Главным препятствием верному пониманию японской Системы является все еще очень распространенное мнение, что толчок от поражения в войне на Тихом океане и действия Верховного Командования (ВК) сил союзников вызвали к существованию Японию, решительно порвавшую со своим недавним прошлым. Согласно этому взгляду, общество, появившееся всего через несколько лет после 1945 года, привержено отличным принципам самоуправления и руководимо людьми, придерживающимися этих принципов. Японская традиционная политическая культура, влияние которой, разумеется, следовало учитывать, рассматривалась как нечто, претерпевшее серьезную метаморфозу.
Принятие многими такого взгляда было облегчено влиятельной школой, представлявшей годы между концом 1920–х и 1945–м как помрачение в японской истории. Согласно этой теории, незадолго до того, как произошел Маньчжурский инцидент, Япония следовала исторически детерминированному курсу на «модернизацию». Все элементы, долженствовавшие превратить ее в почтенное современное демократическое общество, были временно устранены националистически настроенными фанатиками.
Такая точка зрения была в значительной степени раскритикована современными учеными, в основном ― американскими историками, что показывает, как попытки Японии построить империю и проводившиеся ею репрессии внутри страны могут быть рассматриваемы в качестве логичного развития, выросшего из доминирующих течений в период Мэйдзи. Однако лишь в 1980–х некоторые ученые стали указывать на то, что 1945 год не был, как предполагается, водоразделом, а авторитарные институты и техники, датирующиеся первой половиной двадцатого века, сыграли важнейшую роль в формировании современной Японии.
С помощью ретроспективного взгляда мы можем сделать еще один шаг и увидеть японскую Систему конца 1980–х как продукт консолидации определенных бюрократических и политических сил, выкристаллизовывавшихся с конца девятнадцатого века, консолидации, ускоренной войной.
Невозможно отрицать, что послевоенная Япония есть во многих отношениях новая Япония. Идея о том, что милитаристический авантюризм явился крупнейшей ошибкой и что нации следует посвятить себя мирным целям, была, без сомнения, весьма распространена среди населения в период от 1950–х до 1970–х. Уровень жизни в Японии, в особенности в сельской местности, несравним с той бедностью, что превалировала до войны. Сегодня японцы наслаждаются гораздо большим объемом личной свободы, и им нечего бояться ареста за то, что они могут сказать. О японских гражданах заботятся так, как никогда ранее. Несмотря на это, в контексте нашей темы ― о том, как отправляется власть в Японии ― неразрывность представляется более значимой, нежели перемены; неразрывность не только в мотивациях правящей элиты, но также и в институтах, которые она образовала.
Япония восстала, подобно фениксу, из куч мусора разбомбленных городов и стала второй в мире экономической державой, бросив вызов более старым индустриальным странам. Тем не менее, главные движущие силы этого возрождения напрасно было бы искать в экономических и политических реструктурирующих мерах от насажденной американской оккупацией дэмокурасии; они в социально–политическом мире и в «феодальных» практиках воюющей Японии, от которой отреклись на словах. Детали поразительной истории японской политической экономии мы рассмотрим в Главе 15. Сперва же я хочу продемонстрировать более конкретно, что вполне справедливо говорить о Системе как о консолидированных бюрократических институтах, существовавших до 1945 года.
Самым важным решением, принятым оккупационными властями, когда они приступили к трансформированию политического руководства Японии, было оставить практически нетронутой всю бюрократию. Обычным объяснением этого дается то, что ВК не имело иного выбора, кроме как работать посредством существовавших органов власти. Однако, как указывает один из специалистов по японской политике, это преувеличение американской зависимости игнорирует реалии власти. Подавляющее большинство тех, кто был вовлечен в политику оккупационных властей, даже не подозревали, что принимается какое–либо значительно решение. Ответственные лица среди американцев просто предполагали, что бюрократы ведут себя повсюду так же, как и в США, то есть являются аполитичными технократами. Чиновники, ответственные за трудовые отношения в грандиозной программе «демократизации», разработанной ВК, описывают, как весь нервный центр операций по реформированию побежденного японского чиновничества состоял из единственного молодого лейтенанта транспортного подразделения, Милтона Дж. Эсмана.
В известном смысле, дело лейтенанта по «де–феодализации» бюрократии перешло к Миссии Гувера, группе специалистов, прибывших по просьбе японского правительства для обучения современным административным методам. Однако миссии не удалось даже заметить, что практически все чиновники высшего ранга были выпускниками Токийского университета. Как бы ни оценивать ее результаты, но она не сделала ничего для качественного изменения бюрократии.
Оккупационная чистка уничтожила побежденные милитаристические организации, сместила с постов полторы тысячи высокопоставленных бизнесменов, запретила нескольким партийным политикам занимать официальные посты и распустила ультранационалистические организации. Она не вышла за эти рамки и не уловила суть системы японского управления. Цели чистки, до определенной степени противоречивые, никогда ясно не формулировались, и при тех обстоятельствах их никто не мог постичь. Более того, настоятельное стремление по политическим причинам сохранить «безмятежность» оккупационного процесса привело американских реформаторов к минимальному вмешательству в области, не касавшиеся военных и ультра–националистических организаций. Таким образом, чистка бюрократии была на конкретном уровне вверена самим бюрократам, которые вскоре поняли, что свободны пользоваться большой вариативностью лазеек; зачастую они просто игнорировали инструкции ВК.
К 1950 году, когда возвращение к общественной жизни ранее «вычищенных» бюрократов совпало с «Красной Чисткой» (в ходе которой более тысячи правительственных чиновников и почти 11 тысяч служащих компаний, подозреваемых в симпатиях к коммунизму или в мышлении «коммунистического типа», потеряли свою работу), эффект от оккупационной чистки среди японских чиновников свелся практически к нулю. Первый значительный послевоенный премьер Ёсида Сигэру суммировал это так: «Оккупация, при всей силе и авторитете, стоявшими за ее действиями, встретилась с препятствием из–за недостаточного знания людей, которыми она собралась управлять; более того, вероятно, из–за непонимания того, как много необходимых знаний у нее не было».
Незнание ВК истинной силы японских бюрократов дало последним возможность развивать и продолжать интегрировать экономические институты, с которыми они экспериментировали в контексте промышленных изменений военного времени с начала 1930–х и до 1945 года. Эти послевоенные усилия были лучше организованы; бюрократы научились на своем опыте, но, что еще более важно, ВК дало им полномочия, которых у них никогда не было. Многие из самых выдающихся личностей, ассоциирующихся с послевоенной промышленной политикой, были известны в довоенной Японии и в годы войны как «бюрократы–реформаторы», на которых сильнейшее влияние оказали идеи гитлеровской Германии и корпоратизм Муссолини. Это не означает, что они были убежденными нацистами, однако они являлись сторонниками применения германских методов к экономическим проблемам и вопросам социального контроля в Японии. Нацистские и фашистские теории в целом не ассоциируются в западном сознании с японским «экономическим чудом», однако сомнительно, чтобы оно могло произойти, не будучи вдохновлено этими теориями, поддерживающими тоталитарный государственный контроль. В действительности, бюрократы–реформаторы и их почитатели доминировали в послевоенном руководстве экономических министерств, центрального банка и крупных федераций бизнеса.
Учитывая важность их роли в послевоенное время, бюрократы–реформаторы заслуживают того, чтобы приглядеться к ним повнимательнее. Путь для них был вымощен более ранними реформаторами, так называемыми «новыми бюрократами», появившимися после Маньчжурского инцидента 1931 года. Их считали «новыми», так как они помогли реорганизовать внутреннюю политику и получили известность благодаря изменениям в системе распределения власти, сопровождавшимся постепенным подавлением партий Минсэйто и Сэйюкай. Вместо того, чтобы работать посредством этих двух основных (в основном ― бюрократических) партий, они помогли подорвать и устранить партийно–политическое влияние, возродив к жизни свой союз с военными. Окопавшись в основном в Наймусё, бастионе бюрократов, осуществлявших социальный контроль, они ввели новые институты и установили более жесткий контроль за местными правительствами и населением посредством ассоциаций соседей в поселках и деревнях. Действительные реформаторы–бюрократы, известные как «новые бюрократы», стали привлекать к себе внимание после неудачной попытки переворота 26 февраля 1936 года и начала полномасштабной войны в Китае год спустя. Они осознали ту важнейшую роль, что играют в социальном порядке экономические процессы, и стремились внедрить меры экономического контроля.
Бюрократы–реформаторы среагировали как эмоционально, так и интеллектуально на социальные беспорядки и неудовлетворенность, вызванные экономической неопределенностью и ростом ожидания среди населения. В поисках окончательных решений этих социальных проблем, они, находясь в ранней идеалистической фазе, получили влияние от мешанины европейских идей, возникших как реакция на напряженность и проблемы управляемости. Некоторое количество бюрократов–реформаторов начинало как марксисты или имело социалистические убеждения. Собственно, у некоторых сохранилась «красная окраска», что привело к громким скандалам и арестам среди высших чиновников в 1941 году. В поздней фазе, однако, бюрократы–реформаторы были уже связаны вместе нацистскими идеями, итальянским фашизмом, яростным японизмом, сильным отвращением к либеральной партийной политике и верой в сильный государственный контроль. В критические моменты своей карьеры все выдающиеся бюрократы–реформаторы служили в марионеточном правительстве Маньчжоу–го, образованном японской Квантунской армией. Разумеется, стандартным советом старших бюрократов своим молодым коллегам было: «Если хотите называть себя реформаторами, вам следует потренироваться в Маньчжурии». Там они учились работать с военным руководством и эксплуатировать экономические возможности регламентации гораздо более суровой, нежели на своих родных островах. Военные планировщики, на которых оказал частичное влияние пятилетний советский план, давно мечтали о скоординированности планов для военной и гражданской экономической мобилизации. Самый выдающийся из них, генерал Нагата Тэцудзан первые сформулировал идею «государства национальной обороны», произведшей большое впечатление на воображение бюрократов.
Идеи бюрократов–реформаторов нашли свое самое четкое выражение среди членов «исследовательского общества» ― бюрократов, интеллектуалов и журналистов, ― называвшегося «Сёва кэнкюкай». Оно было основано близким другом Коноэ Фумимаро, самым влиятельным гражданским руководителем правительства в годы перед войной на Тихом океане. Известное как «мозговой трест» Коноэ, «Сёва кэнкюкай» явилось источником вдохновения для Движения за новую национальную структуру (также известное как Движение за новый порядок, или «Син–тайсэй ундо»), целью которого было пересмотреть политическую систему, избавить Японию от конфликтов интересов и добиться тоталитарного национального единства. Ассоциация помощи императорскому правлению (АПИП или «Тайсэй ёкусанкай»), созданная как контролирующая организация «нового порядка», начала свое существование в октябре 1940 года в надежде раз и навсегда освободить Японию от вечного «сектантства», не дававшего возможности империи полностью реализовать свой потенциал. Эта попытка провалилась, однако «экономический новый порядок», как часть ее, позволил вдохновить послевоенную программу неограниченной индустриальной экспансии.
Институционным центром оперирования для бюрократов–реформистов был Отдел планирования кабинета (ОПК). Этот центральный орган национальной мобилизации был создан в 1937 году путем слияния Исследовательского бюро кабинета (организованного за два года до этого) и Бюро ресурсов, военно–экономического отдела планирования. К слиянию подтолкнула армия, и в ОПК, позже получившего прозвище «экономический генштаб», военные бюрократы, занимавшиеся экономическим планированием, перенесли фокус своей деятельности с пятилетнего плана японско–маньчжурского экономического развития на общие программы мобилизации. ОПК так никогда и не удалось свести воедино военную и гражданскую стороны в управлении промышленностью в военные годы. Лишь после того, как его слили в 1943 году с тогдашним Министерством торговли и промышленности (МТП) и образовали Министерство военного имущества, он заработал действительно эффективно. Однако ОПК можно считать предшественником в высшей степени эффективной послевоенной Палаты экономической стабилизации, а основные функции Министерства военного имущества унаследовало Министерство торговли и промышленности. Ниже в этой главе мы вновь поговорим о АПИП и ее статусе.
Бюрократические институты и персонал гладко встроились в новую, «де–феодализированную» Японию. Один из ближайших сподвижников Тодзё Хидэки, бюрократ–реформатор Киси Нобускэ, один из самых влиятельнейших чиновников военного времени в Министерстве военного имущества, центральная фигура среди руководителей индустриальной политикой Японии в военное время, стал доминирующей фигурой и в послевоенной промышленной политике. Мы уже говорили о том, как Киси, после пребывания в тюрьме Сугамо в качестве подозреваемого в военных преступлениях (дело так и не было рассмотрено), стал первым из самых известных японских премьер–министров, а затем, вплоть до своей смерти в 1987 году, одной из самых влиятельных политических фигур.
Вторым по значимости после Киси лицом, формировавшим послевоенную индустриальную политику Японии, был Сиина Эцусабуро, маньчжурский бюрократ–реформатор, одно время, между капитуляцией и прибытием на острова первых воинских подразделений США, вынашивавший идею нового переименования Министерства военного имущества в Министерство торговли и промышленности. Сам он стал министром торговли и промышленности после войны и оставался влиятельным лицом за кулисами министерства, а также одним из самых известных лидеров ЛДП до своей смерти в 1979 году.
Лидером группы чиновников от Министерства финансов в Маньчжурии был Хосино Наоки, президент ОПК в военное время. После войны он стал заметной фигурой в «Кэйдзай кэнкюкай», группе исследования, образованной для пересмотра послевоенной экономической политики, которая вырабатывала направления для политики экономического роста в форме «плана удвоения доходов» при премьер–министре Икэда. Он также был председателем торговой и гостиничной группы «Токю» и издательства «Даймонд», компании, специализировавшейся на бизнес–публикациях.
Основные архитекторы системы финансового контроля военного времени вышли из валютного отдела, образованного в 1933 году при Министерстве финансов, пребывая в его секретариате и Финансовом особой министерской группе с чрезвычайными полномочиями по определению государственной политики. Особо выдающимся среди них был бюрократ–реформатор Сакомидзу Хисацунэ, ставший главой Агентства экономического планирования и министром почт после войны.
Другим значительным чиновником Министерства Финансов, ассоциировавшимся с планированием в военные годы, являлся Моринага Тэйитиро, ставший в 1957–9 годах заместителем министра финансов и управляющим Банка Японии во второй половине 1970–х. Третий, Симомура Осаму, определял ценовую политику в важнейшей Коллегии по экономической стабилизации, а затем ставший одним из главных разработчиков «плана удвоения доходов» при премьер–министре Икэда.
Многие моменты критически важной политики ссуд военного времени координировались бюро, глава которого Итиманда Хисато стал председателем Банка Японии и оставался в этой должности восемь с половиной лет, покуда не был назначен на пост министра финансов. Во время его председательства центральный банк страны был известен под прозвищем «Ватикан».
Бюрократы пережили чистки, получив дополнительное преимущество, освободившись от своих беспокойных военных коллег. Более того, оккупационные власти, веря в то, что большой бизнес являлся «активным сторонником военного национализма и агрессии», приказали распустить конгломераты дзайбацу и упразднить холдинговые компании, что означало, что теперь бюрократам уже не противостояли конкуренты за власть в мире бизнеса. Начальники бюро в каждом министерстве стали посещать заседания кабинета, ― практика, неизвестная до войны. Они стали посредниками между ставкой Маккартура и министрами правительства, и их слова заметно прибавили в весе.
Когда после войны японские интеллектуалы и обозреватели стали называть бюрократов «субподрядчиками оккупации», они упустили тот существенный факт, что хвост вилял собакой. Как пишет Чалмер Джонсон, «оккупационный период 1945–52 годов стал свидетелем высочайшего уровня государственного контроля правительства над экономикой, ни раньше, ни позже не реализовывавшегося в Японии; этот уровень был значительно выше, нежели во время войны на Тихом океане».
Вероятно, самым большим подарком, который сделало бюрократам из Министерства торговли и промышленности оккупационное командование, было предоставление права образовывать картели, ― важнейший инструмент в японской индустриальной политике, ранее в военные годы являвшийся монополией «ассоциаций контроля». Эти ассоциации, созданные в 1941 году после больших трений между различными бюрократическими группировками и серьезного противодействия со стороны деловых кругов, предназначались для координации деятельности, определения целей производства и распределения материалов по различным секторам промышленности военного периода. Однако бюрократам никогда не удавалось взять их окончательно в свои руки, поскольку бизнес позаботился о том, чтобы их возглавляли высшие руководители крупнейших фирм в каждой отрасли, поставив их, таким образом, под эффективных контроль дзайбацу. Распустив дзайбацу, оккупационное командование запретило дальнейшую картелизацию. Чиновникам–экономистам организации, позднее превратившейся в Министерство торговли и промышленности, показалось, что «они как будто очутились в бюрократической земле обетованной».
Некоторые чиновники публично признали, что, если формально Япония претерпела после войны значительные перемены, то экономическая система и в особенности институционная база финансового контроля сохранили те формы, которые они приняли во время войны. Два бывших бюрократа из Министерства финансов противопоставляли две «реальности» ― формальную и действительную и заявляли, что эта двойственность была жизненно необходимой для осуществления послевоенного «чуда». По их словам, идеология равных демократических возможностей вызвала взрыв энергии в пользу экономического роста, тогда как высокий рост сам по себе был в действительности достигнут с помощью реалий жесткого финансового контроля. Записывая это через тридцать два года после войны, они отмечали, что основной закон, регулировавший действия центрального банка, являлся тем же самым, что и исходный закон, отражавший тоталитарные экономические цели нацистского Рейхсбанка. Они также заявляли, что создание послевоенного Банка развития Японии, Экспортно–импортного банка и Банка долгосрочных кредитов можно рассматривать как укрепление роли Промышленного банка Японии (продолжившего свое существование), которую он играл во время войны.
Бюрократы послевоенной экономики выработали и запустили индустриальную политику, оживившую частный сектор, добившись невиданной возможности направлять его в желаемых для них направлениях и достигнув роста внутренних производителей посредством сильного протекционизма. Это быстро стало доминирующей, ― а, по сути, и основной политикой Японии. Такая политика встретилась бы с серьезными затруднениями в отсутствие более эффективных средств, чем те, что были в наличии во время войны, для координации планов с миром бизнеса. А прекращение деятельности дзайбацу было значимым еще и потому, что это расчистило место для четырех крупных промышленных федераций, ставших послевоенными контролирующими центрами. Пронизанные бюрократами, каждая из них играла важную роль в развитии Системы и ее индустриальной политики. Кэйданрэн, как главный координатор и аккумулятор средств для того, что позднее стало ЛДП; Никкэйрэн, как координатор кампании против рабочего движения; Торговая Палата, как очевидный надсмотрщик и контролирующий орган для малых предприятий; Кэйдзай Доюкай, как пропагандист, формулирующий оправдания общему курсу, которым шло развитие.
Первый «премьер–министр бизнеса», как называли главу Кэйданрэн, был также известен до окончания войны, как «божество контролирующих ассоциаций». Им был Исикава Итиро, лидер контролирующих ассоциаций химической промышленности, одного из инспирированных правительством картелей, описанных выше. В последние годы войны он поднялся до высокой должности в Контролирующей ассоциации важнейших промышленных отраслей («зонтичная» организация, координировавшая действия промышленных контролирующих ассоциаций) и по собственной инициативе распустил этот орган, не дав оккупационным властям шанса сделать это самим, после чего образовал недолго просуществовавшую ассоциацию, ставшую основным элементом Кэйданрэн.
Вскоре после войны Исикава собрал молодых экономистов, работавших в ОПК, чтобы те провели теоретическое исследование возможностей экономического восстановления Японии. В результате получилось то, что легло в основу долгосрочной правительственной экономической программы. Одним из членов этой группы был Окита Сабуро, позже ставший последовательно значительным чиновником Агентства экономического планирования, министром иностранных дел, министром по делам внутренних экономических отношений и главным международным «буфером», поглощающим и отражающим зарубежную критику.
Бюрократы экономического контроля и чиновники ассоциаций промышленного контроля за год, прошедший от капитуляции Японии до образования Кэйданрэн, сформировали различные комитеты и подкомитеты, вырабатывая курс для промышленности, будущее которой было вначале совершенно неопределенным. Самые выдающиеся из них являлись самыми значительными чиновниками от экономики военного времени. Три из пяти промышленных подкомитетов руководились бывшими главами ассоциаций контроля. Мацумото Кэндзиро, первый председатель контролирующей группы угольной промышленности и бывший председатель Ассоциации контроля за важнейшими отраслями промышленности, возглавил главный комитет.
Вице–президентом главного комитета, позже ставшим одной из самых важных фигур в Кэйданрэн, являлся Уэмура Когоро, выдающийся бюрократ–реформатор, ранее помогавший установить важные связи между военными и Министерством коммерции и промышленности. Он был заместителем начальника ОПК до того, как возглавить ассоциацию контроля за угольной промышленностью. Подобно другим лидерам в крупных федерациях бизнеса, он был известен после войны как человек, имеющий значительный вес в деловом мире, что создало для многих иностранцев (и немалого количества японцев) ложное впечатление о его руководящей роли. Следует повторять снова и снова, что федерации бизнеса не являлись истинными руководителями. Бизнесмены дзайбацу военного времени, располагавшими большими предпринимательскими возможностями, чем их послевоенные наследники, крайне негативно относились к «новому экономическому порядку», который пытались внедрить люди типа Уэмура и Киси, и выражали беспокойство тем восхищением, которое демонстрировал Уэмура в отношении экономических методов управления Гитлера после исследовательской поездки в нацистскую Германию.
Второй глава Кэйданрэн, Исидзака Тайдзо имел репутацию человека, не любившего три вещи: бюрократию, поддержку бизнесом политиков и вмешательство в свободный рынок. Он мог себе позволить быть против этого в своих речах и выступлениях перед журналистами, поскольку именно в период его руководства Кэйданрэн потихоньку консолидировались тесные отношения между тремя классами администраторов. Исидзака также был бюрократом в Министерстве коммуникаций перед тем, как перейти в компанию по страхованию жизни «Дайити», ― фирму, тесно связанную с правительством (во время войны он являлся ее президентом). Вычищенный оккупационными властями, он надзирал за восстановлением того, что сегодня превратилось в корпорацию «Тосиба», покуда в 1956 году не стал председателем Кэйданрэн. Около десяти лет спустя он передал пост Уэмура. Вице–председателем с 1968–го и председателем в период с 1980 по 1986 год являлся Инаяма Ёсихиро, служивший в довоенной организации ― предшественнике Министерства торговли и промышленности перед национализацией, новой приватизацией и слиянием крупнейших японских сталелитейных компаний. В 1970 году он создал крупнейшую в мире сталелитейную компанию, что прославило его как наиболее известного в Японии противника анти–трастового законодательства. Нагано Сигэо, регенерировавший японскую Торгово–промышленную палату (он являлся ее председателем с 1969 по 1984 год), тесно сотрудничал с Инаяма, а также играл ведущую роль в национальной сталепроизводящей отрасли. Он работал на правительство во время войны и служил заместителем директора послевоенного Комитета по экономической стабилизации.
ОПК согласился с планами формирования Кэйданрэн на том условии, что он не станет пытаться вмешиваться в экономический контроль и останется в стороне от трудовых отношений. Два года спустя был найден способ обойти более легкое препятствие, которое представляло второе условие, когда несколько создателей Кэйданрэн, включая Уэмура, сформировали или помогли сформировать Никкэйрэн: штаб подавления профсоюзов, а позже ― контролирующую организацию, удерживавшую рост заработной платы значительно ниже темпов роста производимой продукции.
Большинство из выдающихся организаторов Никкэйрэн стояли также у истоков Кэйдзай Доюкай, клуба, который, как представлялось со стороны, относился гораздо терпимее к социалистам и профсоюзам. Госи Кохэй, ключевая фигура при его создании, был главным секретарем Ассоциации по контролю за важнейшими отраслями промышленности во время войны. Позже он был тесно связан с Японским центром производительности, став в 1972 году его председателем. Исходной целью этого института, образованного при помощи Соединенных Штатов, было познакомить японских бизнесменов с передовыми методами американского производства, однако с тех пор его использовали для внедрения методов «преданности компании» и для обучения добродетелям сотрудничества с еще не прирученными профсоюзами предприятий.
Другой ключевой фигурой в установлении Кэйдзай Доюкай был Хоаси Кэй, служивший генеральным секретарем зонтичной организации контролирующих ассоциаций и написавший в 1941 году трактат о «должных взаимоотношениях» между правительством и бизнесом при «новом экономическом порядке». В этом красноречивом документе он подчеркивал необходимость добровольного сотрудничества бизнеса с властями: бизнес должен быть независимым, однако не должно быть никакого возврата к «свободной экономике, основывающейся на принципе получения частной выгоды». Приоритетом должны были явиться национальные цели. Он упоминал об экономической мобилизации в Германии, Великобритании и США в период Первой Мировой войны как о хороших примерах истинного сотрудничества между правительством и частным сектором. Однако для него наилучшим примером и самой подходящей моделью для Японии явилось «экономическое руководство» в нацистской Германии, которое он изо всех сил отличает от простого «экономического планирования». Хоаси никогда не сомневался в том, что бизнесмены должны быть ограничены правилами, выработанными во время общемирового экономического кризиса 1929 года, что подразумевало приоритет национальных целей; лишь тогда, когда те, кто получает частную выгоду, также станут добиваться «общественных интересов», экономическая система оздоровится.
Необходимость для бизнесменов блюсти «общественные интересы» отдается эхом в большинстве официальных заявлений, сделанных Кэйдзай Доюкай в два первых десятилетия после войны. Общественные интересы, как их понимали Хоаси и Кэйдзай Доюкай, разумеется, совпадали с целями администраторов. Из них вышла хорошо разработанная теория, направленная на подавление потенциально неуправляемых сил в экономике и сформулировавшая список приоритетов, равноценный, по словам одного из составителей, Оцука Бандзё, предложению «реформировать капитализм». В 1956 году руководство Доюкай преобразовало свою программу в официальную декларацию, ставшую известной как идеологический указатель для послевоенного менеджмента. В ней японские корпорации рассматривались как общественные институты, в деятельности которых принимали участие снабженцы и покупатели, равно как и рабочие с управляющими. Таким образом, основной задачей для менеджмента было создать гармонию интересов среди всех участников. Далее декларация делала ударение на коллективной ответственности управляющих индивидуальных фирм за общее благосостояние национальной экономики. Затем она предупреждала, что если каждая отдельная компания станет проводить свой собственный курс и не будет участвовать в коллективных усилиях, правительство постепенно приберет их к рукам для обеспечения жизненности экономики. Это прозвучало как переформулировка идей Хоаси и маньчжурских бюрократов. Это явилось также однозначным призывом к большой группе бизнесменов пожертвовать прерогативами частного предпринимательства.
В конце 1950–х Кэйдзай Доюкай начала назначать на руководящие посты бывших карьерных бюрократов. Большинство из остальных членов руководства поднялись в иерархиях в высшей степени бюрократизированного бизнеса, который постепенно переплетался с правительственной бюрократией уже с начала 1930–х годов. В 1966 году руководители Кэйдзай Доюкай образовали Сангё Мондай Кэнкюкай («Группу исследования проблем промышленности»), известную как Санкэн, в попытках еще более скоординировать отрасли промышленности, что считалось необходимым в преддверии грядущей «либерализации». В 1970 году в Санкэн из Кэйданрэн пришел Уэмура Когоро и одно значительное лицо из Никкэйрэн, после чего она стала оказывать непосредственное влияние на различные промышленные ассоциации, а своим контролированием бизнес–членства в правительственных сингикай (дискуссионных советах) играть важную роль в подаче советов бюрократии. Все двадцать четыре члена Санкэн лично заседали в одном или нескольких сингикай. Постепенно, к началу 198–х годов она прекратила свое существование.
Среди формальных целей этих федераций, озвученных во многих публичных заявлениях на начальной стадии их существования, было и упрочение жизнеспособной демократии. Это напоминает пропагандирование большего «индивидуализма» специально созданным Советом по образовательным реформам, в отчетах которого, как мы помним, подчеркивалось, что подобная цель лучше всего достигается усилением дисциплины в школах и более интенсивным инструктированием относительно того, что есть ― «быть японцем». Такая демократия не оставляла места для какого бы то ни было движения, представлявшего бы рабочих или социалистов (не говоря уже о коммунистах), или каких–либо политических принципов, способных вступить в конфликт со стабильным «консервативным» правительством.
Руководители федерации сыграли важнейшую роль в сохранении этой «стабильности». У них были определенные сомнения в отношении Киси Нобускэ, рисковавшего в политике, что, по их мнению, создавало опасные политические ситуации; еще меньше энтузиазма они выказывали по отношению к Хатояма Итиро, чье отставки они смогли добиться осенью 1956 года. Это последнее достижение явилось частью реализации их основного плана: сведения всех «консервативных» клик под один стабильный зонтик ЛДП. В октябре 1952 года, через три дня после выборов, на которых правящая Либеральная партия выступила слабо, а социалисты ― хорошо, пятьдесят представителей четырех федераций собрали чрезвычайную встречу и приняли резолюцию, требующую «стабилизации» политической ситуации. За этим последовало много подобных же «требований», стимулированных непрестанными пререканиями среди будущей хабацу ЛДП, чьи лидеры были больше заняты своим собственным политическим будущим, а не стабильностью Системы. Наконец, как мы видели в Главе 5, новая система политического субсидирования, спонсированная Кэйданрэн, привела в результате в 1955 году к реализации пожеланий федераций. Основную роль в собирании воедино сегментов ЛДП сыграл все тот же Уэмура, который в 1930–х свел вместе гражданских и военных экономистов–плановиков. Лишь когда Икэда Хаято сменил Киси на посту премьера лидеры федераций действительно смогли позволить себе предаться радости. Они влияли на назначения предыдущих премьер–министров, однако в случае Икэда они в известной степени сами избрали и выпестовали его. То же было верным и в отношении следующего премьера, Сато Эйсаку.
Будучи весьма мягкими к бюрократам экономического контроля, оккупационные власти поставили бюрократов, погрязших в довоенных, и тех, что превалировали в военное время, методах контролирования, в крайне затруднительное положение. «Демократизированное» образование означало, что учителя организовывались под руководством людей, вдохновленных марксистскими идеями, а весь арсенал методов индоктринирования терялся. Чиновникам Министерства юстиции пришлось иметь дело с идеалистами, верящими в то, что закон стоит надо всеми, включая чиновников; им потребовалось почти пятнадцать лет, чтобы вновь обрести контроль над секретариатом Верховного Суда. Наймусё было разрушено, полиция реорганизована. В то время как разоренная экономика и ужасные жизненные условия служили основанием для большого объема экономического планирования и, следовательно, контроля, новый старт «демократии» никак не мог оправдать «полицию мыслей».
Однако, навязав Японии конституцию, генерал Маккартур, сам того не понимая, сделал бюрократам от социального контроля по крайней мере одну значительную услугу. Конституция не была вырвана у власть предержащих народом. Последние, соответственно, не поощрялись считать, что у них есть право добиваться чего–либо от правящей элиты, и теория благодеяний смогла сохраниться. Также, к тому моменту, как прошла половина оккупационного периода, понемногу стало выясняться, что тот «ущерб», который наносили американские реформаторы, может быть ограничен. К 1949 году массовое движение за истинную реформу гражданских служб и методы их отбора, возникшее из низших эшелонов бюрократии, технических управленцев и более либеральных элементов среди высшей бюрократии, иссякло из–за отсутствия поддержки со стороны ОПК.
Главным препятствием для администраторов стало новое демократическое законодательство, которое легко могло подорвать механизмы социального контроля. Угроза была отражена благодаря массовому приходу в парламент ветеранов распущенного Наймусё ― основного министерства с функциями социального контроля, где в 1960 году заседали пятьдесят четыре бывших его чиновника. Большинство из них было «вычищено». Этот «исход» вышедших в отставку бюрократов в консервативные партии ― предшественницы ЛДП, начался вскоре после окончания войны; этому способствовало то, что после вычищения политиков военного времени оккупационными властями для них появилось много места. Около тридцати элитных бюрократов влились в ряды Либеральной партии на выборах 1949 года, а при последующих выборах их число выросло приблизительно до одной четверти всех членов парламента, что дало Японии знаковые кабинеты Ёсида, Киси, Икэда и Сато, при которых была консолидирована послевоенная Система, равно как и при большинстве последующих премьер–министрах.
Озабоченные необходимостью сохранения общественного порядка администраторы нашли себе также союзников среди оккупационных властей, которые никогда не понимали всей глубины анти–либерализма своих «субподрядчиков». Среди этих союзников был глава контрразведывательного подразделения (одного из трех главных отделов оккупационных сил) генерал Чарльз Уиллоуби. Как вспоминал сорок лет спустя один американец, отвечавший за вопросы рабочего движения,
В своей камере в тюрьме Сугами Хиранума Киитиро, всевластный общественный обвинитель и образцовый бюрократ, осуществлявший социальный контроль, размышлял в 1952 году о том неприятном факте, что многие люди стали считать «Специальную Высшую Полицию» (токко, получившую прозвище «полиции мыслей») злом; это явление заставило его серьезно озаботиться будущим страны. Его беспокойство явилось несколько преждевременным. Немалое количество служивших в токко избежало чисток с помощью различных маневров, оставшихся вне сферы внимания ОПК. Половина из четырнадцати бюрократов Наймусё, назначенных для контролирования действий всех полицейских подразделений (включая токко) между 1935 и 1945 годами, побывали в послевоенном парламенте.
Назовем лишь тех бюрократов из Наймусё, которые исполняли важнейшие обязанности в «полиции мыслей» до или во время войны и занимали важные посты: Матимура Кинго (приостанавливавший публикации в журналах, таких как «Тюо корон», и подавлявший деятельность религиозных групп) стал министром внутренних дел и председателем комиссии по общенациональной общественной безопасности, присматривавшей за полицией в послевоенные годы; Нива Кёсиро (глава киотосского отделения токко) стал министром транспорта; Окадзаки Эйдзё (глава отделения токко в Аити и Токио) стал заместителем министра в министерстве труда, в Агентстве административного управления, Министерстве торговли и промышленности и заместителем председателя комитета общественной безопасности при ЛДП. Хара Бумбэй (глава кагосимского отделения токко) стал членом верхней палаты парламента и главой токийской городской полиции. Другой глава отделения токко в Кагосима, Окуно Сэйскэ, служил заместителем министра внутренних дел, министром образования и министром юстиции до того, как стать генеральным директором Национального земельного агентства в кабинете Такэсита в 1987 году. Хорошо известный чиновник Наймусё Фуруи Ёсими (глава полицейского бюро Наймусё, замминистра Наймусё, губернатор Ибараки и Аити) стал министром благосостояния и министром юстиции. Бюрократ–реформатор Одати Сигэо (министр Наймусё в 1944 году) был министром образования и, как мы видели в Главе 3, привлекал бывших чиновников Наймусё в Министерство образования для борьбы с профсоюзом учителей Никкёсо. Надао Хирокити (замминистра Наймусё и губернатор Оита) стал министром благосостояния и заклятым врагом Никкёсо, прослужив министром образования в четырех кабинетах. Масухара Кэйкити (начальник отделения токко в Вакаяма) стал генеральным директором Агентства Сил Самообороны. Оцубо Ясуо (заведовавший политическим отделом, надзиравшим за публикациями) стал парламентским заместителем министра образования и юстиции, а также председателем комитета нижней палаты по юридическим вопросам.
Гото Фумио, предводитель бюрократов–реформаторов и министр Наймусё, сыгравший основную роль в формировании молодежных организаций в довоенные и военные годы, служил после войны в верхней палате.
Список бывших чиновников «полиции мыслей», вновь появившихся на политической сцене, гораздо длиннее, но я упомянул лишь тех, кто сделал себе имя послевоенными должностями в центральном правительстве. Многие из них стали префектуральными руководителями, чиновниками в региональных комиссиях по общественной безопасности (теоретически надзирающих за полицией) или заняли более низкие посты в правительствах на местах. Как показывает мой список, бывшие чиновники из «полиции мыслей» имели тенденцию входить в правительственные подразделения, связанные с социальным контролем: образование, благосостояние, юстиция и трудовые отношения. Бюрократы отделов трудовых отношений из Наймусё ― которые ОПК также оставило в покое ― занимали посты заместителей министров и глав большинства важнейших бюро в Министерстве труда до 1969 года. Как пишет их американских хроникер: «По иронии бюрократы из отделов трудовых отношений обрели самую большую автономию под эгидой американских властей. Подобно своим коллегам из других министерств, эти чиновники стали еще более сильными во время Оккупации, чем когда бы то ни было ранее».
Оккупационный период дал бюрократам от социального контроля возможность создать институциональное оружие, с помощью которого они отбивали атаки профсоюзов, которые они же, по приказу США, исходно помогали стимулировать. «Красная чистка» устранила чиновников с послевоенными «опасными мыслями» и очистила сцену для отставки чиновников Министерства образования, которые «слишком много сотрудничали» с оккупационными властями в попытках демократизации общества. Шаги по залечиванию «чрезмерностей оккупации» в других областях, таких как полиция и анти–трестовское законодательство, завершили консолидацию послевоенной бюрократической власти.
Не все японцы приветствовали возвращение бюрократов, осуществлявших контроль в военное время. Как писал автор одного из самых уважаемых в Японии ежемесячных журналов, Токийский трибунал осудил преступления военных преступников, направленные против иностранцев, однако не рассмотрел те, что были совершены по отношению к японскому народу. Те, кто посылал его на фронт, кто лишил его свободы и собственности, кто создал жестокие законы, продолжают, ― подчеркивал он ― оставаться на высоких постах в послевоенных кабинетах. Показывая, как упомянутые бюрократы распоряжались правительственными средствами для поддержки выбранных ими политиков с целью получения власти, автор напоминал читателям, что в Германии, в отличие от Японии, возобладало общее чувство справедливости. Немцы сами судили своих военных преступников, которых осудил Нюрнбергский трибунал.
Впечатляющие послевоенные карьеры этих бюрократов военного времени ― лишь часть всей истории. Не менее важна феноменальная институционная память компонентов Системы. Японские бюрократы, подобно своим коллегам повсюду в мире, постоянно стремятся к минимизированию своей персональной ответственности за все, что они делают. Однако они отличаются от себе подобных на Западе и в Азии тем чрезвычайно сильным чувством ответственности по отношению к своей организации, которое от них все ожидают. Как мы уже видели в различных контекстах, японские социально–политические обстоятельства оставляют членам организаций мало выбора, кроме как теснейшим образом идентифицировать себя с ними, что в особенности верно в отношении элитарных групп. Работники Министерства торговли и промышленности, прокуратур, Никкэйрэн и всех институтов, направляющих и контролирующих Японию, постоянно помнят опыт своих предшественников и серьезность своих задач. Институциональная память и институциональные мотивировки идут рука об руку, так как коллективный опыт дает острое ощущение коллективной цели, равно как и сильное чувство причастности. В японских правительственных агентствах это сильно, резко и отчетливо впечатано в сознание чиновников. Проводя параллели вне Японии, мы можем указать на Кремлевских специалистов, имеющих дело с капиталистическим миром; на некоторые разведывательные организации; на церкви и тайные общества. Эти особые образования являются похожими на обычные японские административные институты в том смысле, что членство в них никогда не может быть обычным или краткосрочным делом (как это принято во многих американских правительственных агентствах). Другая схожесть состоит в том, что они в значительной мере оперируют в условиях, при которых законы основных направлений в обществе практически не имеют на них никакого воздействия, или даже вырабатывают свой набор «законов для собственных нужд».
Ни одно министерство внутренних дел на Западе не может, к примеру, сравниться с Наймусё по диктаторским полномочиям в отношении народной массы. Оккупационные власти, распустившие его в декабре 1947 года, не имели ни малейшего понятия о широте и глубине его институциональной памяти и о той силе, которая у него оставалась после роспуска. Помимо предоставления из своих рядов кадров на посты замминистров и членов парламента, упомянутых выше, а также множества префектуральных заместителей губернаторов, являвшихся ключевыми фигурами на региональном уровне в послевоенной Японии, этот подобный Гидре институт сохранился в виде собственного бюро, ставшего послевоенным Министерством труда и Министерством здравоохранения и благосостояния; в виде бюро гражданской инженерии, преобразованного в Министерство строительства и Национальное земельное агентство; в его полицейском бюро, ставшем Национальным полицейским агентством; в его местных бюро, которые после промежуточного периода в форме специального агентства возродилось как Министерство внутренних дел (Дзитисё). Последний из упомянутых институтов в целом считается наследником своего прототипа до 1947 года, однако чиновники из всех его ответвлений в той или иной степени разделяют «дух Наймусё».
В 1980–х годах некоторые из наследников Наймусё еще более усилили свою власть. Это безусловно верно в отношении Министерства внутренних дел, бывшие бюрократы которого уже заняли почти треть мест префектуральных губернаторов, равно как и значимые посты в муниципальных правительствах, поэтому оно стало одним из самых серьезных соперников для Министерства финансов. Имеющими самое непосредственное отношение в контексте социального контроля являются специальные комитеты, образованные Министерством внутренних дел в местных правительствах для сбора информации о населении и их дзинмяку. У министерства есть то преимущество, что оно непривлекательно для политиков, использующих кабинетные портфели для расширения своих ресурсов в виде «политических фондов», поэтому его не очень беспокоит ЛДП.
Следы традиции Наймусё можно обнаружить и в менее явных местах. На пример, Сёрики Мацутаро, влиятельный послевоенный босс «Йомиури симбун», крупнейшей японской газеты, служил в Наймусё перед тем, как стать президентом газеты в 1924 году. Он приложил много усилий, помогая бюрократам слить в 1936 году новостийные агентства в единый пропагандистский орган государства ― Домэй цусинся. Побывав в тюрьме в качестве подозреваемого в военных преступлениях, он создал японское телевидение и стал членом парламента и генеральным директором Агентства по науке и технике.
После Второй Мировой войны военные прекратили свое существование в качестве значительного фактора, а полиция лишилась наиболее откровенных средств принуждения к подчинению. Министерства образования и юстиции были вынуждены принять «демократический» облик, что неизбежно произвело сдерживающий эффект и снизило почтительность в отношении к ним, как это было в предвоенные годы. Однако важнейший элемент в отношении администраторов к гражданской службе, то убеждение, что они всегда должны держать народ под контролем, осталось.
Японские бюрократы от социального контроля всегда верили в то, что их обязанности выходят далеко за пределы проведения регулирующих действий, как это считается естественным в большинстве западных стран. При поддержке своих военных союзников или без таковой, они всегда были заинтересованы в социальной инженерии и рассматривали подобное активное и изобретательное вмешательство в гражданское общество как необходимость для предотвращения нестабильности. Японская правящая элита как до войны, так и в наше время продолжает исповедовать девиз «папа лучше знает», при том, что, как мы видим на протяжении всего нашего изложения, народ постоянно удерживается под гнетом политического наставничества. Именно эта непрерывность в периодах до, во время и после войны, а вовсе не безусловная модификация поведения элиты и обретения в персональных свободах, наиболее значительным образом определяют характер сегодняшней японской политической системы.
Повсюду в этой книге мы видели результаты методов социально–экономического контроля, унаследованные от институтов и лиц, стоявших у власти во время империалистической фазы развития Японии. Теперь кажется уместным отступить несколько назад, чтобы расширить перспективу для определения мотиваций администраторов. Под озабоченностью власть предержащих эпохи Токугава, олигархов Мэйдзи и бюрократов 1920–х годов, составивших «закон о контроле за мыслями», ощущаешь их ужас при мысли о возможности исчезновения политического мира. Правящие элиты везде в мире боятся беспорядка, однако японская просто маниакально преследуема этими страхами.
Неортодоксальных политических идей и отклоняющегося от норм поведения опасаются по причине сильного ощущения непрочности существующего порядка отношений власти. Это не должно удивлять; ведь вне этих отношений власти нет ничего, что поддерживало бы социально–политический порядок: ни законодательных рамок, к которым бы постоянно апеллировали и которые предоставляли бы ощущение защищенности, ни четкой определенности, превосходящей «здесь и сейчас» политической целесообразности. Японская правящая элита имеет больше причин опасаться беспорядков, чем западные, так как все непредвиденное и непредотвращенное непосредственно угрожает ее безопасности. На Западе воспринимают как само собой разумеющееся, что общество регулируется автоматически законами и универсальными принципами, поэтому там никогда не оценивали по достоинству острое японское ощущение необходимости в постоянной бдительности. В той мере, в которой порядок, представляемый Системой, имеет высший смысл, когда ему не могут бросить вызов никакие иные религиозные или светские системы верований и убеждений, сохранение этого порядка не может не являться самой главной целью.
Точно так же, как сохранилась проблема, внушительные остатки нео–конфуцианских идей, которые ― представляя существующие социально–политические отношения в виде воплощения высшей истины ― служили сёгунату Токугава, продолжают поддерживать идеологию. Администраторы унаследовали также от своих токугавских предшественников доминирующее чувство обязанности контролировать массы. Японская идеология, оправдывающая вне–юридическую власть ссылками на гомогенность и гармонию, не может полностью снять неловкое осознание бюрократами того факта, что «культуралистические» оправдания, благодаря которым они остаются на своих местах, убеждают далеко не всех. Они знают, что, как и во времена Сётоку–тайси и в период Мэйдзи, гармонию необходимо навязывать. Удачное удержание крышки на котле непризнанной легитимности зависит от успеха в поддержании социального порядка.
Сегодняшние администраторы на индивидуальном уровне могут не быть сильно этим озабочены, однако в качестве членов административных институтов они считают своим долгом беспокоиться, точно так же, как, к примеру, в США проводников анти–монопольного законодательства беспокоит малейшее отклонение, которое может явить собой начало конца системы свободного рынка. Они демонстрируют свое укоренившееся внимание к порядку с помощью, например, общего словоупотребления. В многочисленных отчетах и речах говорится о «все более усложняющемся обществе»; это одно из наиболее употребимых в прессе клише. Уже с Реставрации Мэйдзи и открытия Японии иноземному влиянию сложность устрашала японских властителей: политическую ситуацию больше невозможно было определить с первого взгляда. «Сложность» часто цитируется в наши дни как оправдание вмешательства, а определение чего–либо как «становящееся слишком сложным» часто указывает, что за этим будет установлен особый надзор.
Страх перед неуправляемостью и непредсказуемым поведением, а также косвенное стремление к установлению лучшего бюрократического контроля также выражаются в терминах «чрезмерная конкуренция». Последнее означает конкуренцию, в которой содержатся риски, иными словами ― то, что считается общим местом в странах со свободным рынком. Администраторы также часто упоминают «запутанную ситуацию», под чем подразумевают нежелательное развитие, выходящее за пределы бюрократического влияния.
Исторические очерки Японии часто отмечают в связи с культурными заимствованиями, что страна «брала только то, что ей требовалось» и в целом «импортировала форму, а не содержание». Это подтверждает сказанное в Главе 1 о необычно высокой степени ограничения введения и развития политически значимых идей и институтов стоящими у власти в Японии властителями на протяжении веков. Социальные изменения, направлявшиеся и отслеживавшиеся администраторами, чаще всего рассматривались как неизбежные коррекции новых реалий, а не намеренный и радикальный отказ от старых привычек.
Бюрократы, служившие олигархии Мэйдзи, хорошо понимали потенциальную опасность импортированных идей и институтов и прибегали к сисо дзэндо («направлению мыслей») как к способу предотвращения социальных проблем, существовавших в Европе. Одновременно власть имущие в Японии заимствовали много того, что могли использовать для укрепления собственных позиций, открыв для себя различные иноземные способы социального контролирования. Самые первые бюрократы, пошедшие по этому пути, концентрировались в Наймусё, центром которого являлись полицейские силы Кавадзи, чьи многообразные и далеко идущие социальные обязанности были инспирированы примером чрезвычайно эффективной французской полиции. Шесть десятилетий спустя ключевой моделью стала нацистская Германия. Патриотические промышленные ассоциации, предвестники послевоенных производственных профсоюзов, выросли из планов, основанных на решении Гитлером вопроса трудовых отношений. Закон о труде 1936 года явился «явной имитацией Закона организации национального труда 1934 года, принятого в нацистской Германии». После Второй Мировой войны руководители бизнеса обратились к американским идеям модернизации капитализма, в большинстве своем отвергнутым на родине, и произвели такие институты как кружки контроля за качеством, целью которых было повышение дисциплины на предприятиях. В последнее время бюрократы изучают случаи «болезни развитых стран», которая предположительно ослабляет современную экономику Европы и Соединенных Штатов.
Когда олигархи Мэйдзи ввели в 1873 году всеобщую воинскую повинность, они знали, что, помимо своей явной функции, это также укрепляет их надежды на упрочение порядка. Это предвосхитил Аидзава Сэйсисай, автор до–мэйдзийского периода, говоривший, что люди должны следовать правилам, но не знать о них. Для Аидзава единственной альтернативой удерживания людей в состоянии слабости и невежества было забрить их в армию. Западные правительства, по его мнению, не имели иного выбора, кроме как ввести военный призыв, поскольку они не смогли предотвратить раскрепощения народа.
Даже при том, что различные клики среди «слуг императора» занимались бесконечным соперничеством, их мнения относительно социального контроля в большинстве совпадали. Между началом периода Мэйдзи и 1945 годом военно–бюрократический союз являл собой основное институциональное обеспечение подобного контроля. Фигурой в значительной степени ответственной за исходное формирование этого союза, был Ямагата Аритомо, уже появлявшийся в Главе 12 как политический гений, навсегда изолировавший бюрократию от капризов политиков. Оказывая большее, нежели все остальные олигархи, влияние на подготовку бюрократов, равно как и военных, он установил шаблон влияния военных на гражданское общество и выучил группу протеже, которые продолжили реализацию его программ в первой половине двадцатого века. Вышедшие в отставку военные, возглавлявшие Наймусё между 1885 и 1906 годами, «по сути представляли собой список Кто Есть Кто в армии и на флоте». Министерство образования также позаботилось о том, чтобы в начальных школах воплотились воинские идеалы. Многие директора школ являлись отставными офицерами. Сверх того, армия предоставляла учителям полугодичный курс тренировок и идеологической обработки не с целью послать их в будущем на фронт, но ради того, чтобы обращать деревенскую молодежь в людей, очарованных солдатской жизнью и воинскими ценностями.
Масса потенциально нелояльных японцев из деревни упорядочивалась в процессе кампании с помощью сельской иерархии. Местная правящая элита, исходно относившаяся с презрением к солдатчине, была кооптирована (согласно наставлениям германского советника) с помощью системы, при которой образованные сыновья землевладельцев и прочих деревенских начальников служили лишь треть или половину того срока, которых приходилось отслуживать обычным жителям деревни, и возвращались домой лейтенантами. С наступлением двадцатого века Наймусё укрепило эту систему регламентаций с помощью «движения за улучшение на местах», направленного на замещение «преданности деревенских жителей своим наделам лояльностью новым административным властям, контролируемым из Токио».
Ямагата мечтал о том, чтобы школы и военная подготовка дополняли друг друга, образуя гигантский институт прививания верований в «национальную сущность» (кокутай) и образуя, таким образом, упорядоченную и унифицированную нацию. Именно с этой целью его протеже, генерал Танака Гиити основал Ассоциацию военных резервистов ― предтечу других общенациональных, руководимых военными институтов для идеологического воспитания, о чем шла речь в Главе 10.
Танака Гиити продолжал дело, унаследованное от Ямагата, на протяжении многих лет. В 1928 году, когда он был премьер–министром, был ужесточен Закон о поддержании мира, который теперь предусматривал пожизненное заключение и смертную казнь для тех, кто имел «опасные мысли». Под его покровительством бюрократы из Министерства юстиции, поддерживавшие фанатического сторонника кокутай Хиранума Киитиро, перебрались в Наймусё и из этой своей новой базы арестовали более 3.400 человек.
Бюрократы не вмешивались в общественные дела с неприкрытой грубостью. Они видели своей задачей поиск японских решений социальных проблем, представляемых с сильным ударением на «гармонии», «прекрасных древних обычаях» и т. п. Многие из самых важных демократических реформ 1920–х годов были по сути инициированы группами активистов–бюрократов, работавших в Наймусё в отделе трудовых отношений. Движимые соображениями национальной безопасности, эти бюрократы еще с начала двадцатого века спорили о необходимости проявления заботы о рабочих, поскольку болезненные дети и слабые матери приводили к появлению нездоровых солдат. Но и при этом инициативы в пользу рабочих, выходившие из Наймусё, поддерживались сохранившимся идеалом благодеяний.
В разгар военно–бюрократического крестового похода за спасение и оберегание священного японского порядка, был один странный политический период ― со второго десятилетия и до 1932 года ― в отношении которого мнения историков далеко расходятся. Его называют «демократией Тайсё», потому что он приблизительно совпадает с периодом Тайсё, когда правил отец Хирохито: с 1912 по 1926 год. В этот период произошли подвижки, предполагавшие потенциал изменений в управлении Японией. Политическая обстановка в городах стала менее напряженной, а политические партии приобрели некоторую значимость.
Эволюционистские теории интерпретировали это как «естественное» развитие в сторону европейского типа парламентской демократии. Однако обещания не были исполнены. Право голоса было распространено на всех взрослых лиц мужского пола в 1925 году, но в тот же год с принятием Закона о сохранении мира была заложена легальная основа «контроля за мыслями». После приблизительно десятилетия относительной открытости и свободы милитаристско–бюрократическая реакция конца 1920–х была еще более жестокой.
Правители послевоенной Японии оказались способны создать мир, в котором социально–политический беспорядок, угрожавший их безопасности и умиротворенности сознания, был сведен к минимуму. Японская политическая культура, образованная последовательностью политических устройств, главным общим знаменателем которых являлся культ подчиненности, в этом им сильно помогла. Такая традиция не поощряет индивидуального роста и усиливает зависимость. Японцы принимают высокую степень организованности и ограничений; они терпят вмешательство чиновников в их жизнь и не ставят под вопрос их постоянное политическое наставничество. Очень мало кому в голову может прийти мысль о гражданском неповиновении как о легальном политическом действии.
Тем не менее администраторам необходимо быть настороже, так как традиция, установленная их предшественниками, не может продолжать существовать сама по себе. Мы видели результаты их бдительности на протяжении всего повествования. С университетскими студентами, молодыми служащими и заводскими рабочими часто обращаются так, как если бы они все еще пребывали в начальной школе. Даже более старшим часто делают увещевания или дают советы как детям. Воинская служба более не помогает укреплять дисциплину среди японской молодежи, а семья в послевоенную эпоху значительно утеряла контроль над своими членами, однако насаждаемый конформизм жизни служащих является весьма эффективным заместителем.
Нестандартное поведение и неожиданные изменения в рутине жизни в пределах Системы пугают и могут подавляться. Обычно администраторы реагируют быстро, когда чувствуют, что общество пополняется группами, чье поведение может стать непредсказуемым. Классическим довоенным примером этого был их нажим на новые религиозные секты. Бюрократов не беспокоили их учения, не имевшие отношения ни к чему существенному в государственной политике. Беспокойство возникло из–за того, что эти секты распространялись извне иерархии установившихся религий; они были нежелательны просто оттого, что слишком отличались от устоявшихся групп.
Энергия, с которой в конце 1980–х власти преследовали отказывавшихся сдавать свои отпечатки пальцев, дает послевоенный пример того, как правительство оказало силовое воздействие на то, что не имело даже малейшего подрывного потенциала. Некоторые члены корейского и китайского меньшинств, прожившие в Японии несколько поколений, воспротивились обязанности сдавать отпечатки пальцев для регистрации в качестве иностранцев; в их глазах такая практика, которая среди японцев применима лишь к преступникам, явилась символом дискриминации. Некоторые другие иностранцы также отказались сдавать отпечатки. Не существует никакой убедительной причины использования столь антикварной системы идентификации, и некоторое количество симпатизировавших муниципальных полицейских чинов помогли отказчикам тем, что не сообщали о них. Хотя момент со снятием отпечатков пальцев стал дополнительным грузом для Министерства иностранных дел, чиновники из Министерства юстиции и Главного полицейского управления остаются непреклонными в отношении необходимости поддержания «порядка» (иногда путем использования методов, позволяющих полиции силой брать у человека отпечатки его пальцев) и демонстрируют примеры, отказывая в разрешении в повторном въезде в страну или возобновлении визы, либо же отдавая приказы о депортации.
Подобный контроль ради самого контроля также подает примеры японскому народу. Система рухнет, если он не станет воспринимать социальный контроль как нечто само собой разумеющееся. Администраторы в редакционных отделах СМИ осуществляют контроль не менее произвольный, чем полицейские или юридические круги, апеллируя к своей серьезнейшей миссии охранять общественную «мораль».
При каждом возможном случае администраторы стараются совместить свой набор шаблонов с показом «добродетельности». Возьмем случай, когда трое 21–летних пловцов из японской олимпийской команды были пойманы за курением марихуаны в 1984 году в Лос–Анжелесе. При том, что их юрисдикция не распространялась за пределы границ Японии, японские обвинители обосновали «мягкость» своего решения не доводить дело до суда тем, что молодые люди попробовали запрещенную «траву» лишь однажды и из чистого любопытства. Университет, в котором учились пловцы, также проявил «снисходительность», исключив их, а затем вновь приняв через один семестр, в течение которого они писали о своем раскаянии в дневниках, которые частями отсылали для прочтения университетскому начальству.
Разумеется, японские администраторы не считают себя людьми, руководствующимися спорными мотивами и вынашивающими неоднозначные схемы поведения ради укрепления своего контроля над обычными гражданами. Японская бюрократическая традиция заставляет их верить в то, что, ослабь они свою хватку, и состояние общества может быть подорвано; им чуждо представление о гражданах, которые имеют политическое право решать сами за себя.
Хотя не существует конкретных доказательств того, что японские бюрократы планируют ограничительные меры на будущее, они с готовностью пользуются обстоятельствами в интересах того, что может быть названо долгосрочным контролем. Японские женщины, например, не имеют непосредственного доступа к фармацевтическим препаратам, контролирующим рождаемость. Официальная причина этого состоит в предположительно вредных побочных эффектах этих «новых» лекарств. Однако лишь в 1986 году бюрократы от здравоохранения разрешили продажу почти половины из сорока новых препаратов, появившихся в мире, большинство которых было разработано в Японии и протестировано только в Японии. Общим объяснением того, что эффективный контроль за рождаемостью удерживается подальше от японцев, является то, что это подорвет весьма выгодную индустрию абортов (от одного до двух миллионов случаев в год); действительно, японская Ассоциация медиков пользуется своим значительным влиянием, чтобы не пускать «Таблетки» на японские прилавки (за исключением случаев регулирования менструального цикла, для чего используется сильнодействующее средство, оправдывающее предостережения о негативных побочных эффектах). Действительно ли бюрократы Министерства здравоохранения и благосостояния (пережиток Наймусё) составили активный заговор ради осуществления такого контроля, или они просто приветствовали нажим со стороны врачей, преследуя собственные цели, но его эффективность в удерживании японских женщин там, где это нужно администраторам, остается все такой же высокой. Японские официальные лица осознают, что эмансипированные гражданки способны поколебать систему внутреннего трудоустройства, а запрет контрацептивных таблеток лишает большинство японских женщин того, что в западных обществах стало самым важным фактором их социальной эмансипации.
Общее мнение о том, что современная политическая система Японии более состязательная и плюралистичная, нежели до войны, безусловно, небезосновательно. Большое количество голосов звучит в хоре административных решений, принимаемых для поддержания общественного спокойствия. Администраторы, несомненно, больше прислушиваются к «общественному мнению», чем это было до 1945 года; в этом отношении Япония 1980–х более «демократична», чем в 1930–х годах.
Однако десятилетия, предшествовавшие Маньчжурскому инциденту были свидетелями более драматической битвы за власть среди различных сегментов элиты. Политические партии ― «новички», возникшие в период Мэйдзи, несмотря на систематические обструкции, оказались в своей стихии и боролись за власть. Они скооперировались с большим бизнесом, и вместе создавали противовес военным. Было много споров вокруг того, насколько потенциально демократичной была «Демократия Тайсё» до того, как военно–бюрократический союз положил ей конец, однако партии по крайней мере соревновались за возможность формировать правительства или участвовать в коалициях, и они действительно бросали вызов влиянию военных и бюрократов. Приблизительно в то время, как премьер–министр Хара Кэй сформировал в 1918 году свой кабинет, две основные партии ― Минсэйто и Сэйюкай ― также оказывали влияние на бюрократов, которых вбирали в себя, а региональные чиновники часто замещались, когда усилиями этих партий происходила ротация кабинетов.
Большой бизнес, партнер политиков, также более напоминал западных бизнесменов, чем это есть сегодня, как по структуре корпоративных отношений, так и по мотивации. Менеджеры, недвусмысленно принадлежавшие к классу администраторов и тесно связанные с национальным бюрократическим аппаратом, еще не отобрал все полномочия у истинных предпринимателей.
Таким образом, «Демократия Тайсё» представляла собой плюралистическую партийную политику в эмбриональном состоянии, напоминая положение в первые послевоенные годы. Борьба между партиями и иными политическими силами, хотя и прикрытая мифологией кокутай, несла в себе потенциал альтернативного курса политического развития, которого сегодня не наблюдается.
Политический порядок в первые три десятилетия двадцатого столетия был менее стабилен, нежели в 1980–х из–за большей степени открытой соревновательности внутри него. Он претерпел гораздо более сильные потрясения, чем испытывает нынешняя Система. И это была заноза для многих японцев на высоких постах, хорошо себе представлявших разрыв между реальным положением дел и идеологией семейственного национального единства под защитой императора. В 1920–х внутренний конфликт стал проявляться все более и более открыто, возбуждая опасения, что он станет принят как нормальное положение вещей, что полностью противоречило гармоничной сущности кокутай. Плюрализм в парламентских процессах, вместе с открытой соревновательностью за власть вне их, влек за собой беспорядок; это было проклятьем для тех, кто видел себя охранителями священного японского порядка.
Как результат, в 1930–х родился новый интерес к программам укрепления солидарности между элитами, а среди народы вырос энтузиазм, направленный на возвеличивание Японии. Бюрократы–реформаторы и их помощники в различных сферах японского общества, независимо от того, находились ли они исходно под воздействием марксистских, нацистских или итало–фашистских теорий, верили, что эти цели «могут быть достигнуты лишь с помощью формирования единой тоталитарной, опирающейся на массы политической партии, тесно связанной с правительством, подобно существовавшим в Советском Союзе, Германии и Италии. После того, как в 1937 году к власти пришел кабинет Коноэ Фумимаро, Движение за новую национальную структуру (или новый порядок), описанное выше, принялось подчеркивать «японскость» и священность подобной эксклюзивной политической организации. Последний продукт предложений реформистов, Ассоциация помощи императорскому трону (АПИТ), которую помог сформировать в 1940 году Коноэ Фумимаро, не оправдала надежд, заложенных в более ранние грандиозные планы. Реальная АПИТ функционировала не столько как колоссальный орган, сводивший воедино все выбросы японской энергии для придания международным усилиям общей направленности, сколько в виде массивного пропагандистского аппарата, придававшего еще больше силы экспансионистским целям правительства, относительно которых договоренность и так уже была достигнута. Ее исходные намерения никогда не были реализованы из–за того, что различные группы власть имущих прекратили сотрудничество в тот момент, когда поняли, что сильный центр станет означать значительное уменьшение их собственной власти. Наймусё, правое крыло, некоторые милитаристские фракции и бюрократы–юристы при Хиранума противились централизованно организованному государству, руководимому Коноэ. Они опасались возникновения диктатуры, которая подорвала бы их власть; когда армия взяла на себя руководство в стремлении систематизировать «новый порядок» истинно тоталитарный по качеству, промышленники и группы бюрократов, равно как и соперничавшие милитаристские клики, тут же выстроили единую и эффективную оппозицию.
По мере того, как Япония входила в то, что бюрократы и пресса любили называть «информационным веком» или «пост–индустриальным обществом», стало казаться, что политическая экономия в Японии постепенно все больше напоминает планированную структуру АПИТ. Между 1945 и 1955 годами созвездие различных политических партийных сил вызывало в памяти 1930–е годы. Затем произошло слияние «консервативных» партий, над созданием которых столь тяжело потрудились Уэмура Когоро и другие бюрократы из федераций бизнеса. Хотя это слияние не принесло мира в ряды политиков из ЛДП, оно смогло установить действительный порядок в политическом мире, передав формальное правление в руки единой организации. Это новшество, при котором идеологически вдохновляемая партия дополняется безвредной оппозицией, часто описывается, как мы видели в Главе 12, как «система 1955 года». В нем практически воплотилось то, за что ратовали реформаторы 1930–х годов.
Однопартийная система сохраняет преемственность контролируемой администраторами политической системы, которую не потрясают такие непредсказуемые политические факторы, как истинные предприниматели и настоящие политики. Сегодня в Японии установлен такой социально–политический «порядок», которого не было со времен периода Токугава. Служащие представляют мышцы и костяк Системы, а корпоративные администраторы вместе с чиновниками держат под контролем рабочих и офисных клерков среднего звена. Действия аграрных администраторов в нокё и в Министерстве сельского хозяйства параллельно с непрекращающимся строительством, проводимым более в политических соображениях, чем по необходимости, удерживают под контролем японскую деревню. Учителей держат в узде. Врачам платят. Гангстеры помогают в «самоуправлении» преступностью. И теперь даже остатки активистов рабочего движения и идеологически вдохновляемая оппозиция радушно приглашаются в рамки Системы.
Принципиальным различием между 1930–ми и 1980–ми является то, что в первом случае представления, воплощенные в концепции «государства национальной обороны» и в «Движении за новую национальную структуру», вдохновившем на формирование АПИТ, были выражены и являли своей целью перестройку существовавших элитарных кругов. Некоторые из них, естественно, были напуганы. В противоположность этому, структура послевоенной Системы и ее цель, состоявшая в неограниченной промышленной экспансии, никогда не формулировалась в едином «мастер–плане», который можно было бы критиковать. Однако цели всех послевоенных элитарных групп соответствуют структуре и целям Системы. Поскольку интересы различных групп администраторов учитываются, никто не заинтересован в изменении природы Системы; таким образом, в отличие от своих довоенных предшественников, нынешние администраторы, похоже, решили проблему политического мира внутри страны.
Статья в новогоднем (1982) выпуске партийного журнала ЛДП предлагает откровение того, как некоторые из администраторов видят свою роль в контексте вышеприведенной дискуссии. Являясь коллективным продуктом редакционного совета, статья предлагает примечательное описание того, как идеологи ЛДП интерпретируют историю и как они предсказывают будущее своей организации на этом фоне.
Признав тот факт, что шансы оппозиции на коалиционное правительство практически исчезли, статья предсказывает окончание «системы 1955 года», как это ранее делал Накасонэ. Она ставит это в прямую связь с тем, что, по мнению авторов, является двумя основными характеристиками политического курса событий со времен Реставрации Мэйдзи: тот факт, что анти–правительственные группы в Японии никогда не подавлялись, но что правительство всегда к ним прислушивалось; то, что с 1866 года основные изменения в политической системе происходили раз в приблизительно тридцать лет. Что интересно относительно таких тридцатилетних циклов, пишется в статье, это то, что посреди такого временного отрезка обязательно возникало политическое движение под предводительством группы, не имеющей доступа к политическому процессу, и что циклические изменения происходили в результате соглашения правительства с этими движениями.
Удачно перепрыгивая через войну на Тихом океане и период американской оккупации, статья перечисляет эти изменения, из которых два последних произошли в 1924 и 1955 годах. Движение, последовавшее за цикличным изменением 1924 года, – иными словами, приведшее к изменению 1955 года, ― есть не что иное, как «Движение за новую национальную структуру» бюрократов–реформистов. Идеологи ЛДП объясняют его возникновение, как результат массового недовольства теми способами, которыми две политические партии по очереди формировали правительство, «поскольку это открывало путь коррупции и контролю бизнеса над политикой». «Ассоциация помощи императорскому правлению» была сформирована для того, чтобы справиться с этой проблемой. В соответствии с подобной же программой, продолжает статья, деловые фирмы сформировали промышленные патриотические ассоциации (Сангё Хококукай), в которых представители труда и менеджмента предположительно сотрудничали в управлении своими предприятиями.
Авторы из ЛДП более чем ошибаются, представляя «Движение за новый порядок» возникшим из народных масс. Хотя оно и привлекало группы, стремившиеся к большему участию в принятии политических решений, в нем доминировали установившиеся политические клики, каждая из которых имела целью укрепление собственной позиции внутри элиты. Представители ЛДП игнорируют империалистическую войну и оккупацию, как если бы то были малозначимые побочные явления; интересно, однако, видеть, как они размещают политические институты военного времени. Сангё Хококукай, согласно статье, давала рабочим право голоса в управлении компаниями. АПИТ, «хотя она сегодня и оценивается негативно за свой милитаризм и “ястребиность”», также сделала многое, чтобы вернуть возможность политических действий простым людям. Поразительным выводом идеологов ЛДП является то, что все это унаследовано от «системы 1955 года»; точно так же, как и в АПИТ, политические партии связаны воедино в ЛДП, тогда как фундамент, заложенный Сангё Хококукай, сделал возможным возникновение в высшей степени желательной системы профсоюзов на предприятиях.
Короче говоря, авторы с гордостью делают допущение, что две основные характеристики Системы за последние три десятилетия высоких темпов экономического роста с 1955 года ― несменяемая правящая партия и покорные профсоюзы ― являются прямыми наследниками институтов, созданных с целью укрепления страны, находившейся в состоянии войны. При всей правильности, это довольно странное допущение; ЛДП не имеет привычки хвалиться военными достижениями перед лицом всего мира.
А что же с будущим? Согласно мнению необычно говорливого представителя ЛДП, середина 1980–х годов стала свидетелем очередной трансформации между двумя тридцатилетними циклами. Важнейшими движениями, приведшими к «системе 1985» явились: кампания за увеличение количества мэров и других муниципальных начальников из числа членов оппозиционных партий, а также движения местных жителей в крупных городах в защиту интересов потребителей. Оба движения умерли тихой смертью (см. Главу 3), причем не оттого, уверяет нас статья, что игнорировались, но потому что их требования были приняты, а пожелания реализованы.
Такое развитие, заключают авторы из ЛДП, ясно показывают, как партия должна подстраиваться к действительности; ЛДП также должна стать политическим раем для горлдских служащих и их жен и обрести поддержку рабочих профсоюзов.
Одним из центральных посланий статьи является неизбежная гибель левого профсоюзного движения. Середина 1980–х годов, действительно, как мы помним, стала свидетелем важных подвижек в этом контексте: уничтожение Национальной японской железнодорожной компании, чьи общественные профсоюзы, когда–то довольно активные, образовывали костяк левого Сохё. Уже на выборах 1986 года некоторые профсоюзы отдавали голоса кандидатам от ЛДП. В нескольких регионах политики от СПЯ создали рабочие коалиции с сильными парламентариями из ЛДП для того, чтобы реализовать проекты развития. Когда новая общенациональная рабочая федерация Дзэммин Рорэн перешла к рутинному существованию, неизбежные объятия сомкнулись почти окончательно.
У власть имущих всегда находилось место для организованного труда, до тех пор, пока он организовывался на их условиях; в конечном счете, социальное бюро Наймусё в военные годы издавало трудовые законы, а послевоенные администраторы постоянно приветствовали «реалистические», то есть конформистские профсоюзы. Такая консолидация процесса, который идеологи ЛДП правильно описывают как начинающийся с комиссий менеджеров–рабочих в патриотических промышленных ассоциациях, являет собой значительную историческую веху, принимая во внимание то, что с начала двадцатого столетия профсоюзы, вдохновляемые сперва христианскими, а позже марксистскими идеями, являлись единственными крупными социальными группами, находившимися в постоянном конфликте с Системой.
По мере того как Система предпринимает очередную серьезную попытку уничтожить левое движение в Японии, она еще ближе подходит к осуществлению мечты о деполитизированном государстве. Такая мечта исстари существовала и на Западе. Представление о сотрудничестве в одном могучем едином порыве ради улучшения человеческой жизни и о вознаграждении за это в виде любящей заботы вдохновляло многих социальных инженеров и утопистов до и после Маркса.
Частью этой мечты является представление о том, что потерянный рай можно вернуть. Эта идея получила самое известное научное развитие после публикации в 1887 году «Gemeinschaft und Gesellschaft» Фердинанда Тённиса. Он постулировал дихотомию, при которой мир традиционных деревень, Gemeinschaft, являлся одной из самых глубоко личных форм связей, управляемых чувством солидарности, а не политикой. Этот мир для многих на Западе был заменен искусственным, недружеским Gesellschaft, в котором холодные правила заменили теплое взаимопонимание. Даже при том, что никто не обнаружил убедительных свидетельств того, что Gesellschaft, свободный от борьбы за власть, когда–либо существовал, эта дихотомия крепко удерживала и вдохновляла несколько поколений романтических мечтателей и строителей коммун на Западе. Это напоминает нихондзинрон с его тесной, органичной и теплой японской общиной, полной «человеческих чувств», и расчетливым, механистичным и недоверчивым западным миром в японских представлениях.
Другой частью мечты является известная идея замены фривольных и вороватых политиканов рациональным, не–эгоистичным и компетентным правительством, в котором нация наконец обретает полноту и систематичность действий продвинутых, современных, технократичных экспертов. Смена запутанных парламентских процедур и прочих конституционных трудностей ради достижения общенациональной цели достаточно часто обдумывалось и западными политическими мыслителями. Все это было суммировано в знаменитом афоризме Сен–Симона об администрировании вещей как замены управления людьми. Это также содержится в марксистском видении будущего.
Социальная жизнь, в которой рациональное планирование заменит преследующих личные цели политиков, соблазнительна тем, что обещает решение проблем, довлевших над человечеством на протяжении всей его истории. Как выразил это Исайя Берлин:
Перевернув наоборот аргументацию Берлина, видим, что при «администрировании вещей» единственным вопросом является ― что следует планировать? Для японской системы ответ на это был ясен, начиная с периода Мэйдзи: сохранять порядок и становиться сильнее. А с 1945 года администраторы, не занимаясь дискуссиями относительно целей, консолидировались, перестроились и спланировали неограниченную промышленную экспансию, как если бы это было самоочевидное добро, как, собственно, они это и видят.
Консолидация Системы принесла очевидно прочную стабильность. Вопрос о том, не является ли стабильность более кажущейся, нежели реальной, становится насущным лишь тогда, когда ход событий, за которым администраторы не поспевают, вызывает кризис. В 1988 году казалось, что никакие внутренние напряжения не в состоянии достичь кризисных пропорций в обозримом будущем. С непризнанной проблемой легитимности успешно справились, гораздо эффективнее, чем до 1945 года. Непохоже, чтобы она всплыла на поверхность, покуда компоненты Системы смогут препятствовать возвышению одного из них. Тенденции создать конфликтную ситуацию подавляются; как мы видели, конфликт не признается политически приемлемым.
Все же, совершенно деполитизированной системы не существует, не может существовать. Gemeinschaft в том значении, которое ему придавал Тённис, является иллюзией, и ироничность ситуации с японской Системой, как мы видели, заключается в том, что она полностью политизирована. Политические мотивации и функции бизнесменов и коммерческих федераций, образующих ядро Системы, бросаются в глаза. Современные конгломераты не просто оказывают политическое влияние, как они это делают на Западе, но стали интегрированными и совершенно незаменимыми органами институционной политики. Этот факт, совместно с безусловным приоритетом, отдаваемым администраторами неограниченной промышленной экспансии, является существеннейшим фактором в контексте международных отношений Японии, который, в отличие от тенденций внутри страны, очень даже способен привести к кризису.