Посол Отт был оповещен об аресте Зорге представителем японского внешнеполитического ведомства в субботний полдень. В краткой записке говорилось, что Рихард Зорге арестован «по подозрению в шпионаже» вместе с другим лицом германской национальности, Максом Клаузеном. Отт был поражен этими действиями японской полиции. Несомненно, в его представлении это был «типичный случай японской шпиономании и истерии». Его первой мыслью было, что они обнаружили, как Зорге передавал в германское посольство секретную информацию о японско-американских переговорах.
Он не исключал также возможности интриг анти-германских элементов среди бюрократов. Новый премьер-министр Тодзё Хидэки, чей кабинет был приведен к присяге в то воскресенье, твердо стоял за союз Оси, однако новый министр иностранных дел Того Сигэнори внушал определенные подозрения. Посольство располагало информацией, что Того не симпатизировал нацистской Германии и что на его взгляды оказывала серьезное влияние родившаяся в Германии жена еврейского происхождения Эдита. Отт не вполне понимал, кто стоит за арестом его друга. Он знал только, что произошла ужасная ошибка.
«Зорге — шпион? И на какую страну? Что за чепуха (Gewasch)! Я за этого человека руку в огонь положу!» — говорил Отт собравшимся вокруг него. Вечером в воскресенье Отт переговорил с Хайнрихом Лоем, генеральным менеджером компании “Agfa Japan”, служившим Ortsgruppenfuhrer’ом токийского региона нацистской организации в Японии. Лой выразил то же негодование и удивление, что и посол. Зорге был несколько легкомысленен, даже груб в отношении нацистских персоналий, однако считался вполне достойным, чтобы быть назначенным на пост руководителя региональной группы в 1937 году.
Несколько месяцев спустя, когда японские власти объявили, что Зорге предъявлены обвинения как советскому шпиону, Лой был вынужден признать с нескрываемым восхищением, что тот умело обвел его вокруг пальца:
«Я лично знал Зорге долгое время, однако это известие поразило меня, сделав очевидным, что он значительно отличался от других людей. Обычно те, кого ты давно знаешь, в определенных случаях проговариваются. В особенности, когда кто-то пьет как бочка, что было в случае Зорге, можно ожидать, что он проявит свою истинную суть за рюмкой. Однако Зорге ни разу не дал ни малейшего намека на то, кем является в действительности. Учитывая то, что он смог скрывать свою идентичность вплоть до последнего момента, я вынужден признать, что он был исключительным человеком» (ГС 1–102).
Эрвин Викерт, молодой атташе по вопросам радиосвязи, узнал о новостях в воскресенье на станции Симбаси. Дождь перестал, и он с друзьями собирались провести экскурсию в Камакура, чтобы сфотографировать огромного бронзового Будду. Его друг Фриц Кордт, пресс-атташе германской миссии в Шанхае, прибыл на станцию с опозданием, задыхающийся и возбужденный. «Зорге арестован! Говорят, что он шпион!» — сообщил он.
Викерт лишился дара речи. Он решил, что это — очередная утка тайной полиции, которая видела под каждым татами ползающих шпионов. Что они могут сделать с Зорге? Он вспомнил случай с Джимми Коксом, корреспондентом агентства Рейтер, арестованным по обвинению в шпионаже и умершим в ходе допросов в кэмпэйтай (военной полиции). Однако Викерт был уверен, что посол предпримет все, что было в его силах, для выяснения дела и освобождения Зорге[25].
Больше всех была расстроена Хельма Отт. Дни напролет она изливала свой гнев на японцев и пилила мужа, чтобы тот заявил протест в самых сильных выражениях. Это было все, что тот мог сделать, дабы предупредить ее попытку взять штурмом министерство иностранных дел с требованием о немедленном освобождении Зорге.
В отчете военной разведки США следующим образом суммирована реакция большинства, имевших касательство к этому делу:
«Арест Зорге явился величайшим потрясением для его близких друзей, посла Отта и главы отделения гестапо полковника Йозеф Майзингера. Они продолжали уверять себя, что японцы устроили очередное дутое представление, чем всегда славились, и изо всех сил старались вызволить своего друга из тюрьмы. Оставался беспокоящий вопрос: если, по какой-то случайности, примерный нацист Зорге в действительности являлся советским шпионом, то что станет с двумя высокопоставленными нацистскими чиновниками, верившими ему так долго и так много доверявшими?»[26]
Небольшая группа немцев, сразу же узнавших об аресте Зорге, с горячностью кляла японцев. В воскресенье разгневанные немецкие корреспонденты поспешили в посольство чтобы обсудить текст коллективной жалобы с Рудольфом Вайзе, главой германского бюро новостей.
Все они пришли к выводу, что Зорге оскорбил власти своими критическими статьями и теперь платит цену за свою прямолинейность. Вайзе составил жесткое заявление об абсолютной политической надежности Зорге и его личной незапятнанности, которую подписали все корреспонденты. День или два спустя они уже стали думать, что несколько поспешили и не проверили сперва факты. А что, если за обвинениями действительно что-то стояло? Таинственным путем заявление исчезло до того, как быть переданным германским властям.
В понедельник по приказу Отта советник Эрих Кордт передал в МИД протест. Во вторник 23 октября посол отослал в Берлин первое сообщение об аресте двух германских подданных.
Японская публика оставалась в неведении относительно раскрытия опасной шпионской сети. Контролировавшаяся правительством пресса не передавала ничего об арестах. Посол поделился новостями с немногими избранными членами германской колонии. Разговоры о случившемся запрещались приказом грозного полковника гестапо Йозефа Майзингера. Будучи спрошенным о Зорге, сотрудники посольства должны были отвечать, что он «отсутствует».
С самого начала Отт должен был понимать, что, если по какой-то игре случая его доверенный друг действительно является советским шпионом, то его карьере конец. Вместо того, чтобы смотреть реальности в лицо, он продолжал настаивать, что все случившееся является какой-то гротескной ошибкой. Он хотел в это верить и цеплялся за иллюзии даже годы спустя, когда осела пыль.
§ Несколько недель Эта недоумевала насчет внезапного исчезновения Зорге. «Я постоянно думала о Зорге, считая, что он в Шанхае или в Берлине», — писала она позже. В посольстве ей ничего не сказали. На концерте 29 октября Отты казались веселыми и беззаботными. Наконец, 15 ноября Эта набралась храбрости и спросила, где он. Со злым удовлетворением, Хельма ответила, что заводящий знакомство с Зорге должен быть готов к его внезапному отъезду на недели или на годы[27].
Прошел еще один месяц, прежде чем она узнала ужасную правду. Источником ее стала подруга Оттов госпожа Араки. «Страшно, правда, все, что произошло с Зорге?» — сообщила милая сплетница и принялась вываливать все, что знала: Зорге находится в тюрьме Сугамо, он передавал Сталину секретную информацию, которую получал от Оттов, он признался в шпионаже на русских, он работал вместе с японцами, американцами и коммунистами других национальностей.
Эта была потрясена. Она знала, что за шпионаж полагается смертный приговор. Пошлют ли они человека, которого она любила, на эшафот? Она спросила госпожу Араки, можно ли что-то сделать? «Ничего. Никто не может сделать ничего. Ему придется отсидеть долгий срок. Конечно же, они не повесят белого человека». Она добавила: «В любом случае, ни слова никому. Всем немцам строжайше запрещено говорить об этом!»
Лили Абегг, агрессивный журналист из Frankfurter Zeitung, освещавший азиатские события, не тратил ни минуты, чтобы успеть занять место токийского корреспондента, и чернил имя Зорге. Он был заносчив, хвастлив, невоспитан и неуравновешен. «Вот подождите, выйдет он из тюрьмы и начнет кричать, что нам тут всем жилось легче, чем ему. А уж как он будет гордиться приобретенным опытом!» — говорил Лили Эте через два месяца после ареста. Разгневанная, Эта заявила, что это самый благородный и бескорыстный человек из тех, кого она знает.
§ Допросы Рихарда Зорге начались в воскресенье 19 октября в 9 часов утра. Ответственным был 34-летний прокурор Ёсикава Мицусада, способный и амбициозный выдвиженец Накамура Тонэо, начальника отдела по пресечению идеологических диверсий Токийского областного суда.
Главной и срочной целью Ёсикава было получение признания. Давление было сильным. Посол Отт требовал немедленной встречи с Зорге, и отдел расследований желал получить признание перед этой встречей, разрешенной премьер-министром Тодзё. Существовали опасения, что задержание этого немца с хорошими связями может развиться в серьезный дипломатический инцидент. Япония не могла рисковать охлаждением отношений со своим союзником по Оси в то время, когда конфликт с США стал неизбежным.
Годы спустя Ёсикава так вспоминал о самом драматическом эпизоде в своей карьере: «Политическое и дипломатическое давление было крайне сильным, а госпожа Отт подняла большой шум. Мне нужно было срочно выяснить истину. После смены кабинета, когда к власти пришел Тодзё, мы, к счастью, могли держать дело Зорге в тайне»[28].
Однако Зорге не поддавался. Он заявлял о своей преданности Третьему Рейху, от которого получал заработную плату, и нацистской партии. Он признал только, что иногда получал конфиденциальную информацию для посла, советником которого являлся. Поэтому все обвинения в его адрес были возмутительны!
«Я нацист!» — настаивал он.
«Перестаньте лгать! Вы коммунист, а не нацист. Я предлагаю вам немедленно признаться!» — говорил Ёсикава.
«Я нацист. Я требую, чтобы вы немедленно связались с послом Оттом. Он сможет все разъяснить».
Ёсикава был абсолютно уверен в том, что видит перед собой шпиона. Вопрос заключался в том, чьего шпиона?
«Мы размышляли, шпионил ли Зорге на Германию, использовал ли японских коммунистов, в действительности выполняя разведдеятельность для нацистского режима? Вторым вопросом было, не являлся ли Зорге двойным шпионом на Берлин и Москву? Третьим — не являлся ли он в действительности московским шпионом, прикидывавшимся нацистом? Поэтому мы расследовали дело, не имея предварительной основы. Мы были вынуждены вести себя очень осторожно»[29].
Основные допросы по делу Зорге вел помощник инспектора Охаси Хидэо из иностранного отдела специальной высшей полиции. Это был крепкий 39-летний мужчина с полным жизнерадостным лицом, на которого также сильно давили, чтобы он получил от Зорге признание в шпионаже на Советский Союз или Коминтерн. Ёсикава дышал ему в затылок, и Охаси грубил, спрашивал бесконечно об одном и том же, стремясь показать бессмысленность сопротивления.
«Какой смысл все отрицать? Ваши подчиненные Мияги и Одзаки уже признались в шпионаже. В вашем доме мы обнаружили материалы, которые отличаются от журналистской информации. Они совершенно очевидно передавались в Советский Союз. В доме Клаузена мы нашли напечатанные бумаги того же рода, кодировочные таблицы и радиооборудование. Все это — явное подтверждение шпионской деятельности».
Одной из подозрительных бумаг, которые Охаси показал Зорге, был напечатанный на машинке проект донесения, в котором он просил отозвать его с Клаузеном из Японии. Его обнаружили в доме в Нагасака-тё. Там не упоминался Советский Союз, однако стиль и использование кодовых названий были подозрительными: журналист не обращался бы так к своему редактору.
Через день-два Охаси сказал Зорге, что Клаузен признался и раскрыл сущность токийской группы. «Стало настолько очевидным, что вы и прочие занимались шпионской деятельностью, что японское правительство не выпустит вас даже в том случае, если посол Отт заявит официальный протест», — предупредил Охаси.
Правительство, продолжал он, наложило запрет на все новости, так что в газетах не печатается ничего о происходящем. Причина — которую Охаси не объяснил — заключалась в том, что общественная мораль могла бы пошатнуться, узнай люди о том, что шпионы проникли в высокие чиновничьи круги.
«То есть об этом не было никакого официального заявления?» — удивленно спросил Зорге.
«Вся информация засекречена», — ответил Охаси.
«Я не хочу, чтобы об этом деле знали, поэтому, если ничего не выйдет на публику, я не возражаю против того, чтобы признать свою шпионскую деятельность и рассказать о ней».
Это первое признание Зорге в шпионаже прозвучало как гром средь ясного неба. Охаси ощутил громадное облегчение и чувствовал себя триумфатором, когда подозреваемый начал говорить. Это произошло в полдень в четверг 23 октября[30].
По словам Охаси, Зорге сделал официальное признание а пятницу 24 октября. Свидетелями, кроме него, были двое старших офицеров токко, Ёсикава и двое других следователей, все набившиеся в небольшую конторку буддийского служителя, где проходили допросы.
Однако, судя по воспоминаниям Ёсикава, перелом наступил в субботу 25 октября, когда разыгралась самая настоящая драма:
«Зорге попросил бумагу и карандаш и написал по-немецки: «Я являюсь коммунистом Интернационала с 1925 года», после чего разрыдался, уронив голову на сложенные на столе руки. Он был в отчаянии. Он смял бумагу и швырнул ее на пол комнаты, затем встал и заходил взад-вперед. «Это — первый раз, когда потерпел поражение!» — крикнул он. Выглядело все крайне драматично. [Следователь] Тамадзава был также удивлен. В комнату вошли другие следователи посмотреть, что происходит. Затем он успокоился»[31].
Ёсикава ощущал острое чувство удовлетворения. Зорге «раскололся» раньше, чем ожидалось: «Я думал, что это займет больше времени, и в таком случае я был бы поставлен в трудное положение, поскольку давление оказывалось как со стороны германского посольства, так и от японской армии»[32].
Перед допрашивавшими сидел жалкий человек, сломленный физически и эмоционально. Во время ареста Зорге был не вполне здоров и, возможно, находился на грани нервного срыва. Его поймали в момент самого уязвимого состояния, и после пяти или шести дней бесконечных допросов — и, почти наверное, недостатка сна, у него более не было сил сопротивляться. Его бойцовский дух умер. Он был настолько истощен, что просил Ёсикава позволить ему отдохнуть перед тем, как начнется формальное расследование.
Однако по мнению некоторых исследователей жизни Зорге такая ранняя капитуляция была совершенно неприемлема: человек с подобными волевыми качествами должен был противостоять дольше, если, разумеется, он не был сломлен пытками.
§ В довоенной Японии подозреваемый, в особенности тот, кто обвинялся в политических преступлениях, вполне мог ожидать, что полиция будет обходиться с ним без церемоний. С иностранцами обращались более мягко, хотя были подтвержденные случаи, когда европейцы подвергались в заключении крайне жестокому обращению.
У нас нет информации о том, что признание у трех европейцев в деле Зорге было вырвано пытками, однако этого не следует исключать. Сразу же по окончании войны японские официальные лица отрицали применение насилия. Ёсикава и Охаси заявляли, что от начала и до конца их отношение было вполне джентльменским. Однако позже Охаси признался, что Вукелича пытали сразу же после ареста, хотя сам он при этом и не присутствовал: «Похоже, [следователь] Судзуки [Томики] бил Вукелича. Впрочем, я не видел этого лично. В то время я вел расследование в другой комнате». Защищая своих бывших коллег, Охаси говорил, что полицейские чиновники действовали лишь по приказу следователей, следивших за ходом допросов[33].
Клаузен — единственный из трио, доживший, чтобы самолично рассказать о происходившем — судя по всему избежал неприятностей, рассказав своим пленителям все, что те хотели. По словам Ёсикава, и Вукелич, и Клаузен признались «через два-три дня. Клаузен стал говорить сразу. Он жаловался на свое сердце. Он ни мгновения не колебался (гудзугудзу сэдзу), прежде чем начать давать показания»[34].
Пытали ли Зорге или, по крайней мере, лишали ли его сна для того, чтобы поскорее сломить, остается предметом догадок. Все, что мы знаем наверное, это что его подвергли интенсивнейшим допросам, которые, по словам Ёсисада, «продолжались с раннего утра до ночи».
Исии Ханако пребывала среди тех, кто не сомневался в использовании жестоких методов в первые дни его задержания. Она заявляла, что знает точно, как три следовательские группы соперничали в стремлении заставить подозреваемых заговорить: «Существовала жесточайшая конкуренция за первое признание. Награждением было продвижение по службе»[35].
Этой точке зрения придает вес опыт, пережитый американским журналистом. Отто Д.Толишус, токийский корреспондент газеты The New York Times, был арестован по подозрению в шпионаже в тот день, когда Япония напала на Перл-Харбор. Подобно Зорге, Толишуса содержали в токийской тюрьме и допрашивали в течение двух месяцев, начиная с 3 января 1942 года. Первые допросы, на которых применялись методы третьей степени для того, чтобы добиться признания, дают представление о том, что мог пережить Зорге. Офицеры токко кричали и ругались на ломаном английском, обвиняя Толишуса в краже национальных секретов. «Ты прибыл сюда с тайной миссией, ведь так? Сейчас я задам вопрос, и ты ответишь на него “да”! В противном случае — помоги тебе Бог! Ты — шпион. Признавайся! Ты — шпион! Ты — шпион! Говори: “Я — шпион”!»
Толишуса заставляли сидеть на пятках по-японски, а два следователя непрестанно его били, наступая ногами на колени и лодыжки и ударяя его головой о стену. Они сжимали ему шею приемами дзюдо, как если бы собирались задушить. Они вкладывали ему между пальцами карандаш и сжимали, почти ломая кости.
Для упрямого подозреваемого это не было чрезвычайно грубым обхождением. Без сомнения, Мияги столкнулся с гораздо большей жестокостью в полицейском отделении Цукидзи, а Каваи Тэйкити претерпел ужасные пытки в полицейском застенке в Синьцзине в 1936 году. Во время допроса 15 января 1942 года его мучители, которых Толишус прозвал "Змея" и "Гиена" упомянули о германском журналисте, содержавшемся в той же тюрьме.
«Я спросил человека из Frankfurter Zeitung, — сказал “Змея”, — и он мне сказал, что ты — шпион. Все так говорят. Твои американские коллеги так говорят. Зачем отрицать?»
Когда он упомянул "человека из Frankfurter Zeitung, что означало Рихарда Зорге, я вполне мог этому поверить, так как Зорге, вероятно, претерпевал те же пытки, что и я. Однако, когда он упомянул других американских корреспондентом, я понял, что он врет»[36].
§ После болезненного признания Зорге должен был перенести еще одно испытание. Когда пришло время встретиться с генералом Оттом — чего он сперва так категорически требовал — у Зорге появились сомнения. Ёсикава казалось, что у него возникли угрызения совести, и он хотел избежать необходимости посмотреть послу в глаза.
Для Зорге использование дружеских отношений было в порядке вещей, когда это служило благородной цели защиты Советского Союза и предотвращения войны. Однако у Ёсикава сложилось твердое впечатление, что совесть у Зорге была не на месте, и ему пришлось использовать всю силу убеждения, чтобы привести того на встречу.
«Какое-то время он не говорил ничего, глубоко погруженный в свои мысли. Затем он сказал мне, что их политические взгляды различались, однако в личном плане они были добрыми друзьями. Тогда я сказал, что на его месте встретился бы [с Оттом], поскольку сказать последнее «прости» — нормальное человеческое чувство. Наконец, он согласился на встречу, и я сообщил об этом в министерство иностранных дел»[37].
Когда пришло время, Зорге ввели в комнату для свиданий. Под рукой у него была зажата соломенная шляпа-корзина, которую заключенные должны были носить на голове (амигаса)[38].
Отт сидел за столом вместе с одним или двумя помощниками и несколькими японскими чиновниками. Зорге с мрачным лицом остался стоять. Отт пристально вглядывался в его лицо, ища ответ в глазах своего друга. «Зорге был плохо выбрит. Он производил впечатление сломленного человека», — говорил позже посол[39]. Оба они явно чувствовали себя неловко. В счастью, разговор был коротким. Отт задал три вопроса, предварительно согласованные со следователями.
«Как ваше здоровье?!
«Я в порядке», — ответил Зорге.
«Какую пищу вы получаете?»
«Она удовлетворительна».
«Есть ли у вас какие-либо просьбы?»
«Благодарю, мне ничего не нужно».
Зорге выглядел крайне жалко.
«Это наша последняя встреча, господин посол», — сказал он низким голосом[40].
Значение этих слов не могло пройти мимо посла. Он категорически отказывался признать, что Зорге являлся шпионом, и горе было тому немцу, кто осмеливался высказывать подобное предположение в его присутствии. Однако в тот момент мучительное выражение его лица говорило об обратном. Охаси пристально за ним наблюдал. «Зорге, должно быть, ощущал большую подавленность от того, что предал посла Отта, который так ему доверял», — писал он позже.
Никто не был в Токио ближе Отту, чем Зорге. Они вместе разгадывали японские головоломки и переживали один за другим политические кризисы. Он давал Зорге самые щекотливые задания, поскольку не было никого более знающего, надежного и последовательного. Зорге был частью его семьи, почти дядей для дочери Отта Улли, его партнером по шахматам и спутником в путешествиях, будь то Маньчжурия, Акия или Ниси-идзу. Зорге на какое-то время позаимствовал у него жену и подшучивал над его очарованностью Анитой Моор. Не было почти ни одного уголка жизни Отта, в который не входил бы Зорге.
По всем воспоминаниям, эта встреча, ставшая для них последней, произвела на двух мужчин глубочайшее воздействие. Зорге казался настолько потрясенным, что Ёсикава, опасаясь того, что он попытается покончить жизнь самоубийством, приказал надсмотрщикам наблюдать за ним круглосуточно. Те периодически заглядывали в глазок камеры и на следующий день доложили, что Зорге спал крепко, но ворочался всю ночь.
§ В тюрьме Сугамо хрупкое состояние сознания Клаузена сразу дало себя знать. Где-то день или два он рыдал и что-то истерически бормотал. Почти без принуждения он предложил полное сотрудничество со следствием. Когда в Сугамо привезли радиооборудование, Клаузен собрал его на глазах у полицейских, продемонстрировал, как он связывался с «Висбаденом» и объяснил все технические подробности исчерпывающе.
Раскаяния изливались из Клаузена; он пытался уверить своих пленителей, что полностью изменил свои взгляды много месяцев назад и с тех пор работал безо всякой охоты и желания. Он, действительно, принес много вреда группе своими действиями, передавая в Центр лишь небольшую часть разведдонесений Зорге. Для подтверждения своих заявлений он подробно рассказал, какой материал он передавал, а какой нет, и показал, что в 1941 году последнего было больше первого.
На протяжении десятилетий шли споры, старался ли он просто приуменьшить масштабы своей деятельности, чтобы избежать сурового наказания, — вполне понятное поведение заключенного, находящегося буквально в нескольких шагах от камеры смертников. Теперь, когда в России рассекречены те телеграммы, что дошли до Четвертого Управления, пришло время пересмотреть роль Клаузена. Новые доказательства дают нам приблизительный ответ на вопрос, действительно ли он мужественно трудился на Зорге, или втихую обманывал его.
Макс Клаузен начал свою работу в Японии как преданный и способный радиооператор, прослужив Зорге и своим московским начальникам более четырех лет. Однако к 1941 году, как мы видели, личные обстоятельства изменили его видение мира, породив сомнения в полезности секретной работы и нежелание ее продолжать. В своих показаниях он приводил широкий список причин, по которым исполнял свои обязанности спустя рукава:
«Если бы я передавал все донесения, которые мне передавал Зорге, то они бы, наверное, составили около 40 тысяч групп, однако в действительности я передал лишь немногим более 13 тысяч групп. Причина того, что я не посылал все, это, во-первых, то, что Зорге давал мне слишком много текстов для передачи, и слать их все было бы слишком большой работой. Помимо этого, у меня больное сердце, а я не хотел подрывать свое здоровье. Во-вторых, мне стала претить шпионская деятельность. В последнее время моя вера в коммунизм значительно пошатнулась, а желание продолжать серьезную разведработу совершенно пропало» (ГС 3–109).
По своим записям, конфискованным полицией, Клаузен перечислил двадцать один случай, когда он передал всего 13.103 «словесных групп» (гогун) в промежутке между январем и октябрем 1941 года. Это была самая активная фаза в истории деятельности группы, пик в работе Зорге; тем не менее, Клаузен делал значительно меньше, чем в среднем в предыдущие годы. По сравнению, записи показывают, что Клаузен передал 29.179 групп в шестидесяти случаях в 1940 году и 23.139 групп в пятидесяти случаях в 1939 году[41].
Затем следователи спросили Клаузена о «датах самых последних радиопередач и количестве слов». Радист вновь пролистал свои записи, в которых был пробел в промежутке от 6 мая до 4 октября. По его подсчетам, за последние шесть месяцев было передано всего 7.118 групп — удивительно малое количество для столь критичного времени, когда Зорге работал на полную мощность.
Как сочетаются расчеты Клаузена, сделанные по блокнотам, конфискованным полицией, с тем, что, как мы точно знаем, он передал в Четвертое Управление? Исследуя копии телеграмм, полученные от российской стороны, мы находим восемнадцать передач в 1941 году, сделанных между 6 мая и 4 октября (включая пять случае, когда донесения посылались в один и тот же день).
Сразу же видны некоторые несоответствия. Когда Клаузен говорит, что передавал в четырнадцати случаях, мы имеем доказательства передач в восемнадцати случаях. В его записях нет отметок передач 17 и 21 июня, 11 июля, 12 и 24 августа, однако мы знаем, что донесения Зорге в те дни посылались. С другой стороны, в его блокнотах записано, что он совершал передачи 5 сентября и 11 июня, однако мы не смогли получить телеграммы, отправленные в эти дни.
Записи Клаузена, совершенно очевидно, — ненадежные «памятки» (в двух случаях он не потрудился указать, сколько отправлено групп). Некоторые материалы, которые он якобы уничтожил, в действительности дошли до Москвы. На пример, донесение Зорге о конференции в императорском присутствии 2 июля было отослано, хотя Клаузен и заявлял, что не помнит, чтобы его посылал.. С другой стороны, он говорил о посылке телеграмм, которых мы не смогли отыскать; если они действительно ушли, то, вероятно, еще лежат погребенные в российских архивах. Возможно когда-то, когда они откроются пошире, некоторые всплывут на поверхность. Однако, даже имея на руках то, что есть, мы в целом видим значительное соответствие того, что Клаузен подтвердил как переданное — даты, длина текстов, содержание, — с теми телеграммами, которые, как мы знаем, Центр получил в последние шесть месяцев работы группы. Совпадают многие детали. На пример, Клаузен сказал на допросах, что уверен, что последний раз передавал сообщение 4 октября, а предпоследнее 14 или 24 сентября. У нас есть на руках их содержание, а Министерство Обороны России сообщило, что 4 октября Центр последний раз получал телеграмму от Зорге.
В показаниях Клаузена есть несовпадения, однако они, скорее всего, следствие плохой памяти, а не попыток обмануть полицию и допрашивавших. Боясь, что долгий срок в тюрьме может еще более ухудшить его здоровье, Клаузен сотрудничал во всем и вполне мог принижать свою роль. Однако имеющиеся свидетельства подтверждают, что он говорил правду: это был разочаровавшийся советский агент, обманывавший Зорге.
Остается мало сомнений в том, что вероломство Клаузена снижало воздействие разведдонесений Зорге в 1941 году. Если бы Москва получала все составленные им телеграммы и тексты, советское руководство, вероятно, с большим бы вниманием относилось к Зорге.
Клаузен описал свой скрытый саботаж в дни, предшествовавшие германскому вторжению в Россию. Так, 17 июня Москва срочно проинструктировала Зорге о необходимости сообщать обо всех японских намерениях и о перемещениях войск на границе СССР с Маньчжурией.
«Зорге написал и передал мне несколько посланий, но я передал лишь несколько из них, а большинство просто разорвал. Причина того, что я все-таки что-то передавал заключалась в уверенности, что из страны придет телеграммы в посольство в Токио, после чего придет «Серж» и спросил, отчего я не шлю информацию. Поэтому я отослал несколько самых несодержательных» (ГС 3–178).
Подозрений не возникало, потому что Клаузен поддерживал минимальный, но регулярный радиообмен. Зорге не имел представления о том, что происходит. Многое из важнейшей развединформации так и не было послано в то время, как Советский Союз крайне в ней нуждался. Даже передача большого объема материалов через советское посольство не могло компенсировать пренебрежение обязанностями со стороны радиооператора.
Зорге заплатил большую цену за свою бессмысленную эскападу на мотоцикле, вынудившую его в 1938 году передать радиооператору секретный код разведгруппы. Когда Клаузен отстукивал азбукой Морзе пятизначный группы цифр, не зная, что за ними стоит, его вмешательство было невозможным. Но, как только он узнал код, то сразу стал понимать, до какой грани может дойти, безнаказанно уничтожая и сокращая послания.
§ В самом начале следствия Охаси сказал нечто, глубоко взволновавшее Зорге: полиция знала все о коде, использовавшемся в радиопередачах группы.. Клаузен, по словам Охаси, подробно объяснил способ кодирования и расшифровал перехваченные японцами сообщения, которые они не могли прочитать. Самая первая телеграмма, имевшаяся в их распоряжении, датировалась 24 декабря 1937 года.
Услышав об этом, Зорге побледнел. Обычно на допросах он был холоден и спокоен, однако в этот момент не мог скрыть своих эмоций.
«Как мог он так поступить? — сердито воскликнул он. — Код не должен выдаваться никогда! Это — сердце разведгруппы. Агент защищает код ценой своей жизни. Клянусь, если бы меня поймали, я никогда бы не выдал такой тайны!»
«Несколько лет я шифровал сообщения сам, а Клаузен просто передавал сообщения. Я также самолично расшифровывал приходившие телеграммы. Только после того, как я попал в аварию на мотоцикле и лежал в госпитале, мне пришлось изменить процедуру. Представлялось более практичным, если все действия производит Клаузен, поэтому я решил обучить его коду. Я послал в Москву соответствующий запрос и получил его, однако решение было моим».
Зорге упрекал себя за это роковое решение, принятое в госпитале св. Луки в мае 1938 года, о передаче Клаузену столь большой ценности. Затем его поразила страшная мысль: что, если русские подумают, что именно он передал код своим пленителям? Тень подозрения в столь недостойном поведении была бы невыносимой. «Пожалуйста, запишите, — настоятельно сказал он Охаси, — что именно Клаузен, а не я, открыл тайну кода»[42].
Зорге был крайне раздражен поведением своего компатриота, однако не держал на него зла. При каждой возможности он пытался защитить и Клаузена, и Вукелича, представляя их не более чем техническими помощниками. Вероятно, он был бы менее благодетельным, узнай, что Клаузен использовал свое знание кода для систематического саботажа, однако следователи явно держали эти сведения при себе. Таким образом, Зорге не мучался от мыслей, что его важные сообщения не доходили до Москвы в результате его же неосторожного решения и недальновидности.
§ Ханако терпеливо ждала весточки от Зорге, однако обещанная телеграмма так и не пришла. Когда в конце октября в доме ее матери внезапно появился суперинтендант Мацунага, она поняла — почему. Много лет спустя она вспоминала боль, которую испытала, услышав, что Зорге арестован токийской муниципальной полицией.
«Он сказал, что не знает причины, но думает, что это связано с нелегальной торговлей долларами. Я была так поражена, что села на татами. Нет! — сказала я, Зорге совсем не тот человек, чтобы заключать сделки на черном рынке. Суперинтендант сказал, что, вероятно, так оно и есть, так как люди говорят, что Зорге — еврей, который молился каждое утро на солнце. Но это глупость, сказала я. Зорге не молился на солнце; этот человек вообще ни чему не молился».
Мацунага проделал долгий путь из полицейского участка Ториидзака в Хигаси-Накано не просто затем, чтобы передать печальное известие. Его грызла мысль о том, что он заключил с Зорге сделку и сжег заявление Ханако о ее связи с иностранцем. Теперь он очень боялся, что об этом узнают его вышестоящие. Еще неделю или две спустя он появился вновь и выглядел еще более мрачно.
«Он сказал, что Зорге шпионил на русских. Следствие еще не закончено, однако по существу все уже установлено. Обычно шпионов расстреливают, и для него нет никакой надежды. Можете представить, в каком я была состоянии, у меня просто опустились руки. Когда суперинтендант ушел, я вытащила фотографию Зорге и прижала ее к губам, а потом сказала вслух: «Мне все равно, даже если вся Япония будет считать тебя врагом; я же буду любить тебя всегда». Наверное, лояльный японец был бы потрясен такими словами, но я не думаю, что быть разведчиков нехорошо. Больше всего я жалела, что ему не удалось бежать в Шанхай, о чем он много говорил. Отчего он туда не уехал?»[43]
§ Каждое утро в камере Зорге появлялся охранник, чтобы сопроводить его, с лицом, закрываемым соломенной корзиной, в помещение буддийского священника. Здесь Зорге снимал с головы это хитроумное изобретение. Обычно помощник инспектора Охаси вел допросы утром, а прокурор Ёсикава начинал с трех часов пополудни и продолжал до позднего вечера.
После первоначального замешательства Зорге собрался, его уверенность в себе вернулась на место. Он спокойно вел себя на допросах, после того, как поставил свои принципиальные условия. Во-первых, роль женщин в его жизни не обсуждается; во-вторых, Ханако, не игравшая никакой роли в его разведывательной деятельности, не должна была привлекаться к расследованию. При соблюдении указанного он изъявил готовность к полному сотрудничеству.
Допрашивавшие желали выяснить, какие секреты выдал Зорге, все его источники информации и то, оставались ли еще на свободе какие-либо члены группы. Приоритетом для японского правительства было узнать, какой ущерб нанесен национальной безопасности страны. Двадцать человек, в том числе три европейца, находились в заключении по делу к 25 октября. Еще 15 арестов, непосредственно имевших отношение к случившемуся, были произведены до конца апреля 1942 года.
Зорге тщательно старался не сообщать на следствии тех имен, которые не были бы уже известны. Он принижал вклады в работу Вукелича, Мияги и всех женщин в надежде, что в результате они не понесут всю ответственность по суровым нормам закона. Его тесные связи с германским посольством обсуждались детально и без преувеличений. Разумеется, более сомнительным было его заявление, что советские лидеры, а также начальство в Четвертом Управлении высоко ценило его работу. Он, без сомнений, желал произвести на своих пленителей впечатление и создать видимость о той роли, какую он мог бы сыграть при желании Японии улучшить отношения с СССР. На встречах с Ёсикава, в котором он признал равного в интеллектуальном плане, Зорге останавливался на широком круге вопросов: международном коммунизме, геополитике, политике Японии в отношении Китая, германо-японских отношениях, советско-германской войне. Протоколы этой части расследования напоминают фрагментарную историю 1933–41 годов. До нас дошли лишь сухие переводы ответов Зорге, но даже они читаются как лекции педантичного профессора политических наук в немецком университете.
Япония, говорил он следователям, казалась непроницаемой, однако в действительности походила на краба: единожды пробившись сквозь твердый панцирь, оказываешься во внутренней мякоти, где легко можно добывать информацию. Такие замечания интриговали Ёсикава. Позднее он говорил о Зорге: «Он походил на сэнсэя, дававшего мне наставления. Интересно было слушать человека, знавшего так много обо всем».
Тем не менее, Зорге мало что знал о том, что определяло его судьбу, — о японской юридической системе. Ёсикава же, так тепло говоривший о разведчике много лет спустя, сыграл свою роль в юридическом обмане, имевшем фатальные последствия для заключенного. Полиция и следователи старались представить группу как шпионскую сеть, контролировавшуюся Коминтерном, а не Красной Армией. За этим намерением скрывалось соперничество между департаментами. Если бы выявилась истинная принадлежность арестованных, то военное министерство могло бы заявить, что вопросами военного шпионажа должна заниматься кэмпэйтай. Министерство юстиции решительно настроилось на то, чтобы оставить дело у себя, хотя это подразумевало некоторую «подработку» фактов.
Когда следователи пытались установить, каким коммунистическим организациям разведчики посылали отчеты, то обнаружили, что ответы главных подозреваемых не совпадают. Клаузен говорил, что служит в Четвертом Управлении Красной Армии. Одзаки и Мияги сказали, что работают на Коминтерн. Вукелич сообщил, что, предположительно, работал на Коминтерн, однако заявил, что никогда не мог этого установить точно[44].
Сам Зорге отвечал уклончиво. Сперва он не желал признаваться, что является разведчиком Красной Армии, причиной чего, как он признался несколько месяцев спустя, были опасения, что его передадут в военную полицию, известную своим жестоким обращением. «Я слыхал об одном англичанине, которого передали в военную полицию в подобном же случае», — говорил он в июле 1942 года (ГС 1–329). (Судя по всему, он имел в виду журналиста агентства Рейтер Джимми Кокса, который умер в застенках кэмпэйтай в 1940 году.)
Полиция и следователи играли на этих страхах и убеждали, что для него лучше всего являлось быть осужденным по Закону о сохранении мира. В этом случае военное министерство оказывалось исключенным из дела, и кэмпэйтай не могло до него дотянуться. Однако применить положения этого закона можно было лишь в том случае, если бы Зорге признал себя членом подрывной организации типа Коминтерна (кокусай кёсанто).
То, что Зорге понял слишком поздно, заключалось в намерении следствия сделать официальное заключение, что он прибыл в Японию, преследуя ужасные коминтерновские цели — свержение капитализма и императорской системы и превращения Японии в коммунистическое государство. Это полностью противоречило фактам, однако являлось совершенно необходимым, чтобы судить его по Закону о сохранении мира. Для министерства юстиции этот закон однозначно представлял самый лучший шанс на гарантированное осуждение арестованных и применение к ним самых суровых мер[45].
Много лет спустя Охаси признался, что ему был дан приказ позиционировать Зорге как агента Коминтерна. Зорге колебался, стоит ли соглашаться с этим, однако его удалось убедить описать организацию, на которую он работал, как «Московский центр». В своих собственных целях следователи интерпретировали этот неконкретный термин как относящийся к Коминтерну. Охаси Хидэо позже признался в той роли, которую сыграл в искажении общей картины. «Фактически полиция подставила Зорге. Я должен признать, что сочувствую Зорге, которого так обманули[46].
В записках, составленных им для Ёсикава, Зорге уже уклончив. «С ноября 1929 года моя разведгруппа и я технически и организационно являлись непосредственной частью разведки Красной Армии, то есть так называемого Четвертого Управления», — писал он. Однако несколькими параграфами выше он утверждал: «Я не знаю до сего дня, был ли придан к штабу Коминтерна или являлся агентом так называемого Четвертого Управления, или другого агентства, такого, на пример, как Народный Комиссариат Иностранных Дел, или Центральному Комитету советской коммунистической партии».
Лишь в июле 1942 года, на стадии подготовки к судебному заседанию, он, наконец, заговорил совершенно однозначно. «Эта часть совершенно противоречит фактам, — заявлял он относительно прежних показаний. — Я абсолютно уверен, что относился к Четвертому Управлению Красной Армии» (ГС 1–329).
К тому времени он уже мог общаться с представителем защиты и понимал, что его обманули. Не определившись со своей принадлежностью, он помог следствию составить ложное представление о том, что им руководил Коминтерн. По незнанию он пошел на поводу стратегии прокуратуры, основанной на лжи. Через девять месяцев после ареста он попытался вырваться из капкана, но было слишком поздно: игра уже была сделана.
§ Эта шарада с ярлыком «шпиона Коминтерна» имела для Зорге еще одно серьезное последствие, позволив русским отказаться от него. Советский Союз поддерживал ту фикцию, что Коминтерн являлся международной коммунистической организацией, находящейся вне его контроля. Когда Зорге позволил определить себя как агента Коминтерна, то должен был понимать, что теперь для русских будет невозможно признать его своим. Так и произошло. Когда Япония сделала подход к Советскому Союзу с целью обменять Зорге на одного из своих шпионов, то получила категорический ответ: «Человек по имени Зорге нам неизвестен».
Зорге наивно верил — по крайней мере, какое-то время, — что Сталин прикажет его спасти, признав его заслуги на службе Советскому Союзу. Вскоре после ареста Зорге просил японцев войти в контакт с советским посольством на предмет обмена арестованными. Помощник инспектора Охаси вспоминал, что в тот момент в комнате не было переводчика. «Пожалуйста, дайте знать Сержу в советском посольстве, что Рамзай содержится в токийской тюрьме», — настоятельно просил он. Эта просьба подействовала Охаси на нервы. Он проигнорировал ее, решив ничего не говорить своим вышестоящим.
«Серж» — Виктор Сергеевич Зайцев, второй секретарь и сотрудник консульской службы в советском посольстве, служил «почтовым ящиком», связником между группой и посольством. Будучи «легальным» агентом разведки, он обладал дипломатическим статусом и был вне опасности. Через несколько недель после арестов Зайцев и другой связник, глава консульского отдела Буткевич тихо покинули Японию, чтобы избежать трений между правительствами двух стран[47].
Когда 8 или 9 декабря Зорге узнал, что Япония вступила в войну с США и Великобританией, он, должно быть, почувствовал, что избавление близко. История сделала свой зигзаг, и теперь судьба Японии была в руках русских. Полгода ранее, когда немцы вторглись в СССР, советский посол умолял японское правительство подтвердить его нейтралитет. Теперь же, когда Япония втянулась в опасную войну с Америкой, настала ее очередь просить советское правительство о соблюдении Пакта о нейтралитете.
После Перл-Харбор Зорге, вероятно, посчитал, что теперь в интересах японцев беречь его, что было верно. Именно потому, что японцы считали его неплохим вариантом для торговли с Москвой, они отклонили требование передать разведчика Германии. Когда Риббентроп обратился с запросом об экстрадиции Зорге в Берлин — где его, несомненно, ожидал расстрельный взвод — японцы не согласились.
В течение своей первой зимы, проведенной в тюрьме, Зорге был оптимистичен относительно возможности своего возвращения в Советский Союз. По словам Охаси, Зорге верил, что Розовский (тогдашний заместитель НКИД) начнет контактировать с японским посольством в Москве для осуществления его освобождения. Розовский являлся одним из делегатов Коминтерна, которых он опекал во время их визита во Франкфурт в 1924 году, и сам предложил ему работать в Москве.
Пленник был уверен, что случившееся с ним имело значение для высокопоставленных людей в Москве. По крайней мере, такое впечатление он произвел на Охаси: «Он говорил о своем товарище, занимавшемся шпионажем, которого поймали в Италии или где-то еще, а через несколько лет освободили и вернули в Москву; у него, без сомнений, оставалась надежда, что его вытащат».
§ Когда осень сменилась холодной зимой, маленькая комната буддийского служителя, в которой проходили допросы, стала спасением от пронизывающего холода, царившего в камере. Как только утром приходил Охаси, он закладывал в печку драгоценный уголь (бывший в дефиците и выдававшийся ограниченно), предоставлявшийся бюро расследований, и кипятил воду. Вскоре комната наполнялась приятным теплом, и они заваривали чай, взятый в квартире Зорге.
Сперва Охаси не позволял Зорге курить, поскольку это запрещалось тюремными правилами. Но Зорге поднял шум, заявив, что его обоняние курильщика чувствует, что в комнате сохраняется запах табака. Проконсультировавшись с тюремным начальством, Охаси согласился, и Зорге получил доступ к сигаретам, принесенным из Нагасака-тё, покуда их запас не иссяк.
Охаси был дан срок чуть более четырех месяцев для завершения его части допросов, и он смог лишь пройтись по поверхности этого крайне сложного дела. Как очень скоро понял Зорге, ему совершенно недоставало глубины понимания. Хотя Охаси и считался в токко специалистом по Коминтерну, его знание Советского Союза и коммунистических структур было приблизительным. Что же касается понимания социального и политического фона, на котором действовал такой человек как Зорге, то это было вне его возможностей. Казалось, его занимали только такие тривиальные вещи, как, на пример, сколькими языками владеет Сталин и руководители Коминтерна.
Много времени уходило на то, чтобы понять, что Зорге говорит. Были испробованы два переводчика, с английским и немецким, и Зорге остановил свой выбор на первом. Но даже при этом работа шла медленно: переводчик не мог продраться сквозь социалистический жаргон. Языковой барьер давал Зорге возможность уклоняться от ответов на неудобные вопросы. Однако, в то же время, он не смог увидеть, как следователи извращали факты ради достижения своих целей.
Прокуроры, являвшиеся ключевыми фигурами в любом юридическом расследовании, сперва приказали полиции закончить отчет к концу года. (Обычно полиция первой допрашивала арестованных, и в случаях «подрывной деятельности» вполне обычным было тратить на расследование около шести месяцев.) «Специальная высшая полиция» боролась за право не отдавать свою добычу, и спустя несколько недель препираний было решено, что прокуратура станет допрашивать Зорге часть дня, а полиция продолжит собственное расследование.
В декабре Ёсикава принялся «наращивать плоть» поверхностным допросам Охаси; он продвинулся весьма далеко к тому времени, как полиция сняла с Зорге последний допрос 7 марта 1942 года. Как это полагалось для последнего дня, Охаси задал вопрос: «Каково нынешнее состояние сознания подозреваемого, каковы ваши намерения на будущее?» (ГС 4–237). Зорге ответил, что надеется на возможность быть отпущенным в Москву и на продолжение своих научных исследований. «Если мне не удастся вернуться в Москву, я бы хотел остаться в Японии и писать книги или заниматься журналистикой».
Затем он попросил о снисхождении к его японским сотрудникам: «Вся ответственность лежит на мне». Что касается Клаузена и Вукелича, то они просто следовали приказам и занимались технической, а не политической стороной дела: «Поэтому, когда расследование завершится, я прошу вас позволить им вернуться к своим семьям как можно скорее».
Много лет спустя Охаси заявлял, что относился к Зорге с таким вниманием, что навлек на себя упреки со стороны начальства токко. Его самой большой ценностью является письменная благодарность от Зорге, полученная 7 марта 1942 года:
«Господину Охаси. В память о его самом серьезном и добропорядочном расследовании моего дела зимой 1941/42 годов, я выражаю глубочайшую благодарность ему как руководителю следовательской группы. Я никогда не забуду его доброту в этот самый трудный период моей жизни.
Рихард Зорге»
Тем не менее, в отчете, который Охаси представил после окончания расследования, нет ни капли «доброты»: он рекомендовал приговорить Зорге к смертной казни. Такую непоследовательность трудно объяснить. Оглядываясь назад более полувека спустя, Охаси настаивал, что он рекомендовал не более чем «соответствующее наказание», а глава иностранного отдела позже изменил написанное им на «смертную казнь».
На полицейского произвели большое впечатление слова, сказанные Зорге при их расставании в марте: «Господин Охаси, если меня казнят, мой призрак вернется и будет вас преследовать». В то время оба они рассмеялись, но Охаси никогда не забывал этих слов[48].
§ Прокурору Ёсикава, как и Охаси, очень понравился обвиняемый по этому, самому известному делу. Он заявлял, что у них с Зорге сложились «совершенно гладкие» рабочие отношения, насколько это позволяли обстоятельства. Он так рассказывал о своем modus operandi:
«Мы быстро достигли понимания. Я описал Зорге, что собирался выяснить, и Зорге излагал на этот счет свои взгляды. Ему предоставили возможность пользоваться собственной пишущей машинкой, и он составил заявление, работая поздно за полночь. В тюрьме он работал так же много, как и на свободе»[49].
В результате появились записки (сюки), являвшиеся отчасти автобиографическими, а отчасти описывавшими его разведдеятельность. В них опущено много важных эпизодов из его жизни и не названы имена большинства тех, кто ему помогал. Работа токийской группы описана поверхностно. Для современного читателя основной интерес этот мемуар представляет в том, как он отражает персону Зорге и его мотивации.
При том, что обвинители и арестованный признавали и уважали способности друг друга, они всегда являлись противниками в смертельной борьбе умов, и никто из них никогда об этом не забывал. Ёсикава, подобно Охаси, был твердо намерен послать Зорге в камеру смертников в Сугамо.
В июню 1942 года на одной из последних встреч с Ёсикава Зорге заявил, что с ним не следует обращаться как с врагом Японии, поскольку он не являлся шпионом в обычном смысле этого слова.
«Советский Союз не желает политической напряженности или военных столкновений с другими странами, в особенности — с Японией, и не намерен вторгаться в нее. Соответственно, я и моя группа прибыли сюда вовсе не как враги Японии. Мы совершенно отличны от тех, кого обычно называют «шпионами». «Шпион» Англии и Америки есть некто выискивающий слабые места в японской политике, экономике и военной сфере как точки для нанесения удара. Однако мы не собирали информацию о Японии с подобными намерениями» (ГС 1–302).
§ В начале одного из дней допросов Ёсикава положил на стол перед Зорге письмо. «От кого оно?» — спросил прокурор. Зорге ответил, что это было одним из писем Кати. Они хранились вместе с письмами от его бывшей жены Кристины и другими частными бумагами у военно-морского атташе. Это было то, чего он никак не хотел видеть в руках полиции, когда они могли бы обыскать дом в его отсутствие. Веннекер с готовностью согласился подержать в своем доме небольшой закрытый чемодан.
«Мы получили чемодан с этим и другими письмами. А также крупной суммой денег», — сказал Ёсикава. Веннекер передал чемодан в Министерство иностранных дел после ареста Зорге (он уже был взломан, вероятно, тем, кто не желал, чтобы там оставались свидетельства того, сколь близок был Зорге к некоторым дипломатам).
«Это от моей жены, ожидающей меня в России», — объяснил Зорге. Прокурор был удивлен. Для него представлялось крайней небрежностью со стороны такого матерого разведчика держать бумаги, раскрывающие его российские связи, тем более — оставлять их у германского военно-морского атташе. Неужели сентиментальность удержала его от того, чтобы уничтожить Катины письма? — подумал Ёсикава.
Зорге уже строил планы насчет того, чем он займется, когда выйдет из тюрьмы. «Я считаю дни до того, как смогу вернуться в Москву и вести, наконец, мирную жизнь», — откровенничал он. Для того, чтобы повысить свою цену, ему приходилось утверждать, что он близок к российским руководителям, и что дома его встретят с распростертыми объятиями. Верил ли он в это сам — неизвестно, однако все его иллюзии разбились бы, знай он о судьбе Кати.
Хотя он и сказал Ёсикава, что Катя ожидала его в Москве, у него было мало оснований для надежды. Собственно, связь, казалось, прервалась, после того, как три года назад он написал в письме о жестокой судьбе, которая из разлучила: «Я не удивлюсь, если ты прекратишь это вечное ожидание».
Жизнь Кати закончилась трагически. Когда он был в тюрьме, ее арестовали — 4 сентября 1942 года — и обвинили в шпионаже на германскую разведку. После суда, напоминавшего фарс, на котором не было предъявлено никаких доказательств, ее приговорили к пяти годам ссылки на основании собственного признания. Обвинения против Кати, которая была так предана коммунизму, что даже оставила занятия театром для того, чтобы работать на фабрике, являлись столь же фиктивными, как и те, что были выдвинуты против миллионов других жертв сталинских чисток.
Они совершили все формальности брака перед тем, как Зорге отправился в Японию в 1933 году, — так хотел он. В качестве жены офицера Красной Армии, служащего за границей, Катя получала возможность общаться с ним по официальным каналам. Однако в конечном счете решение стать формальной женой Зорге имело для нее фатальные последствия. В марте 1943 года ее выслали в Красноярск, где она умерла в лагере 3 июля 1943 года. Причиной смерти было названо кровоизлияние в мозг, вызванное параличом респираторной системы. Ей было тридцать восемь лет.
«Преступление» Кати состояло в том, что она являлась женой Зорге, и остается мало сомнений в том, что, вернись на родину, он получил бы высшую меру наказания. Когда она умерла в Сибири, над Зорге шел суд в Токио. К счастью для его состояния ума, он ничего не знал о ее судьбе, иначе мука была бы слишком велика, разрушив остаток его веры в сталинский Советский Союз.
§ Утром 17 мая, почти ровно через восемь месяцев после ареста главных участников дела, в японских газетах появились первые статьи о выявлении группы Зорге. «Рихард Зорге был послан штабом Коминтерна в 1933 году для формирования организации красных шпионов», — сообщала «Токио Асахи».
Власти больше не могли хранить молчание о случившемся. На протяжении нескольких месяцев политические слухи в Токио связывали арест Одзаки с падением кабинета Коноэ, последовавшим на другой день. Превалировала уверенность, что военные изолировали Одзаки, работавшего на Коноэ, чтобы дискредитировать принца. Так считал и сам Коноэ, покуда не узнал, что человек, которому он полностью доверял, являлся шпионом. Его политическое будущее стало еще более неопределенным, когда весной 1942 года были арестованы два его близких помощника, Сайондзи Кинкадзу и Инукаи Кэн. Принц, которого защищала близость к трону, избежал ареста, однако был вынужден свидетельствовать по делу.
Известия о том, что высокопоставленные лица арестованы в связи с делом о шпионаже, быстро распространились. Природа японского общества, как указывал Зорге, несовместима с хранением секретов. Правительство решило, что лучше принять превентивные меры от диких слухов, выпустив усеченную версию происшедшего. В заявлении Министерства юстиции (переданном в прессу 16 мая) о разоблачении коминтерновской шпионской группы слова были тщательно выверены. Тот важный факт, что источниками разведданных явились высокопоставленные лица в японском правительстве и германском посольстве, был опущен. Нигде не употреблялось слово «важная» для описания собранной информации.
В версиях для прессы не упоминались Четвертое Управление и советское правительство. Арестованные идентифицировались как агенты Коминтерна, международной коммунистической организации. В то время, когда Япония схлестнулась в смертельной схватке с Соединенными Штатами, не было никакого смысла раздражать Россию. Также не желала Япония портить отношения и с Германией: не было никаких упоминаний о связи Зорге с германским посольством или его членстве в нацистской партии. Чтобы понизить роли высокопоставленных лиц, Инукаи и Сайондзи описывались как люди, «неосознанно выдававшие» секретные сведения. Главной целью было ограничить нанесенный ущерб.
Тем не менее, невозможно было отрицать, что иностранная разведка проникла в сердце японского истэблишмента, и это явилось самым шокирующим аспектом дела. Правительственные круги были обеспокоены его возможным отрицательным влиянием на общенациональную мораль. Полиция получила указание сообщать в прессу реакцию населения и найти простых людей, которые выразили бы возмущение по поводу бездумного поведения представителей высших социальных классов в то время, когда Япония находилась в состоянии войны.
«Непростительно, что высокопоставленные лица типа Сайондзи оказались вовлеченными в это», — считал капитан-резервист из префектуры Гумма (ГС 1–106). Крестьянин из префектуры Нагано замечал: «Действительно прискорбно, что все это случилось из-за людей из высших классов». Среди собранных полицией комментариев самым горьким был высказанный вдовой погибшего на войне: «Они фактически стреляли императорским войскам в спину. Поскольку такую деятельность они вели с 1933 года, я, как одна из тех, кто понес тяжелую утрату, чувствую, что эти изменники виноваты в нашем поражении в сражении, в котором погиб мой муж» (ГС 1–109).
Полиция также выяснила реакцию нескольких германских граждан, которые отражали шок, удивление и восхищение усилиями полиции по раскрытию заговорщиков. Лили Абегг, журналист, являвшийся теперь корреспондентом Frankfurter Zeitung, был проинтервьюирован полицией 17 мая 1942 года.
«Я знал Зорге с 1935 года, но не имел представления о том, что он — коммунист. Он всегда пил и приятно проводил время, но писал первоклассные статьи… Большинство немцев здесь знают, что посол Отт был с ним в близких отношениях, так что посол сейчас должен быть в трудном положении. Но ведь и все посольские чины тоже! Это в особенности относится к Майзингеру, так как арест был проведен японскими властями, и ходят слухи, что его расстреляли в здании посольства. Но я думаю, что это придумано» (ГС 1–102).
Зорге перехитрил всех в посольстве, однако никто не выглядел так глупо как Майзингер. Обязанностью гестаповца было выявлять опасные элементы, однако он проводил почти все время за поисками тех немцев, кто не здоровался гитлеровским приветствием Heil Hitler!, и других такого же рода «преступников». Японской полиции пришлось срывать маску с советского шпиона, с которым Майзингер проводил веселые вечера. Для японских кругов его потеря лица была полной и необратимой[50].
Атташе были столь же неосторожны и заслуживали осуждения, как и Отт. Помимо Шолля, никто не был ближе к Зорге, чем Пауль Веннекер. Когда на него «свалился потолок», он был первый, кто открестился от своего друга, и энергичнее всего старался переложить всю ответственность на Отта. От его коллег мы знаем, что Веннекер считал должность посла по праву принадлежащей ему в том случае, если Отт будет смещен в результате скандала. Веннекер вместе с сухопутным и военно-воздушным атташе встретились с Оттом и потребовали его отставки. Посол отослал всех троих паковать чемоданы: он настаивал на полной невиновности Зорге.
На протяжении месяцев, стараясь заглушить эхо случившегося в германской колонии в Токио, Отт принижал его значимость в своих докладах в Берлин. Однако его позиция стала несостоятельной еще до того, как скандал открылся публике. В ходе расследования, инициированного Генрихом Гиммлером, главой внутренней службы безопасности, выявились свидетельства коммунистической деятельности Зорге в начале 1920-х годов, которые до определенной степени подтвердили японские обвинения. Затем, в марте 1942 года доклад в управление германской военной разведки от агента в Маньчжурии вскрыл тревожные последствия дела Зорге. Поскольку Отт и его сотрудники полностью доверяли Зорге, информация уходила к русским. В глазах японцев посол потерял всякий авторитет. Вера японских властей в германское посольство в Токио была серьезно подорвана.
Хельмут Волтхат, который в то время служил главой германской экономической делегации в Токио, также предупреждал Берлин о катастрофических последствиях для репутации Германии в глазах японцев. Много лет спустя он так обрисовывал ситуацию:
«Сперва японцы думали, что посол подаст в отставку по собственному желанию. Когда, к их удивлению, с германской стороны ничего не произошло, они выразили свое видение положения в различных местах, в частности в Токио, трем атташе и мне. Я имел личную беседу с офицерами генерального штаба сухопутных и военно-морских войск…. Однако лишь через год посол Отт был освобожден от своих обязанностей. Из-за этого возможности посла оказывать воздействие на японское правительство в германских интересах было парализовано в течение года»[51].
Отт цеплялся за свое место до самого конца. Нож гильотины упал 23 ноября 1942 года, когда пришла телеграмма от Риббентропа с припиской: «Расшифровать послу лично». В ней говорилось о его смещении, о том, что ему следует покинуть посольство, «снять дом в тихом месте» и жить там как частное лицо до дальнейших указаний. Однако он смог объявить об этом германской общине лишь на Рождество. Не подчиняясь обычному порядку, Отт оставался в Токио еще долгое время после прибытия сменившего его д-ра Хайнриха Штамера. Наконец, в мае 1943 года он переехал в Пекин, где просидел всю войну с женой и дочерью. (Его сын Подвик был убит на восточном фронте.)
§ Штамер вступил в должность в январе 1943 года. Он был одним из тех, кто помогал в 1940 году заключить Пакт трех держав, и теперь нашел свое детище слабым и больным. Дело Зорге, действительно, серьезно повредило здоровью союза. Японцы сделали из него собственные выводы, в частности о слабой системе безопасности в посольстве и о проволочках, с которыми германское правительство отреагировало на последствия случившегося, не говоря уже о полном отсутствии всякой демонстрируемой реакции. Недоверие между союзниками еще более усиливалось от того, что японцы считали Зорге двойным агентом, шпионившим как на Россию, так и на Германию.
Это изменение отношения очень скоро почувствовали на себе немцы, работавшие в Японии. Надсмотр за ними был усилен, как никогда ранее — мы знаем, что все перемещения посла тщательно отслеживались, — разрешения на путешествия, даже такие короткие как между Токио и Йокогамой, не выдавались.
Официальное сотрудничество стало гораздо более натянутым, чем ранее. После дела Зорге японские военные ведомства, уже с большей осторожностью передавали конфиденциальную информацию германским атташе в Токио, и Берлин отвечал такой же подозрительностью. Это сгущение атмосферы произошло в период, когда страны Оси вели общею войну против западных демократий. Стремление обмениваться развединформацией и сырьевыми ресурсами исчезло в момент, когда в нем была самая большая необходимость.
Зорге чувствовал удовлетворенность от растущего между Германией и Японией напряжения и стремился еще более стимулировать его своими политическими маневрами в посольстве. Ирония судьбы состояла в том, что самый сильный удар шаткое партнерство стран Оси получило от факта его ареста. Это была его последняя, ненамеренная услуга, оказанная Советскому Союзу.
§ По всем воспоминаниям Зорге быстро привык к тюремному режиму. Трудности можно было превозмогать с помощью денег: те, у кого не было ни гроша, с трудом выживали на тюремном питании в Сугамо. Имея достаточные сбережения, Зорге мог выбирать себе меню. В ходе проведенного Охаси в его квартире обыск обнаружились $1.782 и 1.000 иен наличными, а еще $2.000 лежали в чемодане, который он передал Веннекеру на сохранение; кроме того, деньги лежали и на его счету в Банке Мицубиси. Таким образом, он был одним из самых богатых заключенных токийской тюрьмы.
В противоположность этому, Охаси, с его скромной полицейской зарплатой, был вынужден беречь каждый сэн. Он обедал, съедая бэнто (еда в коробке) стоимостью от 50 сэн до одной иены, с завистью наблюдая, как Зорге роется в бэнто за пять иен. Рацион пленника разнообразился тем, что присылала Хельма Отт: особо приветствовались свежие фрукты, среди которых было столько микан (мандаринов), что, как пошутил один из его сокамерников, у Зорге пожелтела кожа.
Чего действительно не хватало такому человеку как Зорге, это новостей о мире за стенами тюрьмы. Единственным разрешенным источником был еженедельный бюллетень, публиковавшийся правительством, который он пытался читать с помощью охранников и говорившего по-английски сокамерника. Его аппетит в отношении известий о русско-германской войне был ненасытным. Иногда по утрам Охаси, в качестве отдельного поощрения, читал ему заголовки из газет, которые приносил с собой.
Радость Зорге в один из дней ноября 1942 года была безграничной, когда он узнал о советском контрнаступлении под Сталинградом. По его убежденности, это окончательно разрушило все надежды Гитлера на покорение России. Свидетелем его эйфории стал Каваи Тэйкити (арестованный 22 октября 1941 года и переведенный в Сугамо в сентябре после долгого содержания в полицейском участке). Запертый в камере, близкой к той, в которой сидел Зорге, Каваи однажды посмотрел в щель в стене и увидел, как немец танцует в коридоре какую-то джигу, хлопая тюремщика по плечу. Без сомнения, Зорге считал, что в успехах русских под Сталинградом есть часть и его заслуг[52].
У нас есть еще одно воспоминание о том, сколь триумфальным было настроение Зорге после побед Красной Армии. Наканиси Ко, чья разведдеятельность в Китае частично пересекалась с работой группы Зорге, ожидал суда в токийской тюрьме. Однажды на прогулке он имел возможность поговорить с Зорге. Позже он писал: «Даже теперь я помню то удовольствие, которым осветилось его лицо, когда я рассказал, что советская армия дошла до Варшавы»[53].
§ Расследование вышло на третий этап 24 июня 1942 года. После нескольких месяцев непрерывных допросов полицией и прокуратурой, Зорге был вынужден долгое лето повторять все сначала, теперь перед городским управлением. Единственным плюсом этого было то, что все происходило не в Сугамо, а в токийском районном криминальном суде, и поездка в центр города предоставляла возможность хоть как-то отвлечься от мрака и застоялого запаха тюрьмы. По пути Зорге мог глядеть сквозь щели своей амигаса и решетки тюремной машины на прохожих и зелень вокруг императорского дворца.
Как ни был тягостен этот третий раунд допросов, но для Зорге в нем было еще одно преимущество. Он смог исправить намеренные искажения, внесенные в его предыдущие показания. Прежде всего, он использовал этот шанс, чтобы однозначно заявить, что работал на разведку Красной Армии, а не на Коминтерн[54].
На одном из последних допросов Накамура Мицудзо, следователь магистратуры, спросил, понимает ли обвиняемый, какой ущерб нанесла деятельность его группы интересам японской обороны. Зорге возражал, говоря, что обычная шпионская группа сообщает об уязвимых местах в стране противника. Однако у его группы были иные цели: работать для сохранения мира между Японией и Советским Союзом. Более того, он настаивал, что мало что из переданного им в Москву могло быть квалифицировано как государственная тайна. Большинство материалов уже появилось в японской печати или широко обсуждалось среди компетентных лиц.
«По моему мнению, обвинение слишком легко приходит к выводу о том, что собранные нами сведения составляли государственную тайну. Насколько можно говорить о Вукеличе, он не предоставлял ни государственных секретов, ни какой-либо важной информации вообще. Он собирал сведения из агентства Домэй, о которых могли знать все зарубежные корреспонденты. То же можно сказать и о Мияги. Мияги не был в состоянии собирать важную новую информацию.
Политическую информацию в полном смысле этого слова получал Одзаки, а иногда я, в данном случае из германского посольства, однако сомнительно, чтобы и это в полной мере являлось государственной тайной. Одзаки приходил с тем, о чем он слыхал от членов «Общества завтрака», однако оно не являлось государственным органом, и то, чем оно занималось, не было секретом. Подобных обществ в Токио много» (ГС 1–480).
В демократическом обществе и в мирное время такая защита была бы результативной, однако со стороны Зорге было наивным предполагать, что подобные аргументы станут иметь вес для тоталитарного государства, ведущего войну. Следователи магистратуры вынесли вердикт 15 декабря: обвиняемый нарушил Закон о сохранении мира и Закон о государственной безопасности и обороне и должен представить перед судом.
Прошла еще одна зима, прежде чем токийский областной криминальный суд начал заседания. Зорге был признан виновным в нарушении четырех законов. В своей заключительной речи председательствовавший судья Такада Тадаси сказал, что обвиняемый прибыл в Японию для реализации целей Коминтерна, с намерением свергнуть в стране социальный режим. Судья признал, что Зорге ушел из Коминтерна в 1929 году для того, чтобы создать разведывательную группу под началом Четвертого Управления. Однако он настаивал — это было принципиально для судебных органов — что Зорге занимался шпионажем прежде всего для совершения основной цели Коминтерна в форме мировой революции.
«Прекрасно осознавая, что Коминтерн создан с целью установления всемирного коммунистического общества посредством диктатуры пролетариата, а, в случае Японии, — с изменением кокутай [государственной сути], и отмены системы частной собственности, он проводил разведывательные операции в Восточной Азии под контролем и руководством Четвертого Управления» (ГС 1–580).
В этом сжатом заявлении Зорге аттестуется как военный шпион, чьей истинной целью было свержение императора и насильственное внедрение в Японию коммунистической системы. Логика была доведена до абсурда, как осознал Зорге, однако суды в тоталитарных системах не направляются логикой. Главное, что означал этот вердикт, это что преступление Зорге подпадало под статью первую Закона о сохранении мира, влекущую за собой высшую меру наказания.
Утром 29 сентября 1943 года Зорге встал, чтобы произнести свое последнее слово: «Я не имел абсолютно никаких планов начать в Японии коммунистическую революцию или распространять в стране коммунистическую идеологию». Он и только он несет полную ответственность за действие группы. «Прошу отнестись к моим японским коллегам с возможной мягкостью», — сказал он.
Суд поднялся, чтобы выслушать приговор. Мы хорошо можем понять пронизывающее одиночество, что охватило обвиняемого в тот момент, когда безжалостный голос прочел его дальнейшую судьбы.
«По делу указанного лица, обвиняемого в нарушении Закона о сохранении мира, Закона о национальной обороне и безопасности, Закона о сохранении военных тайн и Закона о военных ресурсах, суд при участии прокуроров Накамура Тонэо и Хирамацу Исаму, выносит следующий вердикт: подсудимый будет казнен».
Зорге стоял прямо и держался с достоинством; выражение его лица не выдавало ничего. Он не выказал ни малейшего признака шокированности или негодования от того, что суд извратил все ради выгоды японской стороны.
Следующим шагом была апелляция. Вновь прозвучала тема, что ни он, ни его группа не искала «секретов», но собирала информацию, бывшую в открытом доступе. Строго говоря, хотя подобные утечки и были незаконны, «на практике в японской социальной системе, секреты сохранить невозможно»
Что же касается информации, которую он получал в германском посольстве, то, как утверждал Зорге, мало что из нее, а может и ничего нельзя было рассматривать как «государственную тайну». В апелляционном заявлении говорилось: «Все это предоставлялось мне добровольно. Для получения сведений я не прибегал ни к каким мерам, за которые следовало бы наказывать. Я никогда не использовал обман или силу».
Асанума Сумидзи, адвокат Зорге, передал апелляцию на следующий день после истечения тринадцатидневного срока, предписанного юридической процедурой того времени. Крайней датой было 10 января, а апелляция попала в Верховный Суд 11-го (между судом первой инстанции и Верховным Судом не было промежуточных инстанций, когда рассматривались дела о нарушении Закона о национальной обороне и безопасности).
Когда Асанума опоздал к сроку, то получил официальный упрек за невнимательность от судебных органов. Тем не менее, хотя на кону стояла человеческая жизнь, они отказались изменить правила. Асанума пришел в отчаяние от своей непростительной ошибки, однако его клиент отнесся к случившемуся философски. Он сообщил адвокату, что и так не возлагал на апелляцию особых надежд. Утешать пришлось не его, а Асанума, и осужденный использовал все известные ему слова, чтобы привести того в чувства. Как бы то ни было, ни один из них не верил в то, что юридические маневры смогут изменить курс направлявшегося государством процесса на этой стадии. Единственной надеждой, хотя и весьма зыбкой, оставалось то, что политическая целесообразность могла стимулировать японское правительство к сохранению жизни Зорге (ГС август 1962).
§ Сентябрьским утром, когда Зорге писал свое последнее заявление, в том же самом помещении суда Одзаки спокойно выслушал, как судья Такада зачитал ему смертный приговор. Он был признан виновным в нарушении трех законов, включая самый жестокий — о сохранении мира. Подобно Зорге, Одзаки обвинили в шпионской деятельности, направленной на свержение социальной системы и императора. Самым ужасным преступлением, за которое ему предстояло заплатить жизнью, было предполагаемое намерение «изменить кокутай» — труднопереводимую концепцию, описывающую мистическое единство императора и японского народа.
Защита Одзаки сконцентрировалась на тэнкосё или заявлении о раскаянии. Отречения от «идеологических преступлений» было центральным моментом японской юридической системы вплоть до 1945 года. Японцы, арестованные за нарушение кокутай, имели возможность уменьшить степень своего наказания лишь полным раскаянием. Вера в коммунизм была одним из серьезнейших обвинений, смягчить которое могло лишь признание mea culpa, причем достаточно убедительное.
Однако первое заявление Одзаки, законченное 8 июня 1943 года, не производило впечатления сожаления о содеянном. В документе из 300 тысяч слов, адресованном судье Такада, он стремился оправдать свои левые взгляды и разведывательную деятельность: «политические лидеры Японии не имеют четкого понимания того, в каким направлении развивается мир».
Смертный приговор стал неожиданным ударом. Одзаки думал, что самым суровым наказанием для него будет длительный тюремный срок; вероятно, он не мог себе представить, что человек с его социальным статусом и с друзьями на высоких постах может быть послан на эшафот. Его преданный друг Мацумото Синэити, с самого начала разрабатывавший стратегию защиты, немедленно начал действовать, привлекши для составления апелляции новых юристов. Они пришли к общему мнению, что единственной надеждой для Одзаки было составить новое, значительно более «искреннее» тэнкосё.
Одзаки было крайне неприятно молить о сохранении жизни путем отказа от своих убеждений и принципов, которых он придерживался. Лишь под давлением отчаянных просьб жены Эйко он согласился написать заявление. Однако в письме к Эйко от 8 февраля 1944 года он признавал, что был не в состоянии составить раскаяние с чистым сердцем. Второе заявление было закончено 29 февраля: хотя оно произвело более благоприятное впечатление, чем первое, суд нашел, что антигосударственные взгляды Одзаки принципиально не изменились.
Апелляция была отклонена 5 апреля 1944 года. Одзаки казался стоически смирившимся со своей судьбой, как показывает письмо к Эйко, написанное им через несколько дней после этого. Остаток своих дней в тюрьме он провел за чтением переданных женой многочисленных книг, в том числе трудов Гёте и автобиографии Неру. Он писал эссе по философии и религии, проявляя особый интерес к дзэн-буддизму. С молодых лет он был страстным собирателем марок, и в одном из писем к жене содержится просьба, чтобы Ёко сходила в определенный магазин и купила ему некоторые книги по филателии.
То, что он оставался верен своим убеждениям вплоть до конца, очевидно из его замечаний, сделанных на свидании с одним посетителем в начале ноября. «Я хотел бы умереть прекрасной смертью, как коммунист, — сказал Одзаки. — Я ни о чем не сожалею, я полностью готов».
§ Макс Клаузен и Бранко Вукелич оба получили пожизненное заключение. Анна Клаузен, которую арестовали через месяц после мужа, была приговорена к трем годам тюрьмы, что стало одним из самых мягких приговоров по делу. Ей удалось убедить следователей, что ее роль была минимальной и исполнялась с неохотой, что подтвердили показания Клаузена и Зорге. Впоследствии Макс и Анна едва избежали смерти от «ковровых бомбардировок» японских городов и были среди сотен политических заключенных, освобожденных победоносными американскими войсками в октябре 1945 года.
Бранко повезло гораздо менее. Жизнь в Сугамо была сносной благодаря свиданиям с его преданной женой, приносившей одежду, книги и деньги на еду. Но в июле 1944 года его перевели в тюрьму Абасири, располагавшуюся в дальней уголке острова Хоккайдо, известном своими суровыми зимами. Перед отправлением Ёсико разрешили принести в токийскую тюрьму их трехлетнего сына Хироси для краткого прощания.
Она нашла его исхудавшим и слабым, больным дизентерией, и не смогла сдержать слез. Вукелич пытался успокоить ее, улыбаясь своей обычной оптимистичной улыбкой, однако твердо отмел все намерения переехать на Хоккайдо: это было не место для нахождения зимой с маленьким сыном. «Может быть, ты сможешь приехать повидаться со мной весной», — это были его последние слова[55].
Вукелич не пережил первую зиму в этом холодном и удаленном уголке Японии. Ночью 15 января 1945 года Ёсико получила короткую телеграмму: «Вы приедете чтобы получить его останки, или нам самим принять необходимые меры? Тюрьма Абасири». В военное время достать билет было неимоверно трудно, однако Ёсико смогла упросить железнодорожное начальство и отправилась в долгое одинокое путешествие к замерзшим водам восточного побережья Хоккайдо. В письме матери Бранко, написанном в декабре 1946 года, она описала сцену в тюремном морге.
«В Абасири я нашла его в гробу, обернутого в белое полотно, как это принято в Японии. Он был такой худой, замерзший и твердый… При этом виде я залилась слезами. Я попросила оставить меня с ним одну. Не знаю, сколько я там пробыла; наконец кто-то вошел и сказал, что нельзя больше там оставаться».
Непосредственной причиной смерти стала пневмония, но силы его подкосили недостаточное питание и хронический понос. Без сомнений, он перенес более чем сильное физическое воздействие на ранних стадиях расследования.
Даже генерал Уиллоуби, глава американской военной разведки, до абсурдного долго писавший о джентльменском обращении японских следователей, затруднялся в оправдании ранней смерти Вукелича: «Его кончина в тюрьме поднимает вопрос о возможности применения пыток. Ему был всего сорок один год в момент смерти, и в документах не указывается, что перед арестом его физическое состояние было ниже среднего. Вполне вероятно, что он твердо отказался говорить, и обращение с ним стало соответствующим»[56].
Спустя много время после прихода телеграммы, Ёсико получила письмо. Дата на штампе была 8 января 1945 года, хотя, по ее предположению, написано оно было в конце декабря, когда он уже страдал от пневмонии: «Я могу переносить холод гораздо лучше, чем ожидал. (Только писать стал хуже, чем обычно.) Поэтому наша встреча в будущем году по всем человеческим расчетам вполне может состояться…»
Мияги Ётоку, страдавший с юности туберкулезом, также был слишком слаб, чтобы перенести тюремный режим[57]. Он умер в Сугамо 2 августа 1943 года, когда его следствие еще не было окончено. Когда известия об этом достигли Одзаки, суд над которым уже близился к концу, он пришел в отчаяние. В письме жене от 11 сентября 1943 года Одзаки писал:
«Председательствующий судья сказал мне, что Мияги умер месяц назад. Я осознавал, что он не сможет пережить тюремное существование, однако новость меня потрясла. Мияги был замечательным человеком… во всех его картинах ощущается эта глубокая грусть, ужасное одиночество. Мияги был одиноким человеком. Бесконечно одиноким. Когда он умер, из его родных мест на Окинаве не приехал никто, чтобы забрать тело…»[58]
§ В течение следствия Зорге позиционировал себя в качестве аналитика и интерпретатора событий, а не «шпиона», — это ярлык он решительно отвергал. В его показаниях мы чувствуем гордость за верность выводов, хотя он и признавал несколько случаев, когда ошибался. В объяснении самой критической фазы его миссии в 1941 году он хвалился способностью быстро и точно определить намерения Японии в отношении России; проблема для него состояла в преодолении скепсиса со стороны московского начальства. Как он говорил следователям 11 марта 1942 года,
«С самого начала я передавал в Москву, что Япония не вступит в войну, однако на раннем этапе Центр имел сомнения относительно достоверности моих донесений. Однако с сентября они уже полностью мне доверяли, за что я получил несколько благодарственных телеграмм» (ГС 1–276).
Это воспоминание не совпадает с фактами. Как мы видели, он разделял страхи советского руководства в отношении того, что им придется сражаться на втором фронте на Дальнем Востоке.
Уже 28 июня Зорге указывал, что японцы тянут время и двинутся лишь тогда, когда Германия повергнет Красную Армию на колени. Японцы были оппортунистами, ждущими легкой добычи, и намеревались оставаться в стороне в случае, если бы Красная Армия оставалась непобежденной. Однако определение японских намерений с большей уверенностью было трудоемким процессом, как показало наше рассмотрение его отчетов за этот период. Прошло много трудных недель блужданий в темноте, покуда Зорге, наконец, не уверился, что летняя мобилизация не была направлена непосредственно против СССР. И еще позже он смог с уверенностью говорить, что Япония не планирует нападать на Советский Союз в то лето и осень.
В конце августа Зорге сообщил в Москву, что армия приняла решение не проводить вторжение в течение всего года. За этим в середине сентября последовало еще более категорическое подтверждение. В начале октября были переданы выводы Одзаки, сделанные им после поездки в Маньчжурию: уровень готовности в армии понижен, планы захвата Транссибирской магистрали не будут реализовываться. Если бы Клаузен исполнял свои обязанности должным образом, и послания Зорге уходили бы в неусеченном виде, без опозданий, или отправлялись бы вообще, стратегическое планирование Красной Армии получало бы более полную картину от разведки.
До сих пор неясно окончательно, до какой степени доклады Зорге повлияли на решения советского руководства[59]. В большинстве исследований указывается, что они явились важным фактором при принятии Сталиным решения о переброске ресурсов с Дальнего Востока для укрепления обороны на западном фронте. В этом смысле работа Зорге в 1941 году имела серьезное историческое значение. Его тщательно выверенные отчеты позволили Сталину снять значительные силы в Дальнего Востока и бросить их против германских войск на западе. Перевод от восьми до десяти пехотных дивизий вместе с тысячью танков и тысячью самолетов в период октября-ноября 1941 года предоставили отчаянно требовавшие резервы для обороны Москвы[60].
Германское наступление под Москвой началось 2 октября, и Гитлер назвал его «последней, великой, решающей битвой войны». В том момент судьба Матери-России висела на волоске, однако Москва так и не пала[61].
Ослабление советских сил на Дальнем Востоке вскоре стало известно японской армии. По подсчетам генштаба императорской армии, русские перевели на запад от девяти до одиннадцати пехотных дивизий, по крайней мере тысячу танков и более 1.200 самолетов. К 24 октября в Сибири оставались лишь 19 мотострелковых дивизий, 1.200 или 1.400 танков и около 1.060 самолетов[62]. На этой стадии решение Японии продвигаться на юг было уже необратимо. Помимо этого, суровая зима исключала возможность крупномасштабного наступления.
Можно предположить, что анти-российски настроенные элементы в японской армии кусали себе локти от бессильной ярости, когда разведка донесла о том, насколько ослабленным стало командование советскими дальневосточными войсками после перемещения сил на запад. Как стало известно в октябре, советские вооруженные силы на Дальнем Востоке уменьшились настолько, что «ранее это могло бы привести к началу интервенции японской императорской армии».
§ После того, как апелляция Зорге была отвергнута, ему сообщили, что дата казни не будет объявляться заранее. По японскому обычаю об этом осужденному объявлялось на рассвете в назначенный день.
На протяжении последовавших десяти месяцев он был вынужден переживать боль и неопределенность одиночества в своей камере. По ночам из соседних помещений раздавались дикие вскрики его товарищей по несчастью, мучимых незнанием того, проживут ли они следующий день. В этих обстоятельствах заснуть было нелегко, однако Зорге выносил все стойко. Через какие бы переживания он не прошел, снаружи он выглядел спокойным и невозмутимым, судя по отзывам тех, кто видел его в последние месяцы. Заключенный Нисидзато Тацуо, сидевший в камере в том же коридоре, часто видел Зорге на прогулках в то время. «Он всегда выходил на прогулки и не выглядел человеком, ожидающим казни. Он всегда приветствовал меня с улыбкой»[63].
Зорге также предстал в хорошем настроении перед человеком из посольства Карлом Хамелем. Японские власти решили дать ему возможность простится со своими германскими друзьями. Майзингеру был сделан запрос, однако тот счел это слишком «огорчительным» и послал вместо себя в Сугамо молодого переводчика Хамеля. Зорге оказался откормленным и — как с удивлением зафиксировал Хамель — гораздо более чистым и ухоженным, чем он выглядел ранее за пределами тюрьмы. Посетитель с уважением отметил, сколь собранным и выдержанным был осужденный. Он производил впечатление «человека, гордившегося тем, что совершил нечто значительное, и готовящегося оставить сцену после окончания представления»[64].
У Хамеля было разрешение выслушать последнюю волю Зорге и его пожелания. Главной заботой осужденного на казнь была судьба его 80-летней матери, живущей в Германии, к которой он был глубоко привязан всю свою жизнь, чьи дни рождения помнил и всегда поздравлял ее по этим случаям письмом или открыткой. Зорге просил, чтобы ее не преследовала германская полиция, поскольку она ничего не знала о его деятельности за последние двадцать лет. Он просил передать ей письмо. Присутствовавшие при разговоре японские чиновники обещали об этом позаботиться.
Для себя он попросил доставить в тюрьму книги по истории, желая «определить картину мира» за оставшееся ему время[65].
§ В последние драгоценные мгновения, когда часы отсчитывали финальные минуты, обреченный хватался за жалкую соломинку надежды на то, что русские начнут переговоры для его освобождения. Во время допросов он упорно представлял себя преданным офицером разведки Красной Армии, высоко ценимым своими начальниками. У японской полиции и прокуратуру ни разу не возникло подозрения, что его гложет страх последствий своего возможного возвращения на родину. Его стратегией было убедить их в своей важности и возможности для японской стороны получить высокую цену в ходе торговли им с русскими. Если бы японцы в это верили, то вряд ли вынесли бы ему смертный приговор.
Они были вполне готовы обменяться своим пленником. После долгих допросов Зорге о работе его группы, не в национальных интересах было держать его в тюрьме. Через японских дипломатических и военных представителей было сделано немало подходов к советским чиновникам, однако все они встречались непроницаемыми лицами и категорическим отказом. «Трижды мы предлагали советскому посольству в Токио обменять Зорге на японского пленного и трижды получали один и тот же ответ: “Человек по имени Зорге нам неизвестен”». Так вспоминал генерал-майор Томинага Кёдзи прошедшие события в разговоре с Леопольдом Треппером, шпионившим на Четвертое Управление в Европе[66].
Для Советов, никогда не признававшихся в использовании шпионов, Зорге после своего ареста превратился в обузу. Возможно, он казался источником неприятностей также и в ином смысле: в качестве агента, предупреждавшего о германском вторжении, к которому не прислушались, Зорге являлся раздражителем для Сталина. Некоторые другие, знавшие о серьезнейшем промахе Сталина, уже были или будут уничтожены. Трагический зигзаг судьбы привел к тому, что преданность Зорге долгу защиты Советского Союза сделала его угрозой для Великого Руководителя, а не героем, которого следовало спасать из плена.
Леопольд Треппер, знавший Зорге и восхищавшийся им как талантливым и мужественным коллегой, нимало не сомневался насчет причины того, почему от него отреклись: «Они предпочли, чтобы Рихарда Зорге казнили, дабы не иметь на руках после войны неприятного свидетеля», — писал он в своих мемуарах. Из-за связей с выдуманными «врагами народа», включая бывшего начальника Четвертого Управления, Зорге уже давно рассматривался Сталиным как помеха. «Рихард Зорге заплатил за свою близость к генералу Берзину. После того, как Берзин был уничтожен, в глазах Москвы он был всего лишь агентом-двойником и троцкистом».
Безразличие русских к судьбе Зорге в конечном счете убедило японцев, что продолжать попытки или проявлять снисхождение нет смысла, и 4 ноября министр юстиции поставил свою печать на приказе о казни. Два дня спустя министр иностранных дел Сигэмицу Мамору присутствовал на приеме в советском посольстве по случаю годовщины большевистской революции.
В тому моменту Япония была в отчаянном положении, понеся серию тяжелых поражений в войне с Америкой. К счастью, Советский Союз соблюдал пакт о нейтралитете и не поддавался на призывы вступить в войну на стороне США против Японии. Однако накануне юбилея появилось мрачное предвестие будущих намерений СССР. Сталин произнес речь, в которой назвал Японию агрессором, что произвело в Токио шоковое воздействие. Самые дальновидные в Министерстве иностранных дел стали завадаваться вопросом, не ждут ли русские удобного момента, чтобы напасть на Японию тогда, когда она будет полностью обескровлена войной на Тихом океане? На приеме в посольстве 6 ноября русские как всегда приветливо улыбались, однако присутствовавший там японский дипломат, Касэ Тосикадзу, ощутил в воздухе отчетливый холодок: «Мне показалось, что первый мороз тронул лепестки поздних цветов»[67].
В этой необычной атмосфере министр Сигэмицу поднял вопрос об отмене казни, вспоминал присутствовавший на приеме российский дипломат. Его намерением было выяснить, не изменило ли свою позицию советское правительство за минуту до полночи. Однако никаких перемен не было. Попытка Сигэмицу встретила отпор: посол Малик не желал обсуждать вопрос о Зорге. Воспоминания российского свидетеля, впрочем, противоречат тому, что рассказывал Касэ Тосикадзу, уверенный, что министр и не собирался портить вечер, поднимая этот неприятный вопрос.
Собравшиеся дипломаты поднимали бокалы за императора Хирохито и генералиссимуса Сталина и выпили большое количество водки и виски. «Прием удался, однако в нем не чувствовалось ни грамма того энтузиазма, с которым такой же прием проводился за год до этого», — вспоминал Касэ[68].
§ Вторник 7 ноября был солнечным и ветреным, когда в камерах стало пронизывающе холодно. Сугамо пробудилась от звонка в шесть утра, как обычно. Наступила 27 годовщина революции, день, когда Зорге менее всего ожидал от японцев приглашения на казнь. Ему было сорок девять лет.
Незадолго до десяти часов раздался голос тюремщика: «Камера одиннадцать!» От этих слов, должно быть, у него по спине прошел холодок, так как для утренней проверки было уже слишком поздно.
Затем начальник тюрьмы Итидзима Сэйити вошел в камеру с группой чиновников, среди которых был и тюремный священник. Он исполнил обычный ритуал, спросив имя, возраст и гражданство осужденного. Затем он официально объявил, что по приказу министра юстиции Рихарда Зорге казнят в этот день, и он того ожидается, что он умрет спокойно. Зорге, чей японский язык значительно улучшился за три года заключения, правильно понял сказанное.
«Вы поняли?»» — спросил начальник тюрьму. Тот кивнул. Не желает ли он сделать какие-либо изменения в своем завещании? Нет. «Вы хотите что-либо сказать?»
«Нет, более ничего», — сказал Зорге. Обратившись к группе чиновников, он добавил: «Я хотел бы поблагодарить вас за всю проявленную доброту». Затем он надел свежую одежду для своего последнего пути.
Мрачная процессия вышла в коридор. Находившийся в соседней камере Наканиси Ко услышал шум и понял, в чем дело.
«Как я помню, в Токио 7 ноября 1944 года было так холодно, что все сразу заболели. Я не мог ничего видеть из камеры, однако, когда привыкаешь к темноте в заключении, становишься очень чувствительным ко всем звукам в коридоре. Вырабатывается понимание того, что происходит, от лязга ключей, звуков шагов, голосов и тому подобного, а также из общей атмосферы. Камера Зорге была сразу напротив стола надсмотрщика, стоявшего в центре коридора. Из движений в воздухе я почувствовал, что в то утро Зорге уводят. Помню также, что на том месте, где висел большой ключ от всего крыла, он, казалось, кивнул в направлении наших камер, как если бы говорил “саёнара”»[69].
Группа вышла на солнце, пересекла двор и вошла в небольшое строение за высокой стеной. В комнате-прихожей перед золоченым изображением Будды курились благовония. Не останавливаясь перед алтарем, его провели в следующее помещение. Он был поставлен на люк в полу и стоял спокойно со связанными руками и ногами. Он не знал, что незадолго до 09.30 того же утра Одзаки Хоцуми, его преданный соратник стоял на том же месте, и смерть его после повешения была зафиксирована в 09.51. Теперь та же петля затянулась на шее Зорге, и участники процедуры вышли из помещения. В 10.20 люк под ним открылся, и Зорге повис на веревке. Шестнадцать минут спустя, в 10.36 тюремный доктор констатировал смерть.
Макс Клаузен вышел на свободу 8 октября 1945 года. Япония лежала в руинах, и ее оккупировали победоносные американцы. «Тюрьмы были открыты в обычной добросердечной марене американских победителей», — с сожалением писал генерал-майор Уиллоуби, глава токийского отдела военной разведки (G-2). Больной и истощенный Клаузен с женой Анной были среди пятисот заключенных, вышедших их тюрем на свет в освобожденной Японии.
Несколько месяцев они жили тихой жизнью в Урава рядом с Токио, а затем в столице, один раз в декабре 1945 года съездив в Каруидзава, где останавливались у Фриды Вайс, преподававшей немецкий язык Анне. В начале следующего года Клаузены поняли, что попали под наблюдение G-2, и были вывезены на самолете во Владивосток с помощью советского посольства.
Уиллоуби навострил уши, когда «возбужденный японский чиновник рассказал мне, что в списке освобожденных политических заключенных были имена иностранных агентов, остатки группы Зорге»[70]. По приказу Уиллоуби, офицер контрразведки составил предварительных отчет о происшедшем, основываясь на материалах японского Министерства юстиции. После раскрытия советской шпионской сети в Канаде в феврале 1945 года генерал приступил к делу Зорге с вновь разгоревшейся страстью. Теперь он был убежден, что открывает часть глобальных планов Советов по проникновению и подрывной деятельности: «Я решил, что дело Зорге, хотя оно и произошло на отдалении в 10 тысяч миль, представляло собой полную параллель и должно быть изложено для демонстрации в качестве общемирового образца».
Он приказал, чтобы исправленная версия отчета была отослана в Вашингтон с рекомендациями использовать его в военных училищах для исследования советских разведтехник. Сперва Уиллоуби противился его публикации, однако вскоре понял, что для американской публики этот материал имел образовательную ценность: он был призван служить предупреждением о том, что он видел как международный коммунистический заговор, направленный против западных демократий. Уиллоуби, которого генерал Маккартур трогательно называл «мой любимый фашист», намеревался использовать дело Зорге, чтобы продемонстрировать, как советская разведка рекрутировала и рассылала во все края армию симпатизировавших коммунизму и их попутчиков для проведения саботажа в свободных обществах.
Доклад о Зорге был передан в токийскую прессу 10 февраля 1949 года. Результат последовал сенсационный.
Полемика в США сконцентрировалась на утверждениях, сделанных в отчете, о том, что американская активистка и журналистка Агнес Смедли являлась советским агентом, помогавшим работе группы Зорге в Шанхае. Другой журналист Гюнтер Штайн, натурализировавшийся британец, был идентифицирован как советский агент, работавший на Зорге в Японии. Смедли, с ее бойцовским характером, немедленно контратаковала, категорически отрицая, что шпионила на какую-либо страну. Она призвала генерала Уиллоуби отказаться от своей служебной неприкосновенности, «и я подаю на вас в суд за клевету».
Защита Смедли и угроза судебного разбирательства стимулировали Уиллоуби к широким поискам доказательств того, что она и Штайн в действительности являлись ключевыми фигурами всей сети. Тщательное расследование не смогло обнаружить твердых доказательств их вины; тем не менее, Уиллоуби продолжил свои нападки на Смедли в специально составленном отчете для заседания парламентской комиссии по анти-американской деятельности 1951 года и в книге «Шанхайский заговор», вышедшей через год. К тому времени угроза возбуждения судебного процесса исчезла: Агнесс Смедли умерла в больнице Университета Оксфорд в мае 1950 года.
Для таких ястребов Холодной войны как Уиллоуби Смедли являлась связующим звеном между удачливой советской шпионской группой и «попутчиками и проституирующими либералами» в Соединенных Штатах, исповедовавшими левые взгляды. Материалы дела Зорге были использованы в качестве орудия атаки на широкие слои американских либералов. Тот факт, что Зорге действовал в пользу военного союзника Америки, России, и что его целями являлись Япония и Германия, враги Соединенных Штатов, был временно забыт или затемнен мессианскими порывами ненавистника «красных» Уиллоуби.
Разведдонесения Зорге подтвердили выводы советских стратегов, что они могут перебросить силы из Сибири на запад для обороны Москвы. Эти подкрепления, совместно с жестокими морозами, спасли Москву и нанесли немцам удар, от которого они уже не смогли оправиться. В этом смысле Зорге также помог спасти западные демократии. Если бы Москва пала под напором гитлеровских армий, исход войны мог бы быть совершенно иным. По крайней мере, победа над Германией стоила бы союзникам бесчисленных солдатских жизней.
На долю Агнес Смедли выпало напомнить американской публике о том долге, которым западные демократии обязаны Советскому Союзу и таким людям как Зорге. «Если бы 25 миллионов русских не погибли в войне, сидели бы мы тогда здесь?» — спрашивала она в своей речи, произнесенной в марте 1949 года в Нью Йорке.
Уиллоуби и ему подобные не только не признавали вклада Зорге в победу союзников над нацизмом, но заявляли, что он и Одзаки использовали свое влияние для отвода японской агрессии от Советского Союза в направлении Перл Харбор. До сих пор не обнаружено никаких подтверждений этой вредной теории; приведенные нами доказательства показывают, что все это — выдумка.
Разумеется, основной целью Зорге в Токио было помочь Советскому Союзу отвести весьма реальную японскую угрозу. Однако он воспринимал нацистскую Германию как самого ужасного и опасного врага, причем не только России, но и всей цивилизации. Вступление Японии в войну с западными демократиями должно было, по расчетам Гитлера, ослабить нажим на Германию. Если Соединенные Штаты и Япония дойдут до обмена ударами, их возможности в помощи Великобритании станут ограниченными. Если Британия станет уязвимой, то, надеялся Гитлер, он сможет быстро закончить войну на западе и бросить всю свою разрушительную силу против Советского Союза.
С широкой, стратегической точки зрения, Зорге счел важным предупредить западные демократии об агрессивных замыслах Японии. В этих целях он организовал утечки информации Роберу Гиллэну из новостного агентства «Гавас» и Джозефу Ньюмену из Herald Tribune. Он решил передавать дозированную информацию не только в Москву, но и другим противникам нацистской Германии, разделявшим его стремление уничтожить гитлеризм.
§ «Подобно зажженной китайской хлопушке, опубликование [отчета о деле Зорге] произвело серию взрывных реакций», — писал Уиллоуби. Для японцев самой большой хлопушкой в отчете стало описание Ито Рицу как «невольного Иуды», наведшего полицию на группу Зорге.
Интерес к делу стимулировался выходом бестселлера — сборника писем Одзаки к жене из тюрьмы. «Предатель Одзаки» превратился под воздействием симпатий прессы в патриота и мученика, боровшегося против того, чтобы Япония вступала в опасную войну; публикация трогательных писем показала Одзаки как преданного мужа, отца и гуманиста, а не как твердолобого коммуниста.
В феврале 1949 года публику известили, что Одзаки взошел на эшафот в результате наводки одного из своих ближайших друзей. «Мерзкий человек, являющийся сегодня одним из четырех или пяти самых влиятельных лидеров японской коммунистической партии, выдал его из неприязни и зависти», — так в отчете о Зорге говорилось об Ито Рицу.
Сенсационное разоблачение вызвало бурю в японской компартии, возрожденной после войны и становившейся слишком активной по мнению американских и японских властей. Руководство КПЯ заявило, что уже расследовало обвинения против Ито Рицу и нашла их совершенно фальшивыми; по его словам, существовало негласное соглашение между оккупационными силами и теми, кто до 1945 года руководил японской полицией, с целью дискредитации партии.
Японская полиция и судебные органы, на основе чьих материалов был составлен отчет по делу Зорге, с удовольствием наблюдали за смешением в рядах японских коммунистов В Америке Уиллоуби использовал дело Зорге для дискредитации либералов и сторонников левых сил. В Японии изображение Ито Рицу «Иудой», выдавшим группу, обратило «товарищей» друг против друга и вызвало жестокие разбирательства.
Ито, которого характеризовали как «самую загадочную фигуру эпохи Сёва [1925–1988]», стал теперь трагической фигурой в борьбе партийных фракций. В начале 1950-х годов он исчез из Японии, был исключен из партии и вынырнул на поверхность в Пекине в 1980 году, сенсационно «воскреснув из мертвых». Пытаясь обелить свое имя, он написал несколько воспоминаний, покуда не умер в 1989 году. В публикациях, осуществленных в 1994 году, он заявляет, что стал жертвой чужого злого умысла. Когда его допрашивали летом 1940 года, полиция уже следила за Китабаяси Томо, чей арест привел к рассекречиванию группы Зорге. Ито сделал шокирующее заявление, что Носака Сандзо, бывший председатель партии (умерший в 1993 году), являлся в действительности агентом полиции, предавшим группу Зорге и ряд коммунистов японского происхождения, проживавших в Соединенных Штатах.
Дискуссии об «Иуде», неразрывно связанные с жаркими внутренними разногласиями в коммунистической партии, и сейчас, спустя полвека, могут выходить в заголовки на первых страницах японских газет. После того, как обвинения против Носака Сандзо появились в январском номере журнала «Бунгэй сюндзю», пошли слухи, что в «последней исповеди» Ито заключены дополнительные откровения о руководителях японской компартии, и живых, и уже умерших. Этот аспект дела Зорге — спор о том, кто выдал группу — продолжает куриться подобно вулкану.
§ Рихард Зорге лежит похороненный на кладбище Тама в пригороде Токио, и на его могиле поставлен черный мраморный камень с надписью по-русски «Герой Советского Союза». Этот впечатляющий памятник датируется временем реабилитации Зорге в 1964 году. Через двадцать лет после казни, русские наконец-то признали его своим в качестве редкого официального признания существования советского шпионажа в целом. С запозданием, разведчик, умерший непризнанным и покинутым своими московскими хозяевами в японской тюрьме, был провозглашен национальным героем и осыпан посмертными почестями. В Москве и других городах его именем была названа улица и несколько школ, в столице ему поставили большой памятник, в Советском Союзе и в том, что когда-то было Германской Демократической Республикой, напечатали марки с его изображением.
Этот поздний акт справедливости стал возможен лишь после того, как Кремль разрешил критику Сталина. Газета Центрального Комитета КПСС «Правда» за 4 сентября 1964 года опубликовала статью, в которой Зорге описывался как герой, предупреждавший о подготовке германского вторжения в СССР. «Однако Сталин не обратил внимания на это и на другие подобные доклады».
Сегодня Советского Союза уже не существует. В значительно изменившейся России молодое поколения со скептицизмом воспринимает все, относящееся к прежнему режиму, включая и его героев. Однако, похоже, имя Зорге продолжает звучать как символ патриотизма и романтической фигуры, чьи действия находят отклик у молодых русских, больше интересующихся Макдональдсами, чем Марксом.
Принадлежат ли останки, захороненные на кладбище Тама, Зорге? Старая история о том, что разведчика не повесили, но тайно вернули в Советский Союз — как он и рассчитывал — временами возвращается к жизни. Увы, не существует никаких подтверждений этому, хотя так трудно поверить, что русские могли хладнокровно оставить одного из своих лучших агентов[71].
«Во всех разговорах о том, что Зорге отослали обратно в Советский Союз нет ни капли истины, — твердо заявляла Исии Ханако. — Я знаю, потому что сама видела его кости».
Она много думала о Зорге в мрачные дни войны, а затем, когда наступил мир, узнала из газетной статьи как он встретил свой конец. Прошло еще три года, и она прочла, что тело Зорге было захоронено на кладбище Дзосигая, рядом со стенами тюрьмы Сугамо, и пошла наводить справки. Однако могилу было невозможно отыскать: простые дощечки с именами были пущены на растопку. Но Ханако не отказалась от дальнейших поисков останков. Более года эта сильная женщина воевала с американскими бюрократами из оккупационных сил, в ведомстве которых теперь находились записи, пережившие бомбардировки Токио. Наконец, в ноябре 1949 года гроб Зорге был обнаружен.
«Он находился в той части кладбища, где они хоронили заключенных. Это было очень заброшенное место, — вспоминала она. — Я пошла одна, чтобы вместе с кладбищенскими смотрителями опознать останки. Тело не кремировали из-за недостатка бензина».
«Я внимательно осмотрела кости. На одной ноге была отметина с Первой мировой войны. Было видно, что перелом сросся неправильно. Я осмотрела зубы, которые вставили после аварии на мотоцикле. Это был Зорге».
У Ханако есть кольцо, сделанное из золотого зубного моста, которое она носит постоянно.
Она заказала кремацию за свой счет и похороны на заросшем зеленью кладбище Тама. Здесь останки Зорге были и были похоронены, неподалеку от могилы его японского товарища Одзаки Хоцуми.
Obi Toshito (ed.) Gendaishi Shiryo, Zorge Jiken (Materials on Modern History), 4 vols (Misuzu Shobo, Tokyo, vols 1–3, 1962, vol. 4, 1971).
US House of Representatives, 82nd Congress, First Session: Committee on Un-American Activities (US Government Printing Office, Washington, DC, 1951).
German Foreign Office Archives, file on Sorge case.
Russian Ministry of Defence and KGB archives.
Deakin, F. W. and Stony, G. R., The Case of Richard Sorge (Chatto and Windus, London, 1966). Johnson, Chalmers, An Instance of Treason (Stanford University Press, Stanford, CA, 1964).
Meissner, Hans-Otto, "The Man With three Faces (Rinehart, New York, 1955).
Prange, Gordon, Target Tokyo, (McGraw Hill, New York, 1984).
Willoughby, Charles A., Shanghai Conspiracy (E. P. Dullin, New York, 1952).
Kordt, Erich, Mcht aus den Akten (Deutsche Verlagsanstalt, Stuttgart, 1950).
Mader, Julius, Dr. Sorge-Report (Militarverlag der Deutschen Demokratischen Republik, Berlin, 1984).
Stuchlick, Gerhard and Pehnert, Horst, Dr. Sorge Funkt aus Tokyo (Militarverlag, Berlin, 1966).
Ishii, Hanako, Mngen? oruge (The Man Sorge) (Keiso Shobo, Tokyo, i967).
Kawai, Teikichi, Aru Kakumeika no Kaiso (Memoirs of a Revolutionary) (Nihon Shuppan Kyokai, Tokyo, 1953).
Kazama, Michitaro, Aru Hangyaku: Ozaki Hotsumi no Shogai (A Case of Treason: The Life of Ozaki Hotsumi) (Shinseido, Tokyo, 1950).
Matsuhashi, Tadamitsu and Ohashi, Hideo, Zoruge to no Yakusoku wo Hatasu (Keeping a Promise Made to Sorge) (Origin Shuppan Centre, Tokyo 1988).
Miyashita, Hiroshi, Tokko no Kaiso (Recollections of a Tokko Agent) (Tabata Shoten, Tokyo, 1978).
Nakanishi, Ko, Chugoku Kakumei no Arashi no naka de (Within the Tempest of China's Revolution) (Aoki Shoten, Tokyo, 1975).
Nishizato, Tatsuo, Kakumei no Shanghai de (In the Shanghai of the Revolution) (Nitchu Shuppan, Tokyo, 1977).
Ohashi, Hideo, Shinso Zpruge Jiken (published by author, 1977).
Ozaki, Hotsuki, Zoruge Jiken (The Sorge Affair) (Chuo Koronsha, Tokyo, 1963). — (ed.) Kaiso no Oiaki Hotsumi (Recollections of Ozaki Hotsumi) (Keiso Shobo, Tokyo, 1979)
Ozaki, Hotsumi, Aijo wa Furu Hoshi no Gotoku (Love is Like a Falling Star) (Sekai Hyonronsha, Tokyo, 1946).
Shimotomae Nobuo, with NHK Reporters, Kokusai Supai Zoruge no Shinjitsu (The Truth about Sorge the International Spy) (Kadokawa Shoten, Tokyo, 1992).
Watabe, Tomiya, Itsuwari no Rakuin (The Stigma of a Falsehood) (Gogatsu Shobo, Tokyo, 1993).
Dementyeva, I., Agayanyants, N. and Yakovlev, Y., Tovaritch Sorge (Comrade Sorge) (Sovietskaya Rossiya, Moscow, 1965).
Guerin, Alain and Chatel, Nicole, Camarade Sorge (Julliard, Paris, 1965).
Kindermann, Karl, series of articles on Sorge case, Japan Times, 20, 21, 23, 24 November 1976.
Sorge, Christiane, 'Mein Mann — Richard Sorge', Weltwoche, December 1964. 'Herr Sorge Sass Mit zu Tische', series of articles, Der Spiegel, 13 June — 3 October.
Guillain, Robert, 'Kaiso no Zoruge Jiken' (Recollections of the Sorge Case), Chuo Koron, April 1972.
Ikoma, Yoshitoshi, 'Zoruge Kaiso' (Sorge Recollections) Misuiu, March 1962.
Ito, Ritsu, 'Nihon no Yuda to Yobarete' (Designated the Japanese Judas), Bungei Shunju, February, March, April 1993.
— 'Sanshu Supai Nozaka Sanzo' (Triple Spy Nozaka Sanzo), Bungei Shunju, January 1994-
Ohashi, Hideo, 'Watakushi wa Zoruge o Toraeta', (I Arrested Sorge), Sunday Mainichi, 2 July 1961.
Yamamoto, Makiko, interviewed in Sunday Mainichi, 28 September 1980, 'Watakushi ga Zoruge wo Utta' (I Gave Sorge Away).
Andrew, Christopher, and Gordievsky, Oleg, KGB, The Inside Story of its Foreign Operations from Lenin to Gorbachev (Hodder and Stoughton, London, 1990).
Behr, Edward, Hirohito. Behind the Myth (Hamish Hamilton, London, 1989).
Buton, R. J. C, Tqjo and the Coming of War (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1961).
Chamberlin, William Henry, Japan Over Asia (Little, Brown, Boston, MA, 1937).
Chapman, John M. W., The Bice of Admiralty (Ripe, East Sussex, 1984).
Cook, Maruko Taya and Cook, Theodore F., Japan at War: An Oral History (New York Press, New York, 1992).
Coox, Alvin D., Mmonhan: Japan Against Russia, ig$g, vols 1 and 2 (Stanford University Press, Stanford, CA, 1985).
Dirksen, Herbert von, Moscow, Tokyo, London (Hutchinson, London, 1951).
Dupuy, T. N., A Genius For War, The German Army and General Staff, 1807–1945 (Macdonald and Jane's, London, 1977).
Erickson, John, The Road to Stalingrad (Panther Books, London, 1983).
Feis, Herbert, The Road to Pearl Harbor (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1950)
Fleisher, Wilfrid, Our Enemy Japan (Doubleday, New York, 1942).
Grew, Joseph, Ten Years In Japan (Simon and Schuster, New York, 1944).
Haslam, Jonathon, The Soviet Union and the Threat from the East, 1933–41 (Macmillan, London, 1992).
Hughes, Richard, Foreign Devil (Andre Deutsch, London, 1972).
Johnson, Paul, A History of the Modern World (Weidenfeld and Nicholson, London, 1983)
Kase Toshikazu, Journey to the Missouri (Yale University Press, New Haven, CT, 1950).
Knightley, Phillip, The Second Oldest Profession (Andre Deutsch, London, 1983).
Krivitsky, Walter G., In Stalin's Secret Service (University Publications of America,1985)
— I was Stalin's Agent (Hamish Hamilton, London, 1939).
Lewin, Ronald, The American Magic (Hutchinson, London, 1982).
MacKinnon, Janice R. and Mackinnon, Stephen R., Agnes Smedley. The Life and Times of an American Radical (University of California Press, Berkeley, 1988).
Massing, Hede, This Deception (Duell, Sloan and Pearce, New York, 1951)
Morih, Relman, East Wind Rising (Alfred A.Knopf, New York, i960).
Newman, Joseph, Goodbye Japan (L. B. Fischer, New York, 1942).
— (ed.), How I Got that Story (Overseas Press Club of America, New York, 1967).
Oda, James, Secret Embedded in Magic Cables (published by author, 1993).
Piggott, Francis, Broken Thread (Gale and Polden, Aldershot, 1950).
Pincher, Chapman, Their Trade is Treachery (Sidgwick and Jackson, London, 1981).
— Too Secret too Long (Sidgwick and Jackson, London, 1984).
Poretsky, Elizabeth, Our Own People (Oxford University Press,1969).
Sansom, Katharine, Sir George Sansom and Japan: A Memoir (Diplomatic Press, Tallahassee, FL, 1972).
Schellenberg, Walter, the Schellenberg Memoirs (Andre Deutsch, London, 1956).
Seth, Ronald, Secret Servants (Farrar, Straus and Cuhady, New York, 1957).
Stein, Gunther, Made in Japan (Methuen, London, 1935).
— Far East in Ferment (Methuen, London, 1936).
Tiltman, H. Hessell, the Far East Comes Nearer (J. B. Lippincott, Philadelphia and London, 1937).
Tsuji Masanobu, Singapore, the Japanese Version (Ure Smith, Sydney, i960).
Tolischus, Otto, Tokyo Record (Hamish Hamilton, London, 1943).
Trepper, Leopold, the Great Game (Michael Joseph, London, 1977).
Wright, Peter, Spyadcher (Viking, New York, 1987).
Zacharias, Ellis M., Secret Missions (G. P. Putnam's Sons, New York, 1946).
Deutsche Botschqfter in Japan, i86o-igJ3 (Deutsche Gesellschaft fur Natur- und Volktumerkunde Ostasians, Tokyo, 1974).
Harich-Schneider, Eta, Charaktere und Katastrophen (Ullstein, Berlin, 1978).
Kuusinen, Aino, Der Gott Stunt Seine Engel (Verlag Fritz Molden, Vienna, 1972).
Sieburg, Friedrich, Die Stahleme Blume (Societats-Verlag, Frankfurt, 1939).
Werner, Ruth, Sonjas Rapport (Verlag Neues Leben, Berlin, 1977).
Wickert, Erwin, Mut und Ubermut (Deutsche Verlagsanstalt, Stuttgart, 1991).
Hiyama Yoshiaki, Stalin Ansatsu Keikaku (The Plan to Assassinate Stalin) (Tokuma Shoten, Tokyo, 1978).
Nagai Kafu, Danchotei Michtjo (Nagai diaries) (Iwanami Shoten, Tokyo, 1987).
[25] Wickert, Mut und Undermut.
[26] Из отчета американской военной разведки (G-2) о деле Зорге.
[27] Harich-Schneider, Charaktere und Katastrophen.
[28] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада.
[29] Hearings before the Committee on Un-American Activities, Washington, August 1951.
[30] Охаси, Синсо Дзоругэ дзикэн.
[31] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада.
[32] Hearings before the Committee on Un-American Activities, 14.
[33] Из интервью автора с Охаси Хидэо.
[34] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада. Он был одним из нескольких официальных лиц, занимавшихся делом, которые в 1949 году дали американской военной разведке письменные свидетельства того, что Зорге, Клаузен и Вукелич ни разу не подвергались пыткам или силовым мерам воздействия. Американцы хотели использовать эти свидетельства для опровержения утверждения Агнес Смедли, что сведения от членов группы были получены силовыми методами и потому не являются достоверными. В своем заявлении под присягой Ёсикава говорил, что он «лично присутствовал на допросах в различные периоды, чтобы убедиться, что пытки и другие силовые меры не применяются. Разумеется, я никогда не прибегал к пыткам во время своих допросов Рихарда Зорге и Каваи Тэйкити, но старался, чтобы мое поведение было максимально возможно корректным». Впрочем, нетрудно себе представить, что Ёсикава избегал быть свидетелем неприятных сцен, намеренно отсутствуя, когда полиция прибегала к силовым методам.
[35] Из интервью автора с Исии Ханако.
[36] Tolischus, Tokyo Record. Автор этой книги был депортирован из Японии после фарса под названием «суд». Его записки проливают свет на действия японской полиции в то время.
[37] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада.
[38] Заключенный, чей процесс еще не был закончен (микэцуин), должен был носить ее на голове во всех случаях, когда покидал свою камеру.
[39] Der Spiegel, 13 June — 3 October 1951.
[40] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада и Охаси Хидэо. По воспоминаниям Охаси, Зорге произнес всего две фразы, а Отт не сказал ничего:
Наконец, Зорге пробормотал по-немецки: «Я хотел бы попрощаться с вами». Переводчик из министерства иностранных дел перевел это на японский. «Пожелуйста, передайте наилучшие пожелания вашей жене и дочери». Голос Зорге затих. В его глазах стояли слезы. Он не мог найти слов. Когда переводчик закончил, посол Отт, казалось, хотел что-то сказать, но его лицо побледнело от волнения, и он просто гладел на Зорге, лишенный дара речи, с выражением боли. Зорге, вероятно, чувствовал себя подавленным от того, что обманул посла Отта, который ему полностью доверял. Затем Зорге просто кивнул и в молчании вышел из помещения» (Охаси, Синсо Дзоругэ дзикэн).
По описанию Охаси вопросы посла о том, как обращаются с заключенным и о том, что он есть, были обращены к Ёсикава после того, как Зорге вышел из комнаты.
[41] «Словесные группы», по-японски гогун, относятся не собственно к словам, но к группам из пяти цифр, на которые разбивался текст после зашифровывки.
[42] Из интервью автора с Охаси Хидэо. См. также: Мацухаси и Охаси, Дзоругэ то но якусоку.
[43] Из интервью автора с Исии Ханако. Зорге обещал связаться с ней телеграммой, поскольку в доме у ее матери не было телефона.
[44] «Зорге никогда не открывал мне истинный характер и функции нашей организации», — писал Вукелич в своих тюремных записках (ГС 3–628).
[45] Зорге судили по Закону о сохранении мира и Закону о национальной обороне и безопасности. Согласно обоим, максимальной мерой наказания являлась смертная казнь. Однако, если бы Зорге подпадал лишь под положения последнего, то смог бы отделаться длительным сроком заключения. Закон о национальной обороне и безопасности вступил в силу 10 мая 1941 года и не имел обратной силы. Исследователи дела Зорге заявляют, что судить Зорге по Закону о сохранении мира было нарушением юридических норм.
[46] Из интервью автора с Охаси Хидэо. Охаси выражал возмущение тем, как его вышестоящие начальники в токко сфабриковали записи, основанные на ответах Зорге на допросах, проводившихся в основном им (Охаси). Бывший полицейский признался, что эти записи были составлены так, как если бы Зорге написал их сам. Охаси указывал, что, «если бы Зорге написал этот документ, то остался бы оригинал на немецком или на английском языке, однако такового не существует». Второй вариант записок был составлен самим Зорге под руководством Ёсикава.
[47] Без сомнений, русские быстро узнали об арестах. Рядом с Клаузеном проживал советский дипломат (что вряд ли было простым совпадением), который наверняка сразу же поднял тревогу.
[48] Из интервью автора с Охаси Хидэо.
[49] Из интервью автора с Ёсикава Мицусада.
[50] «Мы никогда не получали от Майзингера никаких наводок; немцы не предоставляли нам никакой информации, бросавшей тень на Зорге. Все, что они говорили позже — абсолютная ложь», — говорил автору Ёсикава.
[51] Mader, Dr. Sorge-Report.
[52] Каваи, Ару какумэйка-но кайсо. В своих мемуарах Каваи писал, что тогда через щель он «увидел Зорге впервые с того момента, как мы расстались летом 1932 года». Последний раз они встречались в Китае; хотя Каваи и помогал позднее работе группы Зорге в Токио, их пути ни разу не пересекались.
Подозрения Каваи относительно того, что он находился под наблюдением более года, подтвердились, когда его арестовали, и он узнал в одном из полицейских следившего за ним. Позже он смог его идентифицировать — Омата Кэн, помощник инспектора первого отдела токко.
[53] Одзаки, Кайсо-но Одзаки Хоцуми.
[54] На этом этапе процесса Зорге стремился исправить часть своих предыдущих показаний. На пример, теперь он заявлял, что Одзаки не являлся сотрудником Коминтерна, что Каваи Тэйкити не работал на его группу в Японии и что он вступил в нацистскую партию не в Германии, а лишь после приезда в Токио.
[55] Из интервыью автора с Ямасаки Ёсико.
[56] Willoughby, Shanghai Conspiracy.
[57] В тюрьмах умерли также трое из шанхайской группы Одзаки: Кавамура Ёсио (15 декабря 1942 года), Фунакоси Хисао (27 февраля 1945 года) и Мидзуно Сигэо (22 марта 1945 года).
[58] Одзаки, Айдзё ва фуру хоси-но готоку.
[59] Хрущев писал в своих мемуарах, что из имеющегося материала невозможно определить, «использовали ли сведения от Зорге против Германии стратегически или тактически».
[60] John Erickson, The Road to Stalingrad.
[61] Andrew and Gordievsky, KGB, The Inside Story.
[62] Военная история японских Сил Самообороны. Цит. в: Coox, Nomonhan: Japan Against Russia.
[63] Нисидзато, Какумэй-но Сянхай-дэ. Нисидзато был арестован в июне 1942 года по подозрению в шпионаже. Наканиси Ко, один из друзей Одзаки, был также схвачен. Наканиси некоторое время служил в управлении Южно-Маньчжурской железной дороги, а Нисидзато был журналистом; оба они занимали должности гражданских служащих в японской армии, расквартированной в Китае. Они разделяли страстную уверенность Одзаки в справедливости китайской революционной борьбы и решили, что смогут помочь Одзаки в его разведывательной деятельности. Оба передавали секретную военную информацию китайской коммунистической партии, которая переправлялась русским. Одзаки являлся узлом, на котором пересекались деятельности китайской сети и группы Зорге. Тем не менее, это были разные организации, и полиция расследовала их активность в двух отдельных делах.
В августе 1945 года Нисидзато и Наканиси были приговорены к пожизненному заключению, однако освобождены в октябре, когда американские войска высадились в Японии и выпустили на свободу политических заключенных. После войны оба стали значительными фигурами в японской коммунистической партии, что может объяснять тот факт, что их личные воспоминания о китайском периоде содержат мало конкретных сведений об их работе на китайских коммунистов. Не говорится там также и о том, как их деятельность была связана с группой, руководимой Зорге. До наших дней мало что известно о работе китайской организации, являвшейся личной креатурой Одзаки.
[64] Der Spiegel, 13 June — 3 October 1951.
[65] Зорге дал указание своему адвокату продать все его вещи и вередать вырученное Анне Клаузен вместе с суммами на его банковских счетах, что составило всего 10.000 иен. См.: Гэндай сирё гэппо, август 1962.
[66] Trepper, The Great Game. Томинага Кёдзи был старшим японским офицером, занимавшим несколько важных постов в военном министерстве, включая должность начальника отдела кадров. Разговор, описанный в книге Леопольда Треппера, произошел в камере советской тюрьмы, куда был помещен генерал после его ареста в Маньчжурии по окончании войны и до того, как его доставили в Хабаровск для свидетельствования на процессе над японскими военными преступниками.
[67] Kase, Journey to the Missouri.
[68] Из интервью с автором Касэ Тосикадзу. Он убежден, что японская сторона, окончательно поняв отсутствие всякого интереса к Зорге со стороны Москвы, не желала раздражать русских устроителей мероприятия и избегала неприятного момента как в этом, так и в других подобных случаях. Противного мнения придерживается дипломат [Михаил Иванович] Иванов, мнение которого цитируется у: Симотанаэ, Кокусай супай Дзоругэ-но синдзицу.
[69] Одзакт, Кайсо-но Одзаки Хоцуми.
[70] Willoughby, Shanghai Conspiracy.
[71] Предположение о том, что Зорге могли передать в ССР, впервые возникло в книге Veissner’a The Man With Three Faces. Энергичным сторонником этой теории был д-р Карл Киндерманн (который, как считается, несмотря на свое еврейское происхождение, служил информатором полковника гестапо Майзингера). Киндерманн работал переводчиком, когда немецкие чиновники безрезультатно пытались убедить японцев экстрадировать Зорге. В 1976 году он написал серию статей для газеты Japan Times, в которых предполагал, что в действительности Зорге был передан русским на границе Маньчжурии и Сибири. Киндерманн предлагал лишь приблизительные аргументы в поддержку своей версии, однако сам был совершенно убежден в ее достоверности. Более того, он считал невозможным признать, что японское правительство приказало казнить Зорге 7 ноября, в священную дату для Советского Союза. Японии было крайне необходимо хорошее расположение СССР, возражает он, а выбор 7 ноября был бы «действием не только политически немудрым и глупым, но также и безвкусым» (Japan Times, 24 ноября 1976). Однако Имото Дайкити, работавший в военное время прокурором, а после войны — генеральным прокурором, говорил, что совпадения дня казни с годовщиной большевистской революции было «чистейшей случайностью».