактате, опубликованном за четыре месяца до нападения на Перл Харбор, правительственные идеологи подробно останавливались на прямом происхождении императора от богини солнца Аматэрасу и характеризовали национальную политику как «теократию», при которой «путь подданного есть беззаветная преданность Императору и поддержка Императорского Трона, возникшего одновременно с появлением неба и земли». Сыновняя почтительность и преданность являлись основными добродетелями имперского государства, и Синмин–но мити категорически отвергал «индивидуализм, либерализм, утилитаризм и материализм», подвергавшие эти добродетели опасности. Император Хирохито был священным и неприкосновенным. Ведомая им война была святой. Воплощаемые им добродетели ― уникальными и неизменными[1].
Как оказалось, Хирохито был также гибким и покладистым, сумевшим по воле небес ― и, в особенности, генерала Маккартура ― остаться в живых и процветать, тогда как вокруг него его преданных подданных обвиняли, выгоняли, судили за военные преступления и даже казнили. Роль императора в японской агрессии никогда серьезно не исследовалась. Американцы отсоветовали ему признавать даже свою моральную ответственность за репрессии и жестокости, творившиеся от его имени и с его благословения. Когда члены императорского окружения подняли тему возможности его отречения, оккупационное командование выступило категорически против. Именно оккупационные власти решили не просто отделить императора от его священной войны, но вновь утвердить его в качестве центральной фигуры новой демократии.
Политические и идеологические последствия этой магической трансформации были колоссальными. Законность трактовалась произвольно. Серьезное отношение к вопросу об ответственности за военные действия отвергалось: если высшее административное и духовное руководство нации не несло никакой ответственности за недавние события, с какой стати было ожидать от обычных подданных какой–либо само–рефлексии? В послевоенном политическом сознании царила неразбериха. Хотя новая конституция, разработанная штабом оккупационных сил, переопределила статус императора как «символ государства и единства нации, устанавливающий свою позицию согласно воле народа, обладающего суверенной властью», сохранение трона и новая мифологизация персональности Хирохито ― два отдельных момента, которые, тем не менее, обычно объединяются ― серьезно компрометировали эту народную суверенность. Наследственная привилегия была подтверждена суверенным «символом», остававшимся, одновременно, высшей эмблемой патриархальной авторитарности. Несмотря на то, что в древности правили и императрицы, победители позволили монархии сохранить ее современные традиции, согласно которым на трон могли вступать лишь мужчины. Вдобавок, император оставался воплощением предполагавшейся расовой чистоты, а равно и культурной гомогенности.
С этой перспективы «единство нации» выглядело всего лишь как новое перефразирование старой идеологии «семейного государства». Гармония и иерархичность были оценены выше соревновательности и индивидуальности, и новый символ–император продолжал воплощать изобретение XIX–XX веков: идентичность расы «Ямато», исключавшей для корейцев, формозцев, китайцев и европейцев ― чужаков любого иного этнического происхождения ― возможность стать «японцами». Несмотря на формальное разделение религии и государства, император остался верховным служителем местного синтоистского верования, отправляющим эзотерические ритуалы при дворце и отчитывающимся перед своими божественными предками в великом храме Исэ. Все это сохраняло его в качестве высшего образа генетической исключительности и кровного национализма, воплощения воображаемой вневременной сущности, которая делала японцев отличными от других народов и культур, ― и высшими в отношениях с ними.
Практика фиксирования текущего времени в соответствии с годами правления суверена была также оставлена неизменной (данная «традиция» ведет начало лишь с середины XIX–го века), поэтому «эра Сёва», нававшаяся с момента вступления Хирохито на трон в 1926 году продолжалась ненарушенной, в качестве календарной декларации фундаментальной связи с прошлым[2]. Эра Сёва продолжалась до 1989 года, когда «явленное божество» довоенных идеологов наконец отошло в мир иной в возрасте восьмидесяти девяти лет. По японской системе счисления, император умер в 64–м году Сёва, а период оккупации (Сёва 20 ― Сёва 27) представлялся лишь незначительным периодом его правления. Для консерваторов это был прекрасный способ принижения значения эпохи поражения, и до конца своих дней сам император неоднократно подчеркивал, что в японской системе ценностей не произошло никаких изменений[3].
Харизма института императорской власти была поистине потрясающей. Даже коммунисты спотыкались, хромали и выставляли себя дураками, когда речь заходила об императоре. И все же трон ― и, безусловно, сам Хирохито ― был крайне уязвим во времена сразу после поражения Японии. За свою жизнь японская элита была свидетельницей крушения многих великих и казавшихся могучими монархий по всему миру, что обычно происходило на волне военных действий. Внутри страны «ниспровергателей» подстрекали к тому, чтобы открыто насмехаться над императором. Среди победивших союзных стран голоса призывавших к осуждению Хирохито в качестве военного преступника раздавались достаточно громко и непрерывно. Даже иностранные защитники института императорской власти, подобно бывшему послу Джозефу Греву, были уверены, что в конечном счете император никак не сможет избежать ответственности за подписание объявления войны. Через несколько месяцев после капитуляции Грев все еще считал, что «Хирохито придется уйти»[4]. Многие из близких советников императора опасались, что так оно и произойдет, и почти весь 1946 год основные усилия правительства были направлены на сохранение не только «национальной сущности», но и самого священного суверена.
В своих мемуарах Ёсида Сигэру восхвалял Маккартура как «великого благодетеля» своей страны, имея в виду не дар демократии (в отношении которой у Ёсида были большие сомнения), но сохранение верховным командующим трона и защиту его августейшего восседателя во время беспрецедентной опасности[5]. Ёсида был прав: влияние генерального командования оккупационными силами в этой сфере было решающим. В ретроспективном рассмотрении, оно было также вполне предсказуемым, поскольку аргументация, определявшая политику командующего в отношении императора, была уже определена до капитуляции.
Специалисты–психологи в команде Маккартура в период боев были, естественно, заняты конкретными целями военного характера, а не послевоенным планированием. Тем не менее, их предложения для ускорения капитуляции японских сил на театре боевых действий и подрыва морали на островах основывались на анализе поведенческих моделей противника, оставшихся неизменными и после его поражения. Некоторые из персонала, занимавшегося такими исследованиями во время войны, последовали за Маккартуром в Токио и продолжали работать в качестве его советников по вопросам, касавшимся трона.
Среди них никто не был столь же влиятельным, как бригадный генерал Боннер Ф. Феллерз, военный секретарь Маккартура и руководитель операций по психологической войне. Феллер зубы съел на анализе японской психологии, еще занимаясь в Академии командования и генерального штаба в Форте Ливенворт в звании армейского капитана в 1934–35 годах. Там он подготовил пророческое исследование, озаглавленное «Психология японского солдата», остававшееся для него дорогим всю жизнь. В этом исследовании Феллерз предвидел войну между США и Японией еще за четыре года до ее начала и даже предсказал применение самоубийственной тактики камикадзэ, когда положение в войне станет ухудшаться. Его привлекали преданность и воинская дисциплина японцев, прежде всего из–за резкого контраста с процентом американских дезертиров во время Первой Мировой войны. «По методам мышления, ― делал он вывод, ― сегодня японцы и американцы разнятся так, как если бы они жили в различных мирах, разделенные сотнями световых лет». Японцы, отмечал он между прочим, считают западную демократию явлением «временного характера». Летом 1944 года, когда командование Маккартура стало всерьез рассматривать возможности японской капитуляции, Феллерз написал «Ответы Японии», отчет, представлявший собой пересмотренный вариант его «Психологии» и использовавшийся для обучение разведперсонала союзников. В дополнение, Феллерз продолжал раздавать свою старую работу военным знакомым. «Я бы и сегодня ни строчки там не изменил», ― говорил он одному из них в 1944 году[6].
Несмотря на то, что он получал колоссальный объем как «сырого», так и обработанного разведывательного материала, включавшего захваченные документы, письма и дневники, собранные с тел погибших, переводы газетных статей и радиопередач, записи допросов пленных, не говоря уже об отчетах от различных разведывательных служб, Феллерз в значительной мере полагался на уже существовавшие публикации на английском языке. Собственно, как он сам заявлял, «самой лучшей книгой, когда–либо написанной о японской психологии», являлся классический труд Лафкадио Хёрна «Япония ― попытка интерпретации», опубликованный на переломе веков[7]. У того психологического профиля, который Феллерз и его сотрудники вывели из этих различных внутренних и открытых источников, было, по крайней мере, одно достоинство ― последовательность. Как это случалось с большинством официальных документов, если какое–либо наблюдение было хотя бы однажды положено на бумагу людьми Маккартура, оно имело тенденцию повторяться в последующих отчетах. От этого повторения ранние и не вполне конкретные наблюдения очень скоро приобретали ауру святого писания.
К середине 1944 года Феллерз сформулировал свой взгляд на роль императора в словах, которые по сути более не изменятся никогда. Политика Маккартура в отношении японского трона совершенно очевидно не вела свое происхождение ни от какого серьезного исследования реальной ситуации в Японии после поражения, но, скорее, от этого анализа военных лет, который он получил от любителей–психологов и антропологов, входивших в его команду. Самые ранние проекты его позднейших заявлений и инициатив можно обнаружить в тех рекомендациях, которые подготовил Феллерз и его люди.
В качестве основного момента специалисты по пропаганде в штабе Маккартура соблюдали правило военного периода: не провоцировать противника нападками на императора[8]. Это соответствовало общей военной политике США, которая запрещала не только военные операции против мест, связанных с императорским присутствием, но даже словесные принижения императора Хирохито. Хотя заявленной причиной подобной сдержанности было то, что японцы относятся к своему суверену с религиозным благоговением и будут более склонны драться до смерти, если он подвергнется нападению, существовали и иные соображения. Как отмечалось во внутреннем докладе Отдела Стратегических Служб (ОСС) в июле 1944 года, «желательность уничтожения нынешнего императора сомнительна; вполне возможно, что лично он склоняется к позиции более умеренной фракции и может позднее стать полезным агентом влияния»[9].
Подобно ОСС и иным разведывательным подразделениям, командование Маккартура верило в то, что император являлся ключевым моментом не только для капитуляции, но также и для послевоенных изменений. Задача, как ее формулировали Феллерз и его люди, состояла в том, чтобы «вбить клин» между военным руководством и императором (воспринимавшимся совокупно со своими подданными), убеждая японцев в том, что «гангстеры–милитаристы» не просто обманули их, но также предали их свящанного руководителя. Иными словами, западные пропагандисты были готовы преобразовать императорский образ, представив его отдельным от политики, которую имперская Япония проводила от его имени, под его эгидой и активном содействии на протяжении почти двух десятилетий.
В один из моментов Феллерз прямо признал, что «в качестве императора и признанного главы государства Хирохито не может уклониться от обвинения в военных преступлениях. Он ― полноценная часть, а также инициатор войны на Тихом океане»[10]. Однако в заключении своего «Ответа Японии» он писал в совершенно ином ключе. Император, подчеркивал он, будет незаменим не только для обеспечения капитуляции продолжающих сопротивление сил противника, но также в качестве духовного ядра мирного по своему характеру послевоенного правительства, которое, как предполагалось, будет создано из представителей консервативной элиты старшего поколения, включая титулованных особ высшей аристократии, контролировавших страну до того момента, когда верх взяли военные. Это заключение стоит процитировать полностью, поскольку год и несколько миллионов смертей спустя эти наблюдения были вновь извлечены Феллерзом на свет, чтобы помочь Маккартуру оправдать сохранение не только трона, но и самого Хирохито:
Это почтительное отношение к благотоворному императорскому потенциалу и в сущности тоталитарному «духовному» контролю над японской психикой станет основным принципом послевоенной политики. Весной 1945 года команда Маккартура провела в Маниле встречу американского и британского персонала, занимавшегося психологической войной. К тому времени Феллерз и его сотрудники составили краткий перечень «правил поведения японцев», представленных союзникам в виде «мантры из 15 слов»: «комплекс неполноценности, легковерие, регламентированное мышление, тенденция к искажению услышанного, драматизация собственного положения, сильное чувство ответственности, сверх–агрессивность, жестокость, отсутствие гибкости, традиция самоуничтожения, предрассудки, стремление к "сохранению лица", сильная эмоциональность, привязанность к дому и семье, почитание императора»[12]. Конференция в Маниле не поднимала вопрос об императоре как таковом, однако среди предлагавшихся пропагандистских лозунгов был такой: «Вернуть императора народу!» Была утверждена политика «вбивания клина», как и идея использования императора «для достижения наших целей» в «должное время». Один из офицеров военно–морской разведки Великобритании на полном серьезе предположил, что атаки камикадзэ можно предотвратить, изобразив на бортах кораблей сил союзников портрет императора[13]. Можно только предполагать изумление, которое вызвал бы подобный вид армады (а также то, как это отображалось бы в прессе дома), однако само предложение хорошо иллюстрирует ту степень, до которой проблема императора занимала этих людей.
Самое эмоциональное мнение относительно фигуры императора выразил полковник Сидней Машбир, глава большого Союзного Отдела Переводов (СОП), один из наиболее доверенных приближенных Феллерза. Согласно записи его довольно непоследовательного устного выступления (изобилующего поянительными замечаниями), Машбир заявил, что «было бы верхом неосмотрительности убить императора, являющегося всего лишь продуктом 2500 лет биологической не–божественности (при всех межродственных скрещениях). Невозможно устранить от этих людей их императора (являющегося только частью семейной системы почитания предков), точно так же, как нельзя убрать главу ― бога Иисуса и оставить само христианство». Отвечая на вопрос, Машбир подчеркнул необходимость «реально полагаться на их слепую подчиненность императору»[14]. Топорность, с которой участникам встречи в Маниле говорилось, что «плотно скроенная западная логика не соответствует японской психологии» и что японцы абсолютно неспособны постичь демократию американского толка, в ретроспективе просто поражает. В одной из бумаг с грифом «секретно», розданных по этому случаю Феллерзом, это выражалось в следующих недвусмысленных словах:
За месяц до капитуляции Японии Психологический отдел при командовании Маккартура имел возможность применить тактику «вбивания клина» непосредственно на японских островах с помощью радиопередач на коротких волнах. Полковник Машбир сыграл основную роль в разработке и передаче серии программ на японском языке, и его подход был туп до оскорбительности. «Милитаристов» и «военную клику» унижали и поносили за то, что те нарушили «священную клятву», данную императору, и «ввергли страну в катастрофу», а также за то, что они «позволили подобным несчастьям пасть на императорское государство». Машбир задавал риторический вопрос: «Служили ли японские офицеры императору с полной преданностью, которая ожидалась от воина?» Миссией союзников являлось «изгнать демона милитаристской клики, повелевающей японским народом», дабы дать возможность императору вновь отвечать чаяниям своих подданных. (Передачи Машбира иногда звучали так, как если бы он ходатайствовал о должности во внутреннем императорском кругу.)[16]
Восприятие Японии у Феллерза было более отполированным и утонченным, нежели у его подчиненного. В личном письме, написанном после окончания войны, он признавался, что «любит Японию с 1922 года». Для американского офицера такое чувство было трудно сохранить за время войны на Тихом океане, что подтверждается реакцией Феллерза на ужасы боевых действий. Когда в январе 1945 года один армейский капитан информировал его, что американские солдаты на поле боя обычно убивали японцев, пытавшихся сдаться в плен, Феллерз посетовал на это по довольно прагматичным причинам. Поскольку американцы сбрасывали листовки, в которых японцев призывали сдаваться, он считал «делом национальной гордости придерживаться своего слова, в особенности в отношении врага. Более того, нам нужны пленные, так как они готовы говорить, а, как вы знаете, разум спасает жизни». Однако, когда речь шла о массированных бомбардировках японских городов, его неодобрение этого было полным. Во внутреннем циркуляре от 17 июня 1945 года Феллерз описывал это как «одно из самых безжалостных и варварских в истории убийств не–воюющих лиц»[17]. По мере того, как война в Азии приближалась к своему неминуемому исходу, он прямо и открыто стал характеризовать ее как войну расовую. «Война в Европе была одновременно политической и социальной, ― писал он за неделю до капитуляции Японии, тогда как «война на Тихом океане ― расовой». В своих планах на мирное время он настоятельно подчеркивал необходимость признания того, что «положения белого человека, как господина на Дальнем Востоке, более не существует». «Американская позиция на Дальнем Востоке не может основываться на теории белого превосходства, ― настаивал он. ― Восточного человека следует поставить на один уровень с нашими людьми... Нельзя допускать никаких табу по расовым причинам»[18].
У Феллерза были личные связи с высокопоставленными японцами, самой близкой из которых являлся брак его кузины Гвен с дипломатом Тэрасаки Хидэнари. Сразу после поражения Тэрасаки был прикомандирован к императорскому двору и работал на связи как с Феллерзом, так и с другими офицерами Штаба Оккупационных Сил (ШОС), сделав немалый вклад с достижение согласия между придворными кругами и высшим эшелоном оккупационного командования. У Маккартура не было таких личных связей, однако его долгое пребывание еще до Перл Харбор в качестве полевого командующего на Филиппинах также убедило его в том, что Азия является важнейшим местом для будущего глобального баланса влияний, и потому для западных людей необходимо устранять неравенство, существовавшее в прошлом. Одновременно, из–за того, что это видение существовало бок о бок с его убеждением в том, что Азия является отсталой в культурном и политическом отношении и что «восточное сознание» в массе привыкло склоняться перед властями, Маккартур воспринимал как само собой разумеющееся, что народам Дальнего Востока еще только предстояло быть введенными в новую эру такими авторитетными фигурами, как он сам. В отнрошении поражения Японии, этот взгляд естественным образом приводил к мысли о существовании потенциально двойной власти с использованием императора.
Маккартур стал приверженцем «политики вбивания клина» задолго до того, как был назначен главой союзных оккупационных сил. Роджер Эгеберг, его личный врач и, иногда, доверенное лицо, вспоминал, как в мае 1945 года в Маниле генерал ткнул пальцем ему в грудь и «сказал, что желает мира для того, чтобы принести в Японию демократию. Далее, он считал императора пленником Тодзё и военачальников, был уверен, что те действительно несут ответственность за войну и что Хирохито может стать инструментом для кардинального изменения структуры японского правительства». В день бомбардировки Хиросимы 6 августа (однако еще до того, как известия об этом дошли до него), на закрытой пресс-конференции Маккартур описывал императора как «номинального главу [государства], но все же не совсем марионетку». Находясь в Маниле и готовясь к своей новой должности в Японии, он сказал полковнику Машбиру: «У меня нет никакого желания когда–либо унижать достоинство [императора] в глазах его подданных, поскольку через него будет возможно сформировать совершенно упорядоченное правительство», добавив, что хотел бы, чтобы император один раз нанес ему визит, когда он устроится в Японии, ― это приглашение Машбир передал японцам через день после церемонии подписания акта о капитуляции на борту «Миссури»[19].
Трансляция императорского объявления о капитуляции явилась знаком к началу спектакля, приведшим в движение грандиозную хореографическую стратегию двора и правительства, направленную на «сохранение национальной сущности». Семь часов спустя премьер–министр Судзуки Кантаро информировал население по радио, что «Его Величество принял священное решение прекратить войну, дабы спасти людей и сделать вклад в благосостояние и мирную жизнь человечества. Прославленная сила милосердной добродетельности Его Величества сама по себе является защитой национальной сущности». Престарелый адмирал в отставке говорил далее, что весь народ «приносит искренние извинения императору», подразумевая, что извиняются за неспособность победить. «При любых обстоятельствах ― будем ли мы жить или умрем ― наша роль как подданных состоит в служении императорскому делу, которое столь же вечно, как сама земля»[20].
Главные темы новой императорской драмы выражались в подобных ранних заявлениях. В то время, как императора изображали в качестве великодушного миротворца, его подданные в целом должны были принять на себя ответственность, причем не за рост милитаризма и агрессивности, но за неспособность выиграть священную войну. Японская нация теперь делилась на императора с одной стороны и всех прочих ― с другой; что же касается ответственности за поражение, то теперь самые низкостоящие подданные вдруг сравнялись с самыми высокопоставленными чиновниками, увешанными орденами и лентами. Когда речь зашла о том, кто же виноват, старая гвардия поспешила предаться самой чистой форме демократии, какую только можно было представить.
Общественные фигуры повторяли эти тезисы непрестанно на протяжении двух недель до прибытия Маккартура, и им вторили средства массовой информации. Идее коллективной (но не императорской) вины было дано концентрированное выражение 28 августа на пресс–конференции, когда сменивший Судзуки на посту премьера принц Хигасикуни Нарухико объявил, что «покаяние ста миллионов» является необходимым первым шагом к восстановлению нации. Обращаясь к открывавшейся 88–й сессии императорского парламента 4 сентября, Хигасикуни расточал хвалы императору за то, что он открыл путь «к укреплению вечного мира ради спасения людей от тягостей жизни». «Мы глубоко сожалеем, ― восклицал премьер–министр, ― что причинили Ему столько беспокойства»[21]. Пришелец с другой планеты, услышавший эти речи, вполне мог бы подумать, что император Хирохито взошел на трон в августе 1945 года, как раз вовремя, чтобы закончить ужасную войну, и что никакие иные чувства, кроме этого, не имели значения.
Министр иностранных дел Сигэмицу Мамору, подписавший документы о капитуляции от имени императора и правительства, безупречно послужил своему суверену в тяжелые дни конца августа, последовавшие за появлением в стране победителей. Перед американцами он восхвалял внутренне присущий императору пацифизм и ― точно так же, как это делал Феллерз в своих отчетах военного периода ― предупреждал о революционных волнениях, которые могут последовать за любой попыткой уничтожить трон. Одновременно, он предлагал императору продуманные советы относительно того, как вести себя в неизбежной ситуации перемен. В ходе долгой аудиенции 1 сентября Сигэмицу прочел меморандум «От Вашего преданного слуги Сигэмицу», представлявший собой японский вариант стратегии «вбивания клина».
Требования Потсдамского заявления были гибкими, убеждал он императора, и не содержали ничего, что могло бы препятствовать реконструкции Японии. Ошибки недавнего прошлого были допущены потому, что идентичность императорского сердца и народных сердец была потеряна после периода Мэйдзи, когда милитаристам удалось втиснуться между сувереном и его подданными. Истинный «японский дух», в сути своей ― демократичный, включал уважение к фундаментальным правам человека, равно как и к свободе мыслей, религий и самовыражения. Демократизация, требуемая Потсдамской декларацией, реализуется, когда императорские мысли и желания его подданных объединятся вновь. «Империи» следует вступить на путь демократических реформ с еще большим рвением, чем это было в предыдущий период Мэйдзи. На следующий день Сигэмицу написал два эмоциональных стихотворения о собственной роли преданного подданного. В одном из них он говорил о себе как о щите трона. В другом он предвидел тот день, когда нация вновь станет столь процветающей, что люди станут вспоминать его имя с презрением, ― предположительно, как принадлежавшее лицу, на которое выпала унизительная обязанность подписать документ о капитуляции[22].
У всего этого была просто невозможная аура, как если бы антидемократическая риторика «Пути подданного», вырывавшаяся из уст преданных слуг императора еще только вчера, являлась не более, чем словесной оговоркой. Если бы Сигэмицу проявил такую безрассудную храбрость всего за месяц до этого и открыто объявил, что национальная сущность являлась совместимой с демократией западного толка, вероятнее всего, его упрятали бы в тюрьму (или в психиатрическое заведение); скорее всего, император встретил бы его исчезновение молчанием, точно так же, как он относился к репрессиям в отношении прочих критиков политики и ортодоксии, провозглашавшихся от его имени. Однако, в новых обстоятельствах, сложившихся после поражения, император выразил согласие с наблюдениями своего министра и отметил их у себя в памяти для использования в будущем.
Свое новое намерение служить щитом трона Сигэмицу начал реализовывать уже 3 сентября, когда сообщил тезисы об императорской невиновности и о милитиаристском заговоре непосредственно генералу Маккартуру в ходе приватной встречи. Главной целью министра иностранных дел в этот момент было убедить верховного командующего оставить планы прямого руководства страной через посредство военного правительства. На протяжении всей истории, говорил он генералу, «наши императоры всегда были абсолютно миролюбивыми», и император Хирохито не являлся исключением. Он противился этой войне, всегда настойчиво искал мира и сыграл решающую роль в прекращении военных действий. Сигэмицу подчеркивал, что император понимал условия Потсдамской декларации и был полностью готов их поддержать. К тому же, ему «абсолютно поклонялись» всего его подданные. Из этого следовало, что для Верховного командования союзнических сил (ВКСС) наиболее простым способом реализации потсдамских положений было работать косвенно, «через посредство японского правительства, направляемого императором»[23].
После того, как Сигэмицу изложил свое мнение, Маккартур немедленно принял его аргументацию и, когда министр еще находился в его офисе, отдал приказ отменить прямое военное управление. (Сигэмицу не знал, что верховный командующий уже получил инструкции Вашингтона, санкционировавшие косвенное управление.) Это было началом коллективной кампании бывших высокопоставленных чиновников и военных по «консультированию» оккупационных властей и убеждению их в невовлеченности императора в военную политику вплоть до того момента, когда ― как гласит знаменитая история ― он вмешался, чтобы разрушить союз шести военных руководителей и гражданских министров, составлявших высший военный совет, и бросить свой решающий голос в пользу капитуляции. В свою очередь, сотрудники Маккартура активно побуждали императорское окружение отшлифовывать образ принципиально мирного суверена[24].
Впоследствии Сигэмицу был осужден как военный преступник «класса А», признан виновным в проведении дипломатической политики, поощрявшей японскую агрессию и приговорен к тюремному заключению; щитом своего суверена он послужил до конца.
Император Сёва не был красноречив; он никогда не вращался в обществе настолько, чтобы быть способным вести даже обычный разговор. Он был умен, но не выказывал ни малейших признаков занятия саморефлексией. Его образование в качестве наследника престола было строгим и жестким, вероятно, в особенности из–за того, что его отец, император Тайсё был умственно неполноценен. Он редко, если когда–либо вообще, сомневался в себе, однако одновременно не выказывал и чрезмерной самоуверенности. Он был скрупулезно, почти маниакально внимателен к деталям. Нет никаких свидетельств тому, что до поражения он хотя бы в какой–то степени интересовался «демократией», за исключением восприятия ее как некой опасности, которая может выйти из–под контроля. С другой стороны, существует более, чем достаточно, подтверждений тому, что он прагматично следовал тенденциям, превалировавшим в то или иное время. Иногда, как до, так и после войны, он брал на себя инициативу в вопросах политики.
Отсутствие самоанализа в отношении войны проявилось в редком коротком письме, написанном им 9 сентября своему старшему сыну, наследному принцу Акихито, которому тогда исполнилось 12 лет. Можно было ожидать, что посланное в такое время сообщение будет не только практичным, но и философским. В традиционном японском эпистолярном жанре отмечались прецеденты такого рода, однако император не стал этим заниматься. Его письмо сыну было загадочным и сухим. Как и многие официальные церемонии того периода, оно говорило не о войне как таковой, но о «причинах поражения». В этом самом приватном жанре общения, в тот чрезвычайный момент император подчеркивал неумелость своих военных советников и ни разу не упоминал о демократических идеалах, о которых столь ревностно проповедовал Сигэмицу.
Япония проиграла войну, объяснял Хирохито, потому что «наш народ» воспринимал американцев и англичан слишком легковесно. Военные переоценили дух, отрицая науку. Если императору Мэйдзи повезло с великими генералами и адмиралами, то японские военачальники его времени были неспособны охватить взглядом картину крупного масштаба. Они знали, как наступать, но не знали правил отступления. Если бы война продолжилась, делал вывод император, он бы не смог защитить «три священные инсигнии» (императорские зеркало, меч и драгоценность), а большинство из его подданных погибло бы. Таким образом, сдерживая слезы, он принял поражение, «чтобы сохранить зерна нашего народа»[25].
Может показаться странным, что император решил вспомнить свои суверенные регалии одновременно с критикой нерациональности военных, однако он также говорил о них, принимая тяжелое решение о капитуляции, и вновь сделает это следующей весной, диктуя придворным помощникам описание собственной версии возникновения войны. Похоже, превозносимые зеркало меч и другоценность занимали Хирохито не просто как символы легитимности и величия, но как священные объекты, в соответствии с мифами об основании нации восходившие к божественному первоначалу императорской линии. Регалии олицетворяли собой дух Японии в самом утонченном смысле, и можно предположить, что их упоминание, вместе с неловкой фразой о «зернах нашего народа», стало тем способом, которым император выражал свое убеждение в наследовании священного помазания. Никогда, даже в своем знаменитом заявлении о «человеческом происхождении», сделанном четыре месяца спустя, император Хирохито не отказывался от своего мифологической связи с богиней солнца Аматэрасу[26].
В другом редком приватном документе того времени ― дневнике наследного принца, мы обнаруживаем еще более таинственное (и занимательное) упоминание того, как поражение объяснялось в придворных кругах. Вскоре после выступления по радио его отца, Акихито послушно записал, что Япония проиграла войну по двум основным причинам: материальная отсталось, в особенности в науке, и индивидуальный эгоизм. Один на один японец был сильнее американца, откровенно замечал молодой наследник престола, однако американцы превозмогали, когда работали в команде. Таким образом, ключ к будущему лежал в развитии научного потенциала и обучении гармоничной жизни всей нации, как это сделали американцы. Вот вам и культуроведческие эскапады об эгоистичных западниках и коллективистах–японцах![27]
Письмо императора и дневник наследника были частными документами, на протяжении многих лет остававшимися неизвестными широкой публике. С другой стороны, широкомасштабная кампания по «вбиванию клиньев», демонизации военных, превращению императора в пацифиста и построению императорской демократии была в сущности публичной. И японцы, и американцы использовали СМИ для продвижения своих принципиально схожих позиций. Например, 21 сентября Маккартур сказал в интервью «Юнайтед Пресс», что сохранение императоской системы дало в результате «сбережение неисчислимых жизней, денег и времени»[28]. Три дня спустя газета «Нью–Йорк Таймз» опубликовала на своей первой полосе под заголовком «В своем интервью Хирохито возгалает вину за внезапное нападение на Тодзё; заявляет, что теперь он против войны» беспрецедентное «интервью» с императором, основанное главным образом на письменных ответах на заранее отосланные вопросы. Из этих ответов самым значительным, текст которого составлялся Сигэмицу в министерстве иностранных дел, стало утверждение императора, «что он не имел намерения использовать свой рескрипт так, как сделал это Хидэки Тодзё, когда Япония произвела внезапное нападение на Перл Харбор». Он сказал, что «ожидал от Тодзё объявления войны в обычной формальной манере, в случае необходимости». В сопроводительной статье цитировалось высказывание Кидо Коити, самого близкого императорского советника, утверждавшего, что «Хирохито ничего не знал заранее о нападении на Перл Харбор, узнав об этом позже из сообщения дворцового радио»[29].
Конечно, это был камуфляжем, однако озвученным именно так, как хотели слышать авторы теории «вбивания клина» в штабе Маккартура. Секретный доклад, направленный хитроумному заместителю управляющего двором Киносйта Митио несколько недель спустя, показывает, насколько в действительсти обманчивым были эти ответы. Написавший его военный атташе делал вывод: «Очевидно, что, в качестве правителя он (император) несет ответственность за войну своего государства, если только это не робот». Если говорить о начале военных действий, отмечал атташе, то ответственность суверена подтверждают факты прекрасного понимания процесса подготовки к войне и отдачи соответствующих приказов касательно отправки флота, содержания его миссии, решения отозвать флот, если дипломатические переговоры в последнюю минуту завершатся успешно, и времени начала операции.
Император не ожидал лишь того, чего не мог предусмотреть никто, включая Тодзё: что атака на Перл Харбор начнется до того, как правительство США получит ноту из японского посольства в Вашингтоне, извещающую о формальном разрыве всех отношений. Ее не доставили вовремя из–за абсурдной человеческой оплошности: посольский сотрудник слишком долго печатал текст. Помимо этого непредвиденного поворота дел, который, безусловно, придал внезапной атаке особо «предательский» облик, Хирохито был полностью в курсе стратегии нападения на Перл Харбор, вплоть до причин выбора воскресенья («дня отдыха») для внезапной атаки. В абсолютном противоречии с впечатлением, созданным широко цитировавшимся «интервью» в «Таймз», он подписал декларацию войны с полным осознанием намерений военных[30].
Как, однако, оказалось, часть бюрократии еще не избрала стратегии спасения императора, в особенности, что примечательно, ― в Министерстве внутренних дел, которое ― уже через шесть недель после капитуляции и месяц спустя прибытие американцев ― все еще контролировало полицию и осуществляло цензуру. Когда высказывания императора для «Таймз» 29 сентября были напечатаны в японской прессе, чиновники Министерства попытались конфисковать эти оскорбительные выпуски. Они противились публикациям в собственных СМИ на тему Перл Харбор не на том основании, что они были лживыми, но оттого, что ниже достоинства императора было указывать на своих отдельных подданных и создавать мишени для общественной критики. Ответственные чиновники использовали для этого случая слово «неподходящие» (мадзуй).
В такой обстановке вся страна вдруг увидела Фотографию ― самое знаменитое визуальное изображение за весь оккупационный период, появившееся в тех же газетах. Оно затмило статьи с императорским «интервью», привело в смятение цензоров Министерства внутренних дел (поистине, проклятый день для сторожевых псов) и стало дополнительной причиной попытки остановить печатные станки. Фотография, на которой изображались император и Маккартур, стоявщие рядом в помещении резиденции генерала, не оставляла ни малейшего сомнения в том, кто там главный. Верховный командующий в рубашке цвета хаки с открытым воротником и без медалей, держал себя совершенно обыденно, руки на поясе, локти слегка разведены. Он высится над императором, одервенело застывшим слева от него в своем полном утреннем облачении. Даже разница в их возрасте подтверждала генеральское старшинство. В то время Маккартуру исполнилось шестьдесят пять, и император, которому было сорок четыре, вполне годился ему в сыновья.
Идея этой встречи, произошедшей 27 сентября, приписывается Ёсида Сигэру. С другой стороны, полковник Машбир заявлял, что передал приглашение Окадзаки Кадзуо в Министерство иностранных дел на следующий день после церемонии подписания акта о капитуляции[31]. Как бы то ни было, сама мысль сфотографироваться принадлежит Маккартуру, и его решение обнародовать ее демонстрирует искусство человека, долгое время в своей карьере занимавщегося пи–аром. Фото наглядно и для всех утверждало превосходство Маккартура и, одновременно, демонстрировало, что он принимает императора. В качестве непредвиденных премиальных, ВКСС смогло также пресечь попытку Министерства внутренних дел цензурировать газеты, поместившие изображение, превратив, таким образом, этот случай в подтверждение намерения защищать свободу прессы.
Всего в тот раз было сделано три фотографии. Две не получились, так как снимаемые были не готовы к работе камеры (на одной у Маккартура закрыты глаза, а у императора открыт рот; на второй рот императора вновь открыт). Наша интерпретация неотразимых событий основывается иногда на подобных тонких моментах максимально допустимых отклонений. Отъявленные роялисты, подобные цензорам из Министерства внутренних дел, немедленно увидели в опубликованном фото возмутительный пример принижения Его Величества. Практически во всех смыслах иконография изображения ― высота фигур, позы, возраст и расположение ― помещала императора на второстепенный план. Такая интерпретация ситуации была верной, однако ей недоставало воображения. Часто говорится, что эта фотография зафиксировала момент, когда большинству японцев стало окончательно ясно, что они побеждены и всем заправляют американцы. В то же время ― и это упустили цензоры и перевозбудившиеся супер–патриоты ― она четко демонстрировала, что ВКСС радушно принимает императора и готово постоять за него[32].
Встреча была организована без особой помпы и прошла не в офисе Маккартура, но в его личной резиденции в здании бывшего американского посольства. Император прибыл ровно в десять в своем «Роллс–Ройсе» индивидуальной сборки, официально одетый в визитку и в цилиндре, неожиданно ― в сопровождении нескольких машин с дворцовой охраной и придворными. С американской стороны его прибытию были свидетелями лишь несколько человек, среди них Феллерз и любитель пышных представлений Кабуки Фобион Боуэрз. Как описывал событие последний, в начальных репликах этой первой встречи двух императорских особ было что–то от комических опер Гилберта и Салливана, если не от Кабуки. Феллерз и Боуэрз отдали императору честь, а Его Величество поклонился и пожал им руки. Затем Боуэрз взял у Хирохито цилиндр, что, похоже, взволновало суверена, который, что вполне понятно, вполне допускал, что у него могут отобрать и все остальное.
В этот момент на сцену ворвался Маккартур, «говоря громогласным голосом, как бы из полированного золота, повергавшего в дрожь всех, слышавших его: "Добро пожаловать, добро пожаловать, сэр!"» Впервые Боуэрз слышал, как Маккартур обращается к кому–либо со словом «сэр». Верховный командующий протянул императору руку, а тот в тот же момент поклонился, да так низко, что рукопожатие произошло выше его головы. Затем Маккартур быстро провел императора внутрь в сопровождении одного придворного переводчика Окумура Кацудзо, оставив Феллерза и Боуэрза в беспомощных попытках отыскать общую тему для разговора с придворными из сопровождения. Боуэрз вспомнил о Кабуки, но позже говорил, что с тем же успехом разговор мог вестись и о родео. Когда Феллерз упомянул о том, что служил атташе при дворе короля Фарука в Египте, и рассказал об охоте на уток на берегах Нила, один из дворцовых управляющих спросил, не желает ли он поохотиться на уток на территории дворца, ― случайный момент в разговоре, позже вызвавший непрекращавшийся поток приглашений офицерам штаба верховного командования принять участие «в императорской охоте на уток»[33].
Генерал и император провели вместе около сорока минут, и в принципе обе стороны договорились сохранять в секрете детали своего разговора. Они встречались еще десять раз, и в каждом случае превалировала политика официальной секретности. Со стороны Маккартура не было сделано никаких стенографий, а записи японских переводчиков ― за тремя исключениями ― никогда не публиковались[34]. Таким образом, ВКСС по сути продлило жизнь «хризантемовому занавесу», окружавшему трон, даже усилив его таинственность и непроницаемость. Собственно, в последовавшие месяцы оккупационные власти еще плотнее закутали этот занавес, отказавшись разрешить серьезное расследование степени ответственности императора за войну и даже подвергнуть его допросам касательно событий, за которые его преданных подданных должны были привлечь к суду.
Такая секретность позволила обеим сторонам обнародовать специально созданные версии того, что же в действительности происходило в ходе знаменательной встречи 27 сентября. Маккартур продолжал использовать этот случай для приукрашивания образа императора как «первого джентельмена Японии». Он рассказал своим помощникам, что Хирохито предложил взять на себя ответственность за войну, а позже представил то же самое героическое повествование читателям в своих мемуарах[35]. Японцы, со своей стороны, через несколько дней обратились в публике по параллельному маршруту. Представитель Министерства внутренних дел, искусно отвоевывая утерянные было позиции, заявил, что Маккартур «произвел великолепное впечатление» на императора, который, в свою очередь, объявил, что пока «удовлетворен» действиями оккупационных сил. Далее, представитель подчеркнул, что генерал Маккартур «выразил мнение, что беспрепятственный процесс оккупации проходил, в действительности, благодаря императорскому руководству». Все это должным образом было перепечатано в западной прессе и ни разу не опровергалось штабом верховного командования[36].
Как и многие из повествований Маккартура, это его заявление о том, что император добровольно предложил взять на себя ответственность за развязывание войны, являлось в лучшем случае творчески орнаментированной версией того, что было сказано в действительности. Три десятителтия спустя подробные записи Окумура, императорского переводчика, сделанные сразу после беседы, увидели свет. В целом они подтверждают событийную версию Министерства внутренних дел. В этой реконструкции конфиденциальных событий император ни разу не предлагает взять на себя ответственность за войну, тогда как верховный командующий предстает почти раболепным подданным, потрясенным близостью к «Его Величеству» и чрезвычайно осмотрительным в своих замечаниях.
На остновании транскрипции Окумура трудно сказать, кто кому давал аудиенцию, хотя Маккартур, безусловно, говорил большую часть встречи. После нескольких вводных любезностей генерал увлекся длинным монологом об ужасах современной войны, столь явно продемонстрированных атомными бомбами. Затем, почти эхом вторя строкам императорского рескрипта, он похвалил Хирохито за его «великое и правильное решение» прекратить военные действия и освободить свой народ от безмерных страданий. Явно комментируя призывы общественного мнения всего мира осудить императора как военного преступника, генерал посетовал далее на «ненависть и жажду мести» у людей, никогда не бывавших на войне, в особенности упомянув многочисленные «прискорбные» призывы к этому в американской, британской и китайской прессе.
В этот момент, по записям Окумура, император вмешался, чтобы заявить, что он желал избежать войны и сожалеет о ее возникновении. Маккартур воспользовался случаем и сказал, что высоко ценит стремление императора к миру, понимает, сколь трудно ему было пытаться вести общество в одном направлении, тогда как оно упрямо двигалось в другом. Лишь история может рассудить двух людей, торжественно заметил он, причем через много времени после их смерти, ― безусловно, ободряющий комментарий, учитывая опасения в придворных кругах, что Хирохито будут судить немедленно, покуда он еще жив. Император вновь заговорил. Безусловно, заявил он, он сам и его подданные глубоко осознают факт поражения, и он намерен сделать все, что в его силах, для исполнения положений Потсдамской декларации, помогая одновременно выстроить новую Японию на мирных основах.
Так оно и шло: верховный командующий расточал похвалы главнокомандующему и получал в ответ заверения в сотрудничестве. Маккартур похвалил «августейшие достоинства» (миицу в записи Окумура) императора, проявившиеся в дисциплине, с которой был исполнен его приказ сложить оружие. Это, сказал он, должно серьезно помочь императору в достижении стоящих перед ним целей. «Нечего и говорить, ― цитировал Окумура Маккартура, ― что никто не знает Японию и ее народ так, как вы». Генерал сообщил императору, что любые советы, которые тот передаст через своих управляющих или чиновников по собственному выбору, будут приветствоваться и заверил, что подобные сношения останутся конфиденциальными. Затронув еще несколько тем, император откланялся, выразив надежду, что будет иметь еще много возможностей встретиться с Маккартуром. Верховный командующий, в свою очередь, сказал, что увидеться с императором было для него большой честью.
Как сообщают нам источники, перед этой встречей Хирохито был напряжен и неуверен в себе. Боуэрз заметил, что по прибытию он дрожал (подобное же наблюдение сделал за день до этого интервьюер из «Нью–Йорк Таймз»). От генерала же он вышел в приподнятом настроении, явно успокоенный и уверенный, ― и на то были реальные причины. Император немедленно сообщил Кидо Коити о комплиментах, сделанных ему Маккартуром, и Кидо ощутил громадное облегчение. Как он замечал позднее, если бы этой встречи не произошло, защищать императора от обвинений в военных преступлениях было бы чрезвычайно трудно. На следующий день императрица послала госпоже Маккартур букет паучьих хризантем, смешанных с лилиями из дворцового сада. Еще через неделю Маккартуры получили от императорской четы инкрустированную золотом элегантную лакированную шкатулку для письменных принадлежностей[37].
Если бы придворные знали о переговорах на высшем уровне в штабе верховного командования, они пришли бы в восторг, так как между их надеждами и намерениями ВКСС было мало принципиальных различий. Уже 1 октября Маккартур получил через Феллерза короткую записку, в которой абсолютно ясно говорилось, что ВКСС не было заинтересовано в серьезном расследовании действительной роли Хирохито в войне, предпринятой от его имени. В записке подразумевалось как «факт», что император не действовал по свободной воле, подписывая декларацию с объявлением войны; что у него были «недостаточные сведения об истинном положении вещей»; что он рисковал своей жизнью, стремясь объявить капитуляцию. Записка предлагала составленные несколько суконным языком «Выводы» из одного предложения: «Если обман, запугивание или лишение свободы, соответствующие отрицательным намерениям, смогут быть положительно определены императором, его не сможет осудить юрисдикция демократического суда». Записка завершалась следующими «Рекомендациями»:
На следующий день генерал Феллерз подготовил для личного пользования Маккартуром длинный меморандум, в котором в детальных подробностях разъяснялось, почему являлось необходимым отсортировать подобные облегчающие «факты». Документ Феллерза был написан еще до директивы ВКСС о «гражданских свободах», до того, как в Японии стали проводиться свободные дискуссии, до того, как политических заключенных выпустили из тюрем, до того, как самые базисные положения о «военной ответственности» были ясно сформулированы, до того, как были серьезно исследованы тенденции в общественных настроениях, до того, как японцы вообще получили право свободно произносить такие фразы как «суверенитет народа». Приведем его текст полностью:
Решимость ВКСС спасти и использовать императора была твердой. Самой насущной и срочной задачей было создание максимально функционального императорского облика.
В то время подобная постановка вопроса могла привести в уныние, учитывая громкий хор враждебных голосов со стороны общественного мнения из лагеря союзников. ВКСС не питало никаких иллюзий относительно глубины озлобленности к императору и в самих Соединенных Штатах. Если многие планировщики в Вашингтоне склонялись к оценке императора, как фигуры с «пустой» харизмой, которую легко можно было использовать как для войны, так и для мира, то массовое мнение выказывало мало терпимости к подобным идеям. Опрос общественного мнения, проведенного агентством «Гэллап» за шесть недель до окончания войны, показал, что 70% американцев выступали за казнь или максимально суровое наказание для императора. Сенат присоединился к этим призывам 18 сентября, и 16 октября Объединенный совет начальников штабов прислал Маккартуру инструкцию «немедленно приступить к сбору всех имеющихся свидетельств ответственности Хирохито за нарушение Японией международных законов и его участия в подобных действиях». Официальная политика в отношении реформирования императорского института или его возможного упразднения оставалась полностью неопределенной вплоть до конца 1945 года. Одновременно, создание многонациональной Комиссии по Дальнему Востоку, чье утверждение в качестве комитета советников при оккупационных властях было отложено до начала 1946 года, создало возможность проведения скоординированной кампании против трона со стороны таких его недавних противников, как Китай, Австралия, Филиппины и Советский Союз. Пристально следившие за этими действиями оккупационные власти в Токио ощущали понятное чувство необходимости немедленного изменения императорского имиджа, до того, как их действиями станут управлять извне[40].
В такой атмосфере Феллерз и другие не колеблясь высказывали в частном порядке слова ободрения и давали советы роялистам. Где–то в конце октября Феллерз зашел так далеко, что напомнил одному японскому генералу, имевшему серьезные связи, что проблема императорской ответственности за нападение на Перл Харбор все еще оставалась «наиболее важным и критическим» моментом для американской стороны, настоятельно попросив его выработать качественную линию «общей защиты» императора, которая помогла бы Маккартуру переубедить общественное мнение в Соединенных Штатах и других странах. Было ясно, сообщал этот источник генеральному секретарю кабинета, что «и Маккартур, и Феллерз испытывают очень теплые чувства к Его Величеству» и «думают над тем, как разрешить эту проблему без неприятностей для императора». Если бы подобные конфиденциальные советы, касающиеся манипулирования историческими документами, стали в то время известны, это вызвало бы скандал[41].
В последующие месяцы роялисты и их американские сторонники исполняли некий неуклюжий совместный танец, стараясь защитить и использовать императора, иногда ― под разную музыку, и частенько сбиваясь с ноги. Все же, в конечном счете их сотрудничество в переодевании императора в новые одежды оказалось исключительно эффективным, обеспечив его личную безопасность и переопределив значение трона в качестве центра новой демократии. В процессе этого культивировались поразительные отношения открытой дружественности между придворными кругами и высшими эшелонами оккупационных кластей. В этом инициативу взяло на себя Управление императорского двора, быстро открыв для себя любовь американцев к аристократической помпе и пышному великолепию. Высокопоставленным чиновникам регулярно направлялись приглашения участвовать в придворных раутах. Вечеринки с гейшами стали обычным явлением для элиты средней руки, однако для высшего класса времяпровождение было предельно рафинированным: ловля светлячков, любование цветущей вишней в императорских парках, поиски ростков молодого бамбука, наблюдение за дворцовыми чемпионатами по традиционному фехтованию на мечах и, временами, даже охота на кабанов. Ничто, однако, так не ценилось, как быть приглашенным на утиную охоту. Первое подобное приглашение было сделано где–то двадцати служащим штаба верховного командующего 4 ноября, и в последующие годы еженедельно проводилось по два, а иногда и по три таких охотничьих выезда. Сам генерал Маккартур ни разу не принял участие ни в этом, ни в каких–либо иных подобных мероприятиях, однако его жена и молодой сын Артур занимались этим с удовольствием. Точно так же радовались жизни председатель Токийского трибунала по военным преступлениям и верховный прокурор с американской стороны, в то время занимавшиеся осуждением и вынесением смертных приговоров самым преданным императорским слугам[42].
Императорская утиная охота ничем не напоминала западную, когда диких птиц, срывавшихся с гнезд, бьют из дробовиков. Гости собирались на территории императорских угодий, гле диких уток, чирков и другие виды птиц прикармливали в узких траншеях, куда в виде приманки насыпали рис. Их приветствовал дворцовый управляющий, передававший короткое послание от императора, и вкратце рассказывал о том, как ловить птиц. Каждому охотнику выдавалась большая сеть, похожая на те, что используются при ловле форели, а затем они ожидали в укрытии, покуда ловчий не подавал сигнала двигаться к каналу, заполненному кормящимися утками. Гости ловили в сети всполошившихся птиц, когда те пытались взлететь, потом собирались и переходили к другой траншее.
Как позже описывал это развлечение один американский генерал, «четверо или пятеро из нас бегали с обеих сторон траншеи с высоко поднятыми сетями, когда утки пытали взлететь прямо вертикально. Мы со свистом резко бросали на них сети, и обычно птица в них попадала. Мой рекорд составил 60% попаданий, что приемлемо по любым меркам». На тех уток, которым удалось ускользнуть, иногда охотились с помощью соколов, ― вполне элегантный монаршеский штрих. После того, как все броски были сделаны, гостей проводили в стоящее неподалеку здание, где они рассаживались по–японски за низкими столиками и пили сакэ. Императорские повара помогали им поджаривать утиное филе на маленьких угольных очагах хибати[43].
Для многих офицеров и высших гражданских чиновников из лагеря союзников утиная охота становилась единственным памятным моментом их единоразовой причастности к аристократической жизни в иноземной стране. В таких случаях они могли ожидать получения небольшого подарка, орнаментированного императорским гербом в виде шестнадцатилепестковой хризантемы. Пока американская пресса хихикала и выражала восторги по поводу «американизации» Японии, японцы спокойно и умело японизировали американцев.
Все это было частью реализации планов по завоеванию победителей.
[1] Сэндзинкун был выпущен для всех солдат в январе 1941 года; приведенная цитата взята из официального перевода, раздававшегося японскими военными на Филиппинах. Официальный перевод Синмин–но мити включен в приложение к: Otto B. Tolischus,
[2] Правительство объявило 5 декабря 1946 года, что система названия эры правления (нэнго) не будет изменена; см.: «Коданся», ред., Сёва: ниман нити–но дзэнкироку (Токио, «Коданся», 1989), т. 7, с. 324.
[3] См., например, Такахаси Хироси, Хэйка, отадзунэ мосиагэмасу: кися кайкэн дзэнкироку то нингэн тэнно–но кисэки (Токио, «Бунсюн бунко», 1989), сс. 212, 217.
[4] Комментарии Грева из письма, датированного 25 октября 1945 года, цитируются более полно в: Masanori Nakamura, The Japanese Monarchy: Ambassador Joseph Grew and the Making of the “Symbol Emperor System”, 1931–1991 (Armonk, N.Y.” M.E.Sharpe, 1992), p. 85.
[5] John W. Dower, Empire and Aftermath: Yoshida Shigeru and the Japanese Experience, 1878–1954 (
[6] При отсутствии особого указания, цитируемые здесь бумаги Феллерза (Bonner F. Fellers) хранятся в Hoover Institute of War and Peace at
[7] Официальное письмо Феллера, датированное 31 декабря 1944 года; коробка 3 в бумагах Феллерза.
[8] “Psychological Warfare Against
[9] Office of Strategic Services, Research and Analysis Branch, R & A No. 2395, “Objective H” (July 28, 1944). Фотокопия этой короткой записки (из Национального Архива США, Дипломатического отдела) находится в архиве Министерства финансов Японии.
[10] Fellers, “Basic Military Plan for Psychological Warfare Against
[11] Fellers, “Answers to Japan”, pp.22–23/
[12] Fellers, “Basic Military Plan for Psychological Warfare Against Japan, with appendices and minutes of the Conference on Psychological Warfare Against Japan”, Manila, May 7–8, 1945, pp. 2–3, 7–10, 14; box 4 в бумагах Феллерза. Более ранний вариант этой «мантры» из десяти слов см. в бумагах ОСС “Basic Military Plan for Psychological Warfare in the Southwest Pacific Theater”, датированных June 9, 1943. См., также, доработанный 2 августа 1944 года «Базисный план». (Многие из этих документов содержатся в коробке 1 “U.S. Army Forces in the Pacific, Psychological Warfare Branch” в Hoover Institution).
[13] Fellers, “Basic Military Plan for Psychological Warfare Against
[14] Fellers, “Basic Military Plan”. Феллерз считал Машбира одним из своих трех «самых выдающихся авторитетов по японской психологии и языку»; см. его письмо от 19 декабря 1944 года в коробке 3 бумаг Феллерза. Эксцентрическое описание, данное Машбиром его взглядам и деятельности, представлено в: Sidney Forrester Mashbir, I Was an American Spy (New York: Vantage, 1953).
[15] Fellers, “Basic Military Plan for Psychological Warfare Against
[16] Англоязычные версии этих радиопередач, осуществлявшихся между 19 июля и 12 августа, представлены в: Mashbir, pp. 354–68.
[17] Замечания о любви к Японии и об убийстве японцев, пытавшихся сдаться в плен, находятся среди бумаг Боннера Феллерза в: MacArthur Memorial, Norfolk, Va. RG 44a, коробка 4, папка 23; коробка 1, папка 5 и коробка 6, папка 9. Меморандум Феллерза с критикой бомбардировок Японии находится в коробке 3 бумаг Феллерза в Институте Гувера.
[18] Меморандум Феллерза от 7 августа 1945 года в коробке 1 в: “U.S. Army Forces in the Pacific, Psychological Warfare Branch,” Hoover Institution.
[19] Robert O.Egeberg, “How Hirohito Kept His Throne,” Washington Post, February 19, 1989; также цитируется у: Stephen S. Large, Emperor Hirohito & Showa Japan: A Political Biography (London and New York: Routledge, 1992), pp. 135–36. D. Clayton James, The Years of McArthur (Boston: Houghton Mifflin, 1975), vol. 2, pp. 773–74. Mashbir, pp. 308, 333. В конце января 1946 года британский дипломат и эксперт по Японии Джордж Сэнсом конфиденциально сообщил Маккартуру, что император «с самого начала и до конца являлся марионеткой», совершеннейшим "Чарли Маккарти", который ни начинал, ни заканчивал войну» (имелась в виду чрезвычайно популярная кукла–чревовещатель из американской радиопередачи Эдгар Берген и Чарли Маккарти); см.: Roger Buckley, “Britan and the Emperor: The Foreign Office and Constitutional Reform in
[20] Цит. в: Herbert P. Biz, “The Showa Emperor’s "Monologue" and the Problem of War Responsibility”, Journal of Japanese Studies 18.2 (1992): 302. Это ценное эссе написано на основании многих японских материалов, опубликованных после смерти императора Хирохито в 1989 году.
[21] Цит. в: Okubo Genji, The Problem of the Emperor System in Postwar Japan (Tokyo: Nihon Taiheiyo Mondai Chosakai, 1948), p. 9; см. также: Bix, p. 303.
[22] Комментарии Сигэмицу перепечатаны в: Цуруми Сюнскэ и Накагава Роппэй, ред., Тэнно хякува (Токио, «Тикума сётэн», 1989), т. 2, сс. 27–29; далее это отличное собрание матариалов по императору цитируется как Тэнно хякува.
[23] Тэнно хякува, 2:33–37.
[24] Такая гораздо более амбициозная роль императора, игравшаяся вплоть до финальных моментов войны, описана у: Herbert Bix, “Japan’s Delayed Surrender: A Reinterpretation”, Diplomatic History 19.2 (Spring 1995): 197–225.
[25] Тэнно хякува, 2:39–40.
[26] Об императоской одержимости своими регалиями см.: Тэрасаки Хидэнари и Марико Тэрасаки Миллер, ред., Сёва тэнно докухакуроку ― Тэрасаки Хидэнари гоёгакари никки (Токио, «Бунгэй сюндзюся», 1991), с. 126; также: Фудзивара Акира, Авая Кэнтаро, Ёсида Ютака и Ямада Акира, Сёва тэнно "докухакуроку" (Токио, «Оцуки сётэн», 1991), сс. 16–17.
[27] Киносйта Митио, Соккин нисси (Тоаио, «Бунгэй сюндзюся», 1990), сс. 48–49. Книга Киносйта представляет собой бесценный дневник–журнал заместителя дворцового управляющего.
[28]
[29] New York Times, September 22, 1945; Тэнно хякува, 2:47. Фрэнк Клакхон, репортер «Таймы», десять минут говорил с императором через переводчика, соблюдая основное правило «не задавать вопросов» в ходе этой беспрецедентной личной встречи.
[30] Киносйта, с. 34. Киносйта записал этот отчет в своем дневнике 8 ноября. См., также: Фудзивара Акира, «Тосуйкэн–но тэнно» в Киндай тэнносэй–но кэнкю II, ред. Тояма Сигэки (Токио, «Иванами сётэн», 1987), с. 219. Собственно, тот факт, что император Хирохито одобрил окончательное решение начать войну против союзнических государств и знал о плане нападения на Перл Харбор, открыто отображался в японской прессе; см., например, Асахи симбун, 9 и 27 октября 1945.
[31] Тэнно хякува, 2:42–44; Машбир, с. 333; Мацуо Такаёси, «Сётё тэнносэй–но сэйрицу ни цуйтэ–но обоэгаки», Сисо, апрель 1990, с. 8. См., также, язвительное описание Мацуо этой первой встречи императора и верховного командующего: «Сёва тэнно ― Маккаса гэнсуй дай–иккай кайкэн», Кёто дайгаку бунгакубу кэнкю киё 29 (март 1990): 37–94.
[32] Сигэмицу в Тэнно хякува, 2:47. Пример того, как встреча и фотография стали символом окончательной капитуляции и поражения см. в: Ватанабэ Киёси, Кудакарэта ками: ару фукуинхэй–но сюки (Токио, «Асахи сэнсё», 1983), с. 32.
[33] Faubion Bowers, “The Day the General Blinked”, New York Times, September 30, 1988. См., также, интервью с Боуэрзом в японскоязычной Йомиури симбун и в англоязычной Daily Yomiuri, October 27, 1988.
[34] Японское Управление императорского двора и МИД бдительно следили за сохранением в секрете записей, сделанных японскими переводчиками в ходе 11–ти встреч Маккартура с Хирохито. См.: Хата Икухико, «Тэнно–но синсё», Бунгэй сюндзю, октябрь 1978, сс. 381–82. Тем не менее, японские записи встреч 27 сентября 1945 года (обсуждаемой ниже), 15 октября 1946 года и 6 мая 1947 года были рассекречены и опубликованы.
[35] Bowers, “The Day the General Blinked”; Douglas MacArthur, Reminiscences (New York: McGraw–Hill, 1964), p. 288.
[36] New York Times, October 2, 1945.
[37] Записи Окумура воспроизведены у: Кодзима Нобору, «Тэнно то амэрика то тайхэйё сэнсо», Бунгэй сюндзю, ноябрь 1975, сс. 115–19. Ответы императора см. в: Кидо Коити, Кидо Коити никки (Токио, «Токё дайгаку сюппанся»), т. 2, с. 1237; также: Мацуо (апрель 1990), с. 10.
[38] Записка от 1 октября, подготовленная Джоном Андертоном, включена в бумаги Феллерза в мемориальном музее Маккартура; см.: RG 44a, box 1, folder 1.
[39] Меморандум Феллерза главнокомандующему от 2 октября 1945 года, хранится в коробке 3 бумаг Феллерза в Гуверовском институте. Он также воспроизведен в кн.: William P. Woodard, The Allied Occupation of
[40] Международное общественное мнение в отношении императора суммировано в кн.: Kiyoko Takeda, The Dual Image of the Japanese Emperor (
[41] Ота Кэнъити, ред., Цугита Дайдзабуро никки (Окаяма–си; «Санъё симбунся», 1991), с. 118; цит. в: Biх (1992), p. 329–30. Этим офицером императорской армии был генерал–лейтенент Харагути Хацутаро, а сам эпизод оставался неизвестным до того, как дневник тогдашнего генерального секретаря кабинета Цугита Дайдзабуро был опубликован после смерти императора Сёва. См. также: Herbert P. Bix, “Emperor Hirohito’s War”, History Today 41 (December 1991)” 18.
[42] Такахаси Хироси и Судзуки Кунихико, Тэннокэ–но мисситати; сэнрё то кисицу (Токио, «Гэндайси сюппанкай», 19812), сс. 48–53.
[43] Wm. C. Chase, Front Line General: The Commands of Maj. Gem. Wm. C. Chase: An Autobiography (Houston: Pacesetter Press, 1975), p. 146–47. Отличные фотографии этого процесса напечатаны в статье “Imperial Duck Hunt”, Life, January 7, 1946, pp. 96–98.
