Для столь превозносимого японского порядка существуют две главные угрозы: со стороны японцев и со стороны иностранцев. За прошедшие полтора столетия обе проявлялись достаточно остро, чтобы испугать правящую элиту. Политические события, приведшие к Реставрации Мэйдзи и последовавшие за ней, могут быть рассматриваемы, вместе с реакцией, которую они повлекли за собой, как последовательность внутренних и внешних угроз установившимся отношениям власти. На протяжении около шестидесяти лет после этого новообразованная бюрократия охраняла Японию от внутренних беспорядков как в мыслях, так и в поведении, используя для этого постепенно формировавшуюся суррогатную религию «национальной сущности», равно как и военно–бюрократические институты социального контроля, описанные в Главе 14. Приблизительно с 1955 года с угрозой внутренних политических беспорядков еще более успешно справлялись с помощью ужасающих средств контроля послевоенной Системы. Однако там, куда не доставали эти домашние меры, располагалась вторая угроза ― извне, которая по своей природе представляла собой неиссякающий источник беспокойства. Внешний мир просто не приспосабливался к традиционным японским техникам социального контроля.
Поскольку угроза личному чувству безопасности автоматически рассматривается как угроза безопасности нации, власть имущие в Японии и выразители их чаяний издавна изображали Японию как особо уязвимую перед неконтролируемыми внешними силами. С периода Мэйдзи и по крайней мере до 1970–х это вечно присутствующее беспокойство ― иногда латентное, иногда явное ― питало энергией стремление «догнать».
На протяжении половины столетия после окончания периода закрытой страны способность иностранных держав нарушать социально–политические устройства в Японии должна была компенсироваться промышленной и военной силой. Россию и западные государства следовало заставить видеть в Японии равную им стратегическую единицу. Самым знаменитым лозунгом периода Мэйдзи был фукоку кёхэй («богатая страна, сильная армия»), и ответом на реальную или вымышленную внешнюю угрозу явилась попытка сделать Японию непобедимой. Индустриализация бешеными темпами воспринималась как само собой разумеющееся, так как по мнению властителей это означало ни много, ни мало, как политическое выживание, ― как страны, так и их самих. Нагнать самых сильных в мире стало идеей фикс, причем не просто государственным приоритетом, но и целью всех японцев–патриотов. До степени, в принципе непостижимой для людей Запада, многие японцы видели основной целью своей жизни, путеводной звездой существования выживание и благоденствие нации, причем за этим социально–политическим стремлением не стояло ничего религиозного.
Догнать означало также контролировать воды, окружающие Японию. В период Мэйдзи, как и во время Демократии Тайсё, никто из японцев с правом политического голоса не считал по–другому. Политические партии стояли плечом к плечу с военными и бюрократами в их планах сделать Японию доминирующей державой. Дело, собственно, было не в самом доминировании, а в том, как и с чьей помощью его достичь: путем дипломатического и экономического проникновения, осуществляемого Министерством иностранных дел, политическими партиями и лидерами бизнеса, или силовым завоеванием под командованием военного истеблишмента.
Успех той части программы, в которой говорилось о «сильной армии», был, разумеется, более легко осуществимым. Судя по откликам прессы времен Мэйдзи, экспансионистские цели были в высшей степени популярны. Газеты поддерживали японско–китайскую и русско–японскую войны, равно как и неподчинение Квантунской армии, приведшее к войне в Маньчжурии и, наконец, к войне на Тихом океане. Известный бунт в Хибия, случившийся в 1905 году и приведший к конфронтации между полицией и населением во многих районах Токио (что вызвало объявление военного положения) явился протестом против положений Портсмутского договора. В последующие десятилетия японская империалистическая экспансия была столь же популярной у широких масс, как идея о всеобщем избирательном праве.
Но даже при этом для одного из сегментов элиты та часть национальной миссии, где говорилось о «богатой стране», являлась наиболее вдохновляющей. Некоторое количество писателей и чиновников периода Мэйдзи, очарованных идеями Герберта Спенсера и социального дарвинизма, говорили о «войне в мирное время» между нациями, подчеркивая абсолютную необходимость экономического развития и рассматривая военных как орудие для силового создания зарубежных рынков и источников снабжения.
Основной целью Наймусё (основанного в 1873 году) в первые десять лет существования, до того, как Ямагата Аритомо не превратил его в главный штаб бюрократов, осуществлявших социально–политический контроль, было развитие национальной промышленности. Его первый министр Окубо Тосимити, один из самых влиятельных среди первых олигархов, пришел в отчаяние, узнав во время ознакомительной миссии в Европу, что Запад ушел слишком далеко вперед, и Япония вряд ли когда–либо его догонит. Он резко противился планам вторжения в Корею ― приведшим к первому расколу среди олигархов ― на том основании, что Япония не может позволить себе такие авантюры и должна думать лишь об усилении себя экономически. Использовав 70% бюджета новообразованного Наймусё, Окубо помог сформировать большое количество государственных предприятий, слил государственную компанию морских перевозок с корабельной компанией Мицубиси ради снижения доминирования США и Великобритании в сфере транспортных грузовых перевозок; послал на Запад миссии для исследования экспорта; создал торговую систему, игнорировавшую иностранных агентов; оказал финансовую поддержку шелковой, сельскохозяйственной и другим сферам промышленности; спонсировал национальные выставки для пропагандирования преимуществ быстрой индустриализации.
Япония располагала промышленной политикой уже с начала периода Мэйдзи. Получив предприятия, основанные в бывших уделах, олигархия добавила к ним национальные железные дороги, сеть коммуникаций, угледобывающую, кораблестроительную отрасль и сферу производства боеприпасов. Когда началась индустриализация Мэйдзи, правительственный контроль над экономикой стал автоматическим, поскольку правительство либо предоставляло капитал, либо поощряло к этому частных инвесторов, предоставляя им свою защиту. Затратные параллельные инвестирования были, таким образом, минимизированы. Практически во всех отраслях промышленности правительство Мэйдзи имело инициативу. В начале 1880–х оно перешло от прямого контролирования массы предприятий к косвенной поддержке, практически отдав то, что само же построило. В 1881 году было создано Министерство сельского хозяйства и коммерции для помощи в регулировании этой политики и выработки законов, которые формализовали предыдущие трансакции между олигархами и их предприимчивыми друзьями и инвесторами. Возникла экономическая олигархия, состоявшая их политически привилегированных финансовых домов, за которыми присматривала правящая олигархия и ее бюрократическая элита. Сеть дзинмяку, построенная на кровных связях, браках, взятках или школьной дружбе и игравшая столь важную роль в ходе современного японского экономического развития, уже функционировала.
Приватизация как решение индустриальных проблем стала основной особенностью японской экономической политики. Там, где это представлялось безопасным, бюрократы стремились избавить себя от хлопот прямого управления. Эта тенденция сохраняется, что показало положение с национальными железными дорогами и телекоммуникациями в середине 1980–х. Чиновники теряли немного практической юрисдикции, тогда как экономика становилась более эффективной при новых инициативах, распределении рисков и контролируемой форме соревновательности, способствовавшей «естественному отбору». В конце девятнадцатого века бюрократы Мэйдзи легко вернули себе полный контроль над стратегически важными угольной и тяжелой промышленностью, а также транспортным сектором.
Вторая широкая кампания за «догоняние» началась в 1950–х после завершения послевоенного восстановления и продолжается сегодня. С той же самой единой направленностью она позволила Японии превзойти все страны, кроме Соединенных Штатов, в экономической мощи. И снова эта решимость руководствовалась не только и не столько тем, что люди на Западе воспринимают как экономические мотивации. Главной целью японских экономических устремлений было не расширить сферу выбора и не улучшить положение своих граждан. Напротив, экономический рост зачастую происходил за их счет, поскольку прямо ассоциировался с идеей национальной безопасности. А, поскольку ту часть национального лозунга, где говорилось о «сильной армии», пришлось выбросить, все бремя пришлось взять на себя экономическому усилию.
Если в период Мэйдзи быстрое экономическое развитие считалось жизненно необходимым для национальной безопасности, то теперь для этого понадобится не менее чем индустриальное доминирование. То, что японские чиновники воспринимают это как само собой разумеющееся, становится очевидным, если прочесть между строк в их статьях и внимательно прислушаться к их заявлениям. Мир должен понять, звучит подтекст, что они не могут позволить ни одной отрасли своей промышленности проиграть в конкуренции с иностранцами.
Большинство иностранных наблюдателей двадцатого века отмечали безусловную самоотдачу, с которой японцы берутся за исполнение своих обязанностей. Через два десятилетия после войны, когда восстановление страны было давно завершено, служащие одной и той же компании, собирающиеся вместе, часто создают впечатление все той же безусловной приверженности своей миссии. В особенности в 1960–х, японские фирмы производили впечатление вовлеченности в непрерывное соревнование. В действительности конкуренция находилась под контролем, однако они всегда стремились подняться в иерархии бизнеса, поэтому постоянно выходили публикации с указанием первых в самых различных областях. Даже домохозяйки и школьники, от которых можно было бы ожидать сравнительно безразличного отношения к подобным вещам, хорошо себе представляли, какая фирма и в какой отрасли занимает ведущее место. Такая публичность, а также единогласное впечатление, создававшееся средствами массовой информации (до скандалов с загрязнением окружающей среды), что все это прекрасно, помогали генерировать просто феноменальную движущую силу. Однако попасть в число первых среди своих компаний было лишь началом; в разгаре была гонка с мощными международными корпорациями. В разговорах с инженерами и исполнительными лицами крупных производителей электротоваров в середине 1970–х создавалось ощущение, что практически все они живут лишь ради одного: догнать и перегнать
Направленность на «догоняние» стала столь важным аспектом японского существования в качестве важнейшей экономической державы, что стоит исследовать его ответвления в сферы японской жизни, не связанные непосредственно с политической экономией. «Прогресс» в Японии часто и на протяжении долгих периодов можно было мгновенно измерить, чего нельзя сказать о западных странах. В самом начале фиксированной истории, в шестом веке, когда существовало примитивное родовое общество без собственной системы письма, Япония пережила колоссальный опыт знакомства с Танским Китаем, самой утонченной цивилизацией, существовавшей на земле в то время. Принятие культурных форм с буквальностью, редкой или не имевшей аналогов в истории, установило отношение к само–совершенствованию, которое дожило вплоть до наших дней.
Характеристикой такого отношения является идея наличия «совершенного» способа для чего–либо. В обучении искусству, в особенности если речь идет о японской музыке, традиционном театре, дзюдо, айкидо, кэндо и каратэ, практикуются бесконечные автоматические, не–рефлективные повторения того, что делает учитель. Мастерство обретается снятием всех препятствий между собой и совершенной моделью, воплощенной в учителе.
Та мысль, что учащийся может иметь врожденный потенциал, принадлежащий именно ему или ей, практически не принимается в расчет, причем даже в не–традиционных искусствах. Иностранные дирижеры и преподаватели музыки почти единогласно заявляют о великом техническом мастерстве японских исполнителей и, одновременно, о их неспособности к личному выражению. Это частично отражает отсутствие храбрости в конформистском обществе, однако также и тот факт, что музыканты, никогда не занимавшиеся за границей, редко получали наставления в том, что именно им следует интерпретировать музыку. «Совершенный» способ делания чего–то сравним с четкими ожиданиями общежитийного поведения; они исполняют все так, как есть, живут в соответствии с моделью. Согласно японским методам обучения, умение или искусство обладает собственным авторитарным и предопределенным существованием, требующим подчинения. Отсутствует пространство для индивидуально–характерных вариаций, которое подходило бы личным наклонностям и вкусам.
Преимущество этого подхода в том, что он способен производить большое техническое мастерство в исполнении, равно как и в пластических искусствах, а также безмятежную красоту, происходящую от уверенности в себе. Однако в нем есть и минусы. Прогресс в умении измеряется в соответствии со столь узко определенными стандартами, что достижение, не покрываемое этими стандартами, может вполне пройти незамеченным. Уверенность в себе, которую производит традиционно японские методы обучения на ранних стадиях, также имеют тенденцию превращаться в тормоз. Поскольку важным считается стиль, точная манера представления, его рассматривают как критически необходимый, а для устранения мешающего присутствия собственного «я» требуются бессчетные повторения. Японцам, учащимся традиционным искусствам, а также современным видам спорта, не сразу позволяют разрешать своим физическим движениям решать за себя, что делать, дабы они могли продвинуться к тому, что лежит далее.
Я уверен, что в основе этого подхода к обучению лежат политические причины. Подверженность воздействию китайской модели пришло в японскую политику столь рано, Танский Китай представлял собой такую утонченность, что не давал ни малейшей возможности сравнивать существовавшие правительства; напротив, это нанесло надолго сохранившуюся травму. Власть предержащие, импортировавшие внешние формы китайского правления почти целиком, похоже, мотивировались осознанием новой реальности, с которой им приходилось мириться. По моему разумению, здесь мы находим происхождение как идеи о том, что существуют «совершенные» способы создания чего–то (что особенно касается искусства и методов обучения), так и постоянного ощущения, что они никак не могут угнаться за этими «совершенными» способами.
В девятнадцатом веке Япония внезапно оказалась лицом к лицу с мощью и техническими чудесами США и европейских стран. На этот раз основным лозунгом стала необходимость овладеть материальными достижениями иностранцев, оставляя нетронутым японских «дух». И японцы ими овладели, причем до такой степени, которой не достигала ни одна нация ни ранее, ни позже.
К 1905 году Япония построила индустриальную базу, позволившую ей победить Россию в войне (1904–5). За успехами олигархии Мэйдзи в стимулировании экономического развития последовал бурный рост японской промышленности, вызванный следствиями Первой Мировой войны. Эта череда удач закончилась к 1920 году, когда прошла серия «паник», вызвавших «застой» и дезорганизацию бизнеса. В действительности японская промышленность продолжала быстро развиваться по международным стандартам, однако это не изменило общего впечатления неопределенности и беспорядка. Как раз тогда, когда принятые меры стали давать нужный результат, Токио и его окрестности поразило сильнейшее землетрясение 1923 года. За ним последовала дефляция 1925 года и финансовый кризис 1927–го. Многие компании, излишне расширившиеся по причине раннего бума, пришлось спасать при помощи государственных займов. Центральному банку пришлось сделать слишком много выплат после землетрясения, и начавшаяся в результате финансовая паника привела к коллапсу тридцати семи банков и возникновению почти полной гегемонии пяти банков дзайбацу. Все это происходило на фоне крестьянских волнений и прочих социальных беспорядков.
Беспорядки, по мнению хранителей японской безопасности, достигли неприемлемых пропорций, поэтому зазвучали призывы к принятию крайних административных мер. Когда таковые проявились, это знаменовало начало конца экономической системы, которая, несмотря на присутствие сильного бюрократического элемента, во многом напоминала свободные экономики Запада. В течение периода Демократии Тайсё предпринимательство процветало, а новые виды бизнеса, независимо от того, были ли они связаны с бюрократией или нет, могли развиваться в крупные фирмы. Получение прибыли считалось должной функцией коммерции. Существовал рынок труда и открытый рынок капитала, равно как и свободная торговля, которой Япония ранее не знала, а также свободный приток иностранного капитала. Однако после банковского кризиса Танака Гиити сформировал в апреле 1927 года кабинет, призванный осуществить новый, более контролируемый подход к экономическому управлению. Танака Гиити, как мы видели в Главе 14, был основным протеже Ямагата Аритомо, которым также овладела мысль о необходимости большего социального контроля: он приказал арестовать многочисленных левых активистов и распустил все «подозрительные» организации. Через месяц после того, как был сформирован кабинет Танака, министр торговли и промышленности образовал внутри министерства специальный комитет, задачей которого было исследовать ― что мешает японской экономике и что следовало делать по этому поводу японскому правительству. Чалмерс Джонсон, изобретший определение «государство капиталистического развития» (ГКР), указывал на такое развитие, как на начало индустриальной политики, приведшей к высоким темпам послевоенного роста. Бюрократы от экономики стали думать в терминах «промышленной рационализации» и так и не прекратили это делать.
«Депрессия Сёва» 1930–5 годов, возникшая под влиянием Великой Депрессии 1929 года на Западе, последовала за многими «паниками» предыдущего десятилетия и помогла занять влиятельные посты «бюрократам–реформаторам» с их теорией социально–экономического контроля, основанной на идеях нацизма и итальянского корпоратизма. Одновременно один из самых известных японских министров финансов Такахаси Корэкиё проводил инфляционную политику, явившуюся первым примером экономического управления в Японии такого рода. Она подействовала, подпираемая возрастающим производством оружия. Тяжелая и химическая промышленности постепенно вывели Японию из депрессии. Такахаси всегда ратовал за экономическую, а не военную экспансию, настаивая на том, что «военные затраты превосходящие способность страны расплачиваться, не усилят истинную оборону». За такое отношение он был убит супер–патриотами во время восстания 26 февраля 1936 года. Это кардинальное событие в японской политической истории также ознаменовало кончину умеренных сил в японской финансовой политике перед лицом требований военных оптимальных расходов ради «состояния национальной обороны».
Одним из мест, относительно свободных от опасных воздействий бесконечных столкновений среди групп элиты, была Маньчжурия. В особенности после того, как японская Квантунская армия превратила ее в марионеточное государство Маньчжоу–Го, эта фактическая колония рассматривалась военными и «реформаторами» среди бюрократии как идеальный полигон для развития промышленных схем, причем не для извлечения личной выгоды, а в качестве проявления имперской мощи. Армия уже давно с пренебрежением относилась к крупным японским корпорациям, поскольку тех больше интересовали доходы, а не работа ради вящей императорской славы. Поэтому они желали удержать дзайбацу от проникновения в Маньчжурию. Закулисным деятелем, стоявшим за Маньчжурским инцидентом и прочими операциями Квантунской армии, над которыми Токио потерял всяческий контроль, был полковник Исивара Кандзи. Блестящий стратег, Исивара тесно отождествлялся с концепцией «государства национальной обороны» и привлек к себе внимание лекциями в Военном колледже, в которых содержались идеи «последней войны» (то есть между Японией и США). Он был идолом для военных активистов–романтиков. Достигнув в 1935 году наиболее влиятельного поста составителя военно–экономических планов, Исивара немедленно начал вынашивать планы развития Маньчжурии для формирования базы военных действий против Советского Союза и для «Реставрации Сёва» ― революции, которую возглавили бы радикальные националисты и которая очистила бы Японию от элитарных групп, приуменьшавших значение «национальной сущности». Ни одна из этих целей не была достигнута, однако именно Исивара вместе с коллегой и другом, с которым они спланировали Маньчжурский инцидент, Миядзаки Масаёси (жившим в России во время революции и вновь посетившим эту страну в конце 1920–х для изучения экономического планирования), вчерне набросал основные экономические планы, представленные затем Квантунской армией бюрократам–реформаторам Киси Нобускэ и Хосино Наоки для корректировки и реализации.
Исходно Южная маньчжурская железная дорога (Мантэцу) возглавляла гигантскую экономическую империю. Она перешла в руки японцев в результате Русско–японской войны и с тех пор выступала в авангарде промышленного и коммерческого проникновения Японии в Китай. Она также воплощала в себе милитаристско–политические устремления Японии в Азии и в качестве таковой привела к конфликту с Китаем, что помогло вызвать Маньчжурский инцидент. Помимо железной дороги Мантэцу занималась угольными разработками, сталелитейными предприятиями, складами, электростанциями, заводами по производству легких металлов, банками, гаванями, водным транспортом и авиапредприятиями, включая в себя около восьмидесяти компаний. Она также в широчайшем масштабе эксплуатировала китайскую рабочую силу.
Однако для Мантэцу оказалось сложным собрать достаточный капитал, чтобы образовать новые фирмы или экспансировать уже существовавшие. Поэтому в ключевом 1937 году, когда полномасштабная война сделала совершенно необходимой эксплуатацию Маньчжурии, планировщики из военных и бюрократов–реформаторов полностью реорганизовали Мантэцу, отделив ее промышленную деятельность от железных дорог и сгруппировав ее в компании по развитию тяжелой промышленности «Маньчжоу–го». Половина из вновь понадобившегося капитала была предоставлена так называемое «новой дзайбацу», картелем «Ниссан».
«Ниссан» (прародитель того, что сегодня является автомобильной компанией «Ниссан») была избрана потому, что ее лидером Аюкава Гискэ, «родственником и политический соратником Киси Нобускэ, в глазах армии не двигали мотивы личной выгоды. Аюкава провел следующие пять лет, образуя маньчжурские компании». Здесь вновь мы видим важность дзинмяку. Личные отношения были незаменимы как среди бюрократов–реформаторов, так и между бюрократами и военными и между военными и правительственными чиновниками. Так, именно Киси убедил военных в том, что его родственник Аюкава являлся лучшим выбором, выдвинув те аргументы, что он определенным образом отличался от семейств дзайбацу, гнавшихся лишь за деньгами. В действительности, Аюкава занял такое положение в промышленности из–за семейственных отношений с лидерами главных конгломератов. Одна его сестра была замужем за одним из высших исполнительных лиц в империи «Мицуи», а три другие сестры и прочие матримональные отношения связывали его с потрясающим количеством имен членов семейств, представляющих сливки политической и экономической аристократии. Позже мы вернемся к Аюкава, так как он сыграл важную, хоть и малозаметную, роль в послевоенной жизни.
Три метода форсированного промышленного развития, пионерами которых выступили бюрократы от экономического контроля, дали ключевые уроки послевоенной экономике Японии: метод финансирования и метод гарантированной доли рынка, которые мы вскоре рассмотрим, а также принцип экономик шкалы. Задача компании Аюкава по развитию тяжелой промышленности «Маньчжоу–го» состояла в образовании одной большой производящей фирмы для каждого промышленного сектора. Все эти фирмы, как ожидалось, станут развивать свои производственные возможности до границ своего потенциала и за счет получаемых доходов. Разумеется, в Маньчжурии у них не было конкурентов. На втором году войны на Тихом океана, когда тучи над Японией стали сгущаться, отношения между конгломератом «Ниссан» Аюкава и армейским бюрократическим союзом испортились, и к 1944 году промахи маньчжурского промышленного эксперимента были более впечатляющи, чем его успехи.
Бюрократы военного времени никогда не смогли достичь тех планов, которые строили их ассоциации контроля, предусматривали их законы, промышленные предприятия в Маньчжурии и многочисленные директивы деловому миру, в котором доминировали дзайбацу. Правительственные агентства и другие влиятельные группы мешались друг у друга под ногами и исполняли зачастую одни и те же функции ― вечная японская проблема, ― поэтому не существовало эффективного централизированного контроля над японской экономикой военного времени. Как замечал один из обозревателей того времени:
Некоторые из бюрократов, ассоциировавшихся с движением за новый порядок, всегда придерживались пессимистических взглядов на свои попытки организовать централизованный экономический контроль и позже обвиняли своих армейских союзников в принуждении к принятию неработающей политики. Лишь после сражения за Мидуэй в 1942 году стало возможным приступить к полной промышленной мобилизации для военных нужд в форме «движения за перепрофилирование предприятий». Это вовлекло бюрократов в дела промышленных фирм больше, чем когда бы то ни было, начиная с раннего периода Мэйдзи, когда этими фирмами владело правительство. Это же представило собой еще один прецедент для послевоенного индустриального планирования. Ведь, по словам одного из современных наблюдателей: «Движение за перепрофилирование предприятий» военного времени находится в начале пути, который привел к созданию Совета по промышленной рационализации в 1950–х и Совета по промышленным структурам в 1960–х и 1970–х».
То, что работало случайным образом в военные годы, работало очень хорошо после войны, когда, благодаря оккупационным властям, влияние экономических бюрократов значительно увеличилось. Действительно, два новшества, самым серьезным образом определившие природу послевоенного японского промышленного роста, оба были унаследованы от экономического законодательства военных времен: во–первых, финансовые взаимоотношения, при которых возникли промышленные группы и конгломераты, и, во–вторых, нео–меркантилистские торговые практики. Два эти основных фактора, позволивших послевоенным производителям расширить свои производственные мощности практически без риска, предоставили большую степень контроля над внутренней конкуренцией и защитили японские отрасли промышленности от зарубежной конкуренции.
Основы структуры финансового контроля военных лет были заложены за много лет до того, как на Тихом океане разразилась война. Это был отказ от золотого стандарта в 1931 году, расчистивший сцену для нового монетарного подхода. Сперва японская торговля ― до тех пор относительно свободная ― ограничивалась Законом о предотвращении утечки капитала от 1932 года и Законом о контроле за обменом валюты от 1933 года. Основы контроля были позднее консолидированы двумя законодательными актами, принятыми в 1937 году на фоне международного кризиса платежного баланса и развертывания полномасштабных военных действий японской Квантунской армии в Китае. Один из них, Закон о временных мерах относительно экспорта, импорта и прочих моментов, давал Министерству коммерции и промышленности право замедлять или прекращать импорт или экспорт чего угодно, равно как и контролировать использование импортированного сырья. Другой, Закон об изменениях в чрезвычайном фонде, стал контролировать займы для новых промышленных инвестирований и дал Министерству финансов возможность направлять деньги в военную промышленность.
Первая из этих мер явила собой базисную модель для послевоенного Закона о валютном обмене и иностранной торговле, принятого в 1949 году, названного единственным и самым мощным оружием Министерства торговли и промышленности в проведении им своей промышленной политики. Второй выработал у чиновником Министерства финансов привычку непосредственно «направлять» банки, сохранившуюся навсегда.
В начале 1940–х центральный орган национальной мобилизации, Совет планирования при кабинете министров (СПК) попытался добиться большей скоординированности усилий, ресурсов и институтов в ходе установления «нового экономического порядка». Он планировал слить офисы министра финансов и управляющего Банка Японии в ассоциацию финансового контроля, которая способствовала бы вычищению из японских финансовых институтов мотивов доходности, рассматривавшихся к тому времени как крайне пагубные для целей страны. Хотя полное внедрение такой политики затруднялось постоянной грызней между бюро Министерства финансов, равно как и трениями между министерством и СПК и многочисленными личными ссорами, ассоциация монетарного контроля, образованная в мае 1942 года, создала прецедент для послевоенного контролирования центральным банком коммерческих банков.
Вероятно, одно из самых судьбоносных решений в сфере финансов, принятое в военное время, относится к периоду за полтора года до поражения. Это была так называемая «система финансовых институтов, назначенных для финансирования компаний по снаряжению», целью которой было увеличить снабжение, которое военная машина пожирала в гораздо больших количествах, чем планировалось ранее. Закон был введен в действие в декабре 1943 года, а в январе 1944–го правительство выбрало первые 150 «компаний по снаряжению» для «авторизованных финансовых институтов», которые должны были обеспечивать их немедленным и беспрепятственным финансированием. К концу февраля система работала. Полномочные институты, в основном ― крупные банки дзайбацу, поддерживались группами меньших банков и прочими финансовыми учреждениями, равно как и Банком Японии, поэтому у них никогда не было недостатка в деньгах. К 1945 году более шестисот крупных компаний финансировались подобным образом и получали 97% средств через конкретные банки. Последние доминировали над 70–80% инвестиций в Японии. Министерство финансов занималось общим присмотром, а Министерство амуниции распределяло средства.
Такова была исходная модель для послевоенного финансирования кэйрэцу. Чрезвычайно тесные отношения между японскими фирмами и их «главным банком» датируются последними месяцами Второй Мировой войны. Большинство крупных японских корпораций, как мы объяснили в Главе 2, группируются вокруг какого–либо из городских банков; на протяжении всего военного периода они были крайне зависимы от этих банков. Если до войны уровень заимствованного капитала составлял от 30 до 40 процентов (что сравнимо с послевоенными уровнями в Европе и США), то с конца 1940–х и до конца 1970–х главные японские фирмы заимствовало 80% своего капитала или более из городских банков, с которыми у них сложились отношения кэйрэцу.
Накачивание банками, крайне перегруженными в послевоенные годы, средств в кэйрэцу, стало все более зависимым от центрального банка. Один из экономистов этой организации указывал, что, по сравнению с основными западными индустриальными державами, «Япония является единственной страной, в которой центральный банк представляет собой сетевого заимодавца», что означает, что займы и скидки от центрального банка превышают депозиты коммерческих банков. Такой феномен был достаточно общим до середины периода Мэйдзи, однако с конца 1910–х и до финансирования войны на Тихом океане крупные банки считали постыдным оставаться в должниках у центрального банка. В послевоенный период Банк Японии вел тяжелую борьбу с Министерством финансов за юридический статус, однако ему пришлось уступить по многим главным моментам. Это означает, что в принципе бюрократы из МФ имели и (несмотря на уверения в противоположном) продолжают иметь громадное влияние на развитие основных отраслей промышленности.
Положения военного времени были легально возрождены Законом об установлении временной учетной ставки от 1947 года, который дал бюрократам из МФ возможность свободно устанавливать ставки как на кредиты, так и на депозиты. Этот «временный закон» все еще действовал в конце 1980–х. Право ограничивать круг активности всех финансовых институтов увенчивает инструментарий, которым МФ помогает организовать японское экономическое поведение внутри страны и за рубежом. Западные взгляды на сотрудничество правительственного и частного секторов в Японии слишком узко фокусировались на том, насколько непосредственно бюрократия субсидирует промышленность, задавая, таким образом, неверный вопрос. Бюрократы в МФ и Банке Японии регулируют все денежные потоки, что является самым эффективным способом контроля над промышленностью.
Помимо законов и институтов экономических бюрократов, послевоенная легитимизация устройств военного времени включала, как мы видели, различные сознательно создававшиеся ― или, по крайней мере, поощрявшиеся ― системы поддержки в широком социальном контексте, что помогло индустриальной политике добиться грандиозных успехов. Одним из важнейших моментов явились профсоюзы предприятий, прямые наследники Сангё Хококукай, «промышленных патриотических ассоциаций», устанавливавших трудовые отношения в том виде, в котором это было нужно для военных приготовлений (см. Главу 3). Послевоенный контроль во многих областях стал гораздо более утонченным; не только оказались забытыми его предвоенные истоки, но он в принципе не признается тем, чем является на самом деле. Информационный фильтр, которым является журналистский клуб, ― гораздо более респектабелен, нежели прямая правительственная цензура, а осуществляет он гораздо более эффективный вид присмотра за стандартизацией новостийных публикаций. Как мы видели в Главе 6, послевоенный контроль над СМИ стал в значительной мере приватизирован, а «Дэнцу» выступает как основное координирующее агентство.
Человек, сделавший «Дэнцу» великой, ― Ёсида Хидэо ― получил такую возможность, так как обладал одним из самых серьезных послевоенных дзинмяку: он был связан с бывшими бюрократами–реформаторами и другими деятелями маньчжурской сферы. Во время войны Ёсида дал экономическим бюрократам необходимую поддержку, необходимую для контролирования систематизации рекламных проплат и слияния 186 рекламных агентств в двенадцать компаний. Он также работал с Цукамото Макото, полковником военной разведки в Шанхае, вовлеченным в секретные политические маневры и подавление анти–японского движения в колонизированном Китае. При премьере Тодзё Хидэки Цукамото был назначен главой отдела военной «полиции мыслей» и являлся посредником между военным правительством и журналистами. После войны Ёсида сделал Цукамото директором «Дэнцу». Он также выбрал одного из руководителей правительственной пропагандистской организации в Маньчжурии, Морисаки Минору, президентом «Видео–исследований», компании, монополизировавшей составление телевизионных рейтингов и идеально позиционированной для прекращения программ на основании так называемой недостаточности аудитории. Ёсида собрал вместе «вычищенных» политиков, бизнесменов и журналистов в клуб, собиравшийся ежемесячно в период оккупации. Этим он увеличил свои дзинмяку и получил разрешение на создание первой коммерческой радиостанции. Поскольку вещатели в Японии находятся на милости у выдающих лицензии бюрократов, связи Ёсида в этой сфере были бесценными. Офис «Дэнцу» получил прозвище «второе здание Мантэцу», поскольку Ёсида нанял многих бывших служащих Мантэцу (Маньчжурской железной дороги). Маньчжурские бюрократы и военные офицеры были также «реабилитированы» и натренированы Ёсида для работы либо в «Дэнцу», либо на новых коммерческих радиостанциях и телевещательных компаниях. Знаменитый реформатор–бюрократ Сакамицу Хисацунэ, с которым мы встречались в Главе 14, также получил кабинет в здании «Дэнцу».
Администраторы отплатили Ёсида за его услуги во время войны и в оккупационный период, превратив «Дэнцу» в одно из самых успешных японских предприятий. В промежутке между 1946 и 1947 годами она почти удвоила свои продажи, еще через год эта цифра выросла в четыре раза, в два раза еще через год и в четыре между 1950 и 1955–м. С начала 1970–х годов это было уже крупнейшее в мире «рекламное агентство». В 1971 году Ёсида образовал Масукоми Конданкай («круглый стол СМИ»), на котором руководители федераций бизнеса и средств массовой информации обсуждали опасности «искажений» в сообщениях СМИ. Как мы видели, «Дэнцу» доминирует в коммерческих телепрограммах и до значительной степени ответственна за тот имээдзи («имидж»), что складывается у ЛДП и бюрократии.
Другим продуктом японской экономики военных времен, сыгравшем важнейшую роль в реализации послевоенного «экономического чуда», является система субподрядчиков с ее квази–семейственными отношениями между зависимыми предприятиями и их патронами. Система возникла после Маньчжурского инцидента и быстро распространилась во время войны. В качестве чрезвычайной меры для увеличения объема продукции, производители военного оборудования переключились с производства всего у себя на субподряды от мелких фирм, производивших отдельные части продукта и исполнявших иные работы. Неэффективный малый бизнес был реорганизован и встроен в военную производственную систему. Закон 1937 года, упоминавшийся выше, дававший бюрократам Министерства финансов решающее слово в предоставлении займов промышленности, разделил также компании на три категории: приоритетные для военной промышленности, необходимые и не–необходимые Производителям «не–необходимых» вещей было приказано переключиться на изготовление того, что требовалось стране. Ассоциации контроля ― лидеры нескольких из них образовали после войны бизнес–федерации ― получили задание координировать ход дела.
Большой бизнес, как мы видели в Главе 6, продолжает получать большие доходы от иерархичности отношений. Некоторое количество ассоциаций ― какие–то из них «демократические», а какие–то довольно авторитарные ― соревновались за право представлять интересы малых и средних компаний в ранней послевоенной фазе, а после экономического поворота, последовавшего за Корейской войной, в них стала просматриваться тенденция считать, что их картелизация сможет смягчить негативный эффект от излишне тесных отношений кэйрэцу и картелей крупного бизнеса. Однако, как мы видели в Главе 3, любая японская организация более–менее значительных размеров, не являющаяся хорошо защищенной идеологически, легко становится жертвой более сильных компонентов Системы. Посредством «волюнтаристических» подстраиваний, отражающих желания крупного бизнеса и санкционированных правительством, администраторы получили значительный контроль над малыми фирмами.
Главную роль в этом движении сыграл все тот же Аюкава, которого избрали для организации промышленности в Маньчжурии. Сразу же после окончания войны Аюкава выработал схему переучивания возвращающихся солдат и индустриализации крестьянских деревень. Однако оккупационные власти лишили его всех постов и на два года заключили в тюрьму Сугамо в качестве подозреваемого в совершении воинских преступлений (подобно Киси, его так и не привлекли к суду). Вскоре после этого он стал членом Верхней палаты парламента от ЛДП, кем и оставался до тех пор, покуда его политическая карьера не была разрушена из–за скандала на выборах в 1959 году. Послевоенные бюрократы от экономики находятся у него в долгу прежде всего из–за организации им Тюсё киоё сэйдзи рэммэй (Тюсэйрэн), основной федерации владельцев малых и средних предприятий.
В тюрьме Аюкава решил, что небольшие и средние фирмы должны сыграть ключевую роль в послевоенном восстановлении экономики. Приобретая коммерческий банк в 1952 году для организации выдачи кредитов малым компаниям, он, совместно с Хосино Наоки, бывшим лидером группы бюрократов–реформаторов в Маньчжурии из Министерства финансов, и Окада Итиро из Мантэцу, разработал детали того, что позже стало Тюсэйрэн. Кампания за его создание началась в 1956 году; была объявлена платформа, включавшая планы написания закона, нацеленного на «создание великого единства малых и средних корпораций». Целью Тюсэйрэн было подписать десять миллионов членов и поддержать кандидатов на выборах. Это дало Аюкава коэнкай (организации поддержки) по всей стране, с помощью которых он был переизбран в Верхнюю палату. Что еще более важно, это снабдило его товарища по оружию Киси костяком аппарата на высшем уровне для контроля над субподрядчиками. Если бы сила прочих послевоенных ассоциаций субподрядчиков не была подорвана, они могли бы стать беспокоящим фактором, так как некоторые из них явно устали от эксплуататорских отношений и настроены враждебно по отношению к крупному бизнесу.
Тратя свои собственные деньги без счета, Аюкава смог создать многочисленные региональные отделения и собрать около восьми миллионов подписей за принятие закона, который он же помог выработать бюрократам. Этот закон предусматривал оговорки, делавшие решение обязательным, когда половина малых фирм объединялась в подчиненную ассоциацию в своей промышленной сфере; когда две трети объединившихся выражали желание иметь «право» для членской ассоциации просить бюрократического регулирования деятельности не–членов; когда более двух третей объединившихся желали, чтобы власти приказали не–членам стать членами. В законе также предусматривалось освобождение федерации от обусловленности положениями анти–монопольного закона. Федерация рабочих профсоюзов Сохё выступала против закона, равно как и Комиссия за справедливую торговлю и ассоциация домохозяек, однако он прошел парламент в 1957 году благодаря личным усилиям Киси Нобускэ.
Тюсэйрэн был призван сыграть значительную роль в реализации еще одного закона по экономическому контролю. В начале 1960–х «план удвоения доходов» Икэда потребовал пересмотра размеров и прочих характеристик малых и средних фирм для того, чтобы они укладывались в промышленные схемы, вырабатывавшиеся в то время. Министерство промышленности и торговли, надеясь еще более расширить свое влияние в этой области, разработало Закон по малым и средним предприятиям для дальнейшего развития корпоративных группировок кэйрэцу. Коммунистическая партия протестовала, поскольку этот закон должен был ускорить завершение полного контроля крупных фирм над большинством областей бизнеса. Другая ассоциация малых и средних фирм также боролась против его принятия, считая, что он призван развивать лишь определенные промышленные области, выбранные правительством, и усилить бюрократический контроль над малыми и средними компаниями. Однако Тюсэйрэн оказал серьезное давление, и закон с некоторыми поправками прошел парламент в 1963 году.
После смерти Аюкава Тюсэйрэн формально возглавил Киси Нобускэ. Затем, когда Киси умер в 1987 году, управление этой основной федерацией малым и средним бизнесом перешло к 77–летнему Танака Тацуо, бывшему маньчжурскому бюрократу–реформатору, чиновнику из Министерства снаряжений, послевоенного генерального секретаря кабинета, генерального директора офиса премьер–министра, министра торговли и промышленности, министра образования и главы исполнительного совета ЛДП. Он также был старшим сыном Танака Гиити, основателя Имперской ассоциации военных резервистов и премьер–министра, введшего в 1927 году новые методы социального и экономического контроля. Возможно, Танака Тацуо и не был самой выдающейся политической фигурой, однако то, что он стал главным представителем эксплуатируемых в Японии малых предприятий, показывает, что администраторы знали, как удерживать в своих руках бразды правления.
Возможность провести в жизнь нереализованные планы централизованной экономики военных времен и уроки, полученные в Маньчжурии, были, как мы видели, поднесены бюрократам на тарелочке оккупационными властями. Генерал Маккартур и его «реформаторы» также дали значительный толчок промышленной политике в первые послевоенные годы. Сперва меры, принимавшиеся оккупационными властями против большого бизнеса, ненамеренно произвели обратное воздействие на ту «демократизацию», которую они предполагали провести. После того, как в Китае к власти пришел коммунистический режим, начался, как мы видели в Главе 3, намеренный перенос ударения с «демократизации» Японии на помощь в развитии ее сильной экономики, способной противостоять распространению коммунизма в Азии, ― эти перемены в целом получили название «измененного курса». Роспуск и реорганизация холдинговых компаний дзайбацу, устранение семейственного контроля дзайбацу и реорганизация компаний в соответствии с программой экономической де–концентрации, затронувший около сотни компаний, не только укрепили позиции бюрократов–экономистов, но также подняли персонал бюрократического менеджмента на высшие посты в промышленности. Роспуск дзайбацу также высвободил большое количество организаций, обеспечивавших безопасность, которые перешли в руки правительства вместе с финансовым и административным контролем, ранее осуществлявшимся этими образованиями. Правительственные чиновники начали брать на себя ответственности, ранее принадлежавшие менеджерам дзайбацу. Более того, дефицитность частного капитала в первое послевоенное время означало, что компании практически полностью зависели от бюрократов в отношении инвестиционных фондов, которые можно было получить через Финансовый банк реконструкции, а позже ― через Японский банк развития и Японский экспортно–импортный банк (изначально ― Экспортный банк).
Важное политическое решение об ускорении развития химической и тяжелой промышленности, вероятно, было бы не так просто принять без смещения старых капитанов индустрии. До 1930–х, когда Министерство коммерции и промышленности обладало сравнительно небольшим влиянием, и японский деловой мир был все еще достаточно автономным, экономические бюрократы обнаружили, что стимулирование именно этих отраслей помогало расширить сферу их влияния. Посредничая между этим сектором и военными клиентами в Маньчжурии, они добились успеха в превращении своего министерства в основной надзирающий орган над химической и тяжелой промышленностью внутри страны. Бюрократы знали, что делали, даже при том, что сразу после войны упор на развитии химической и тяжелой промышленности казался не вполне логичным экономическим выбором.
Послевоенное восстановление незаметно превратилось в установившуюся политику безграничной промышленной экспансии. Даже не дебатируя «за» и «против» подобной политики, парламент одобрил сотни законов и поправок к законам, помогавших координировать действия институтов, использованных в силовом экономическом развитии. К середине 1950–х количество законопроектов, представлявшихся в парламент, увеличилось до 200–250 в год. Тот же объем сохранялся до начала 1960–х, когда резкое его снижение показало, что к тому времени легальные аппараты, обеспечивавшие высокие темпы роста, были уже расставлены по местам.
Среди наиболее важных легальных инструментов, поддерживавших индустриальную политику, имелся закон, контролировавший зарубежную торговлю, основавшийся на своем предшественнике 1937 года. Главными средствами, избранными бюрократами для защиты своей промышленности от иностранной конкуренции, были, скорее, ограничения на иностранную валюту, а не тарифы. Другим важным орудием промышленной политики явился Закон о рационализации предприятий, вошедший в силу в марте 1952 года. Совместно с поправками к Закону о специальных налоговых мерах, он предоставлял стимулирующие налоговые льготы, в особенности для экспортеров, и создавал резервные фонды для развивающихся отраслей промышленности. Меры по налогообложению стали в целом известны под названием «налоговой системы аккумулирования капитала» и «преференции при применении новой политики имели результатом укрепление существовавших привилегированных позиций и становлению промышленной политики более жесткой».
Японский банк развития был основан в марте 1951 года, и ему было позволено выпускать собственные ценные бумаги. В июле 1952 года был составлен План финансовых инвестиций и займов, так называемый «второй бюджет», подпиравшийся широкой системой почтовых сбережений и использовавшийся исключительно по бюрократическому усмотрению. Экспортно–импортный банк, Финансовая корпорация малого бизнеса, Корпорация займов на жилье и Финансовая корпорация сельского хозяйства, лесной и рыбной промышленности были также основаны в начале 1950–х для генерирования потока средств для инвестиций.
Вклад оккупационных сил в экономическое законодательство ― Анти–монопольный закон от 14 апреля 1947 года, пересматривался еще в период оккупации и вновь в 1953 году. Он систематически ослаблялся, позволял существовать депрессионным картелям и картелям по рационализации, фиксировать цены и не выносить предупреждения фирмам с чрезмерной экономической концентрацией.
В первой четверти 1949 года экономическая политика оккупационных сластей претерпела разительные изменения с прибытием детройтского банкира Джозефа Доджа, который представит свою так называемую «линию Доджа»: набор суровых политических правил для контролирования инфляции как последствия войны. Фаза Доджа началась во время экономического кризиса и была необходима для внедрения дефляционной политики, которую правительство вряд ли стало бы проводить само. Новой отрезвляющей идеей явилось то, что необходимым условием для достижения высшей цели ― восстановления, являлась экономическая стабильность, ради которой, как считал Додж, крайне важен был сбалансированный бюджет.
Отчасти «линию Доджа» стали саботировать почти с самого начала, когда центральный банк приказал финансовым институтам помогать фирмам, находившимся на грани банкротства. Бывший бюрократ, сделавший свой вклад в ранее послевоенное планирование, указывал, что эта политика явилась ранним признаком феномена перефинансирования и что она «стала предтечей укрепления контроля над коммерческими финансовыми институтами Банком Японии». Это противоречило идеалам оккупационных властей, приказавших прекратить такую практику, и около двух лет «линия Доджа» приструнила экономических бюрократов. Однако затем, к их удовлетворению, как один из признаков большого значения, указавших на первую стадию «экономического чуда», Соединенные Штаты начали заниматься снабжением Корейской войны, и всеобщее внимание переключилось на производство. Всего через год, когда в 1955–м банки не одалживали больше, чем позволяли их депозиты, политика быстрого роста уже вовсю использовала методы перефинансирования, которые и позволили японским фирмам расти так быстро.
Не все формальные меры, воодушевленные контролем военного времени, были приемлемы для всех администраторов. Министерство торговли и промышленности проиграла в 1963 году важное сражение, когда его законопроект об особых мерах для стимулирования некоторых отраслей промышленности, спонсированный кабинетом Икэда, «умер» в парламенте из–за давления, оказанного бизнесом на ЛДП. Министерство финансов и банковское сообщество также помогли остановить его, так как правильно поняли его как попытку территориальной экспансии промышленных бюрократов. Более того, этот закон, который предназначался для предоставления МТП права образовывать формальные картели в отраслях промышленности, которым было необходимо стать более конкурентоспособными на международной арене, что дало бы легальную основу для «частного и общественного сотрудничества», столь лелеемого бюрократами, слишком напоминал контролирующий бюрократический аппарат военного времени. Бывший министр МТП Амая Наохиро вспоминал двенадцать лет спустя, что фатальным упущением закона было «сделать очевидным то, что было давно известно как часть промышленной политики МТП».
Законопроект, целью которого было вмешательство в бизнес и который МТП не удалось провести, был разработан на фоне страхов возможного вторжения американских и европейских конкурентов. Уже с 1930–х годов бизнес защищался от зарубежного импорта с помощью валютных ограничений. Однако администраторы знали, что «либерализация торговли» станет неизбежной, если Япония хочет быть принятой в качестве действительного члена клуба стран свободного рынка и продолжать полноценно участвовать в делах международной экономики. Под давлением из–за рубежа, либерализация импорта летом 1963 года достигла 92%, пусть даже на бумаге, что помогло Японии получить полноправный статус члена ГАТТ и стать первым азиатским членом клуба развитых промышленных стран.
Это нежелательное развитие, подобно и другим более ранним моментам, было успешно использовано. Воображаемая угроза иностранной конкуренции подействовала как сильное пришпоривание промышленной машины, химического и автопромышленного секторов, что привело их к переоборудованию своих заводов и началу новых проектов. Кэйрэцу укрепили внутренние отношения в ответ на программу либерализации, увеличив долю взаимной собственности. Целью промышленных группировок в консолидации их позиций этими способами было дать им возможность образовывать новые компании в многообещающих новых секторах и быть уверенными, что они смогут победить потенциальных иностранных конкурентов.
Либерализация, когда она наконец наступила, оказалась совершенно безболезненной. Она улучшила японские позиции в отношении сырья, и единственной важной внутренней жертвой стала угольная промышленность. Реальные изменения в зафиксированных правилах были сделаны лишь в тех областях, в которых японская промышленность была конкурентоспособна на международном уровне. В таких сферах, как автомобилестроение, компьютеры и тяжелая промышленность, где Япония желала ухаживать за едва народившимися отраслями, ударение делалось на «постепенной либерализации». А МТП, не имея закона, но располагая серьезными возможностями «административного руководства», реализовала основную часть «сотрудничества между частным и государственным сектором».
Когда миновала «либеральная» буря, случаев такого рода сотрудничества было так много, что протекционистские структуры оставались, при исчезновении их юридической поддержки. Хотя на бумаге либерализированные области являлись свободными для международной конкуренции, администраторы сделали все, чтобы никакая истинная конкуренция от более дешевых иностранных товаров не перебивала бизнес у внутренних производителей, используя целый спектр способов, позже получивших наименование вне–тарифных барьеров. Когда, перед лицом широчайшей зарубежной критики в конце 1970–х ― начале 1980–х была запущена программа для снятия этих не–тарифных барьеров, структура, которую они создали, оказалась настолько прочной и непробиваемой, что программа практически никак не повлияла на импорт.
В то время как рыночные силы никак не диктуют Японии законы ее экономического развития, сам рынок является важным инструментом, использующимся бюрократами в министерствах и коммерции для достижения ими своих целей. Японская экономическая интервенция в последнее время стала называться «адаптированной к рынку», в отличие от более резкой интервенции в экономиках советского типа, планировщики в которых не принимают никаких союзников из числа свободных предпринимателей. Однако рынок остается источником неопределенности и потому потенциальной проблемой для администраторов. Главным институтом для снижения такой неопределенности стали «распределительные кэйрэцу», сдерживающая сеть взаимоотношений, связывающих оптовиков и розничных торговцев с конкретным производством. Распределительные кэйрэцу вместе составляют то, что японские чиновники и раздраженные потенциальные экспортеры в Японии обычно называют «сложной японской системой распределения».
Но это неверно. Система распределения не сложна. Она создана недобросовестным образом. Оптовики и розничные торговцы на являются независимыми единицами. Большинство магазинов, торгующих товарами долговременного пользования, можно по сути сравнить с обычными субподрядчиками японских производителей. Те предоставляют им капитал и, в случае необходимости, технические ноу–хау. Пример для распределительных кэйрэцу был взят на Западе, однако их японские аналоги стали не в пример сильнее и более распространенными. Как самый эффективный институт контролирования японского рынка, они стали развиваться во второй половине 1950–х и продолжили свое укрепление вплоть до конца 1980–х. Они серьезно помогли консолидации японских олигополий и стали незаменимыми для повсеместно распространившейся практики фиксирования цен. Многие инновации, вводимые для усиления контроля крупнейших фирм, включают ассоциации дилеров, члены которых обязаны ограничивать свои списки конкурентоспособных товаров. Процесс распределения стал по сути рыночным механизмом, управляемым производителями. Он значительно помог развитию японской отрасли электротехнических товаров.
Поскольку тарифы и контролирование валютного обмена были устранены, распределительные кэйрэцу совместно с торговыми ассоциациями, в большинстве случаев не включавшими иностранных членов, остались основной гарантией того, что японские производители не нуждаются в конкуренции с иностранцами на внутреннем рынке. Потребительским товарам, производимым или распределяемым не–членами кэйрэцу, ― что, естественно, включает большинство иностранных товаров, ― закрывается путь на японский рынок, поскольку единственным маршрутом для них становятся специализированные торговые точки, где исходные рыночные цены обычно удваиваются, а иногда даже утраиваются.
Когда на кону стоит новый серьезный рынок, как например телекоммуникационного оборудования в 1980–х, японским отраслям промышленности всегда позволяется сперва консолидировать свои политические позиции, и лишь после этого некоторым конкурентоспособным зарубежным товарам предоставляется некоторая рыночная доля. Схема для этого была установлена в 1936 году, когда закон, разработанный Киси Нобускэ и протащенный за сценой Аюкава Гискэ, ограничил активность иностранных автопроизводителей в Японии. В конце 1920–х «Форд» и «Дженерал моторз» стали собирать автомобили в Японии. К середине 1930–х эти две американские компании поставляли на японский рынок около двух третей автомобилей, к большой досаде армии, признавшей, что машины Форда на китайском фронте оказались более надежными, чем что бы то ни было, произведенное японскими компаниями при поддержке правительства. Метод защиты «важных отраслей промышленности» Киси, вдохновленный двумя исследовательскими поездками в Германию, сделал из «Ниссан» и «Тоёта» «авторизированные компании». Форд был принужден оставить свои планы расширения производственных мощностей. Для обоих американских компаний жизнь стала настолько трудной, что почти за два года до событий в Перл–Харбор они полностью прекратили свою производительную деятельность в Японии.
Существует общее неверное представление о том, что неконтролируемое развитие, которое невозможно остановить, должно привести к значительным структурным изменениям. С регулярными интервалами зарубежные обозреватели делали вывод, что «Япония и Ко.» демонтируется и что дни правительственного надзора за промышленностью сочтены. По общераспространенному мнению, глобальные экономические подвижки 1980–х, совместно со значительно возросшей утонченностью деятельность японских банков и корпораций, а также с переводом трудоемких производств на более дешевые зарубежные рынки рабочей силы снижают возможности бюрократии контролировать частный сектор. Японские чиновники, уставшие от зарубежной критики контролируемой торговли, приветствуют такие взгляды и помогают их распространению.
Однако ослабление контроля, которое иногда можно отметить, не должно создавать ложного впечатления о том, что Система голова рухнуть. У нее слишком много институтов, привычек и нужд, которые держат ее на плаву. Учитывая согласованность действий «частного» и «общественного» секторов, а также привычку к взаимопомощи между японскими администраторами, спрашивать: становится ли «промышленность» менее зависимой и не столь связанной с «бюрократией», означает задавать неверный вопрос. Идея о том, что японская промышленность борется с бюрократией, чтобы ослабить ее хватку, по сути своей ложна. Кроме того, важнейшие экономические институты соотнесены друг с другом таким образом, что свобода от прямого бюрократического вмешательства не подразумевает, что промышленное развитие выскользнуло их бюрократических объятий. Если в западном представлении бюрократические препоны автоматически воспринимаются как несовместимые с бизнесом, то элитные коммерческие организации в Японии почувствуют себя «голыми» без гарантий того, что в конечном счете кто–то за ними присмотрит. На уровне индивидуального бизнесмена и в особенности среди глав фирм в низшем эшелоне своего сектора, такое партнерство может быть недобровольным, однако и при этом высоко ценятся те выгоды, что оно приносит.
Бизнесмены ― «белые вороны» не в состоянии долгое время противостоять администраторам. Когда летом 1984 года предприимчивая компания, торговавшая нефтью, попыталась перейти на прямые импортные закупки, чтобы продавать свою продукцию по более низким ценам, ― на что она имела все права, но что шло вразрез с пожеланиями Министерства внешней торговли и промышленности, равно как и Японской нефтяной ассоциации, ― банки отозвали свой кредит. В декабре следующего года был принят закон, якобы для либерализации импорта некоторых видов нефтепродуктов, однако в действительности еще более ограничивавший торговлю, перекрывая все остававшиеся лазейки.
Манипуляции Министерства почт и телекоммуникаций (МПТ) с новым и потенциально очень обширным рынком информационных процессов и коммуникаций являет совершенный пример того, как заявление о «потере контроля» бюрократами выражает принципиальное непонимание способа, которым в Японии делаются дела. Заинтересованные официальные лица определили будущее рынка на различных стадиях его развития в 1990–е годы. Считая, что продажи увеличатся с 230 миллиардов иен в 1987 году до 560 миллиардов иен в 1992–м, они объявили, что лишь одна новая компания имеет возможность конкурировать с недавно приватизированной «Ниппон телефон энд телеграф». Когда чиновники давали объяснения на брифингах потенциальным иностранным конкурентам, то характеризовали свои регулирования и управление как вдохновленные их заботой о том, чтобы ни одна из компаний не попала в беду. Из их реакции на потенциально возможное вторжение иностранцев на рынок японских телекоммуникаций становилось совершенно ясно, что они не желают истинной конкуренции.
Япония проиграла войну на Тихом океане, однако одно из представлений, общее для националистов Движения за новый порядок, похоже, очень прочно утвердилось в послевоенной Японии. К настоящему моменту значительным сегментом японского большого бизнеса движут более «достойные» мотивы, нежели извлечение прибыли.
В метаморфозах корпоративного управления можно проследить замечательно устойчивую схему развития событий, когда гребущий деньги предприниматель становится менеджером–бюрократом. Сегодняшняя индустрия демонстрирует кульминацию процесса разделения обладания собственности и управления, начавшегося задолго до войны, когда семейства дзайбацу стали нанимать банто, профессиональных менеджеров, для присмотра за фирмами, входившими в их конгломераты. Послевоенный апофеоз менеджмента привел к почти полной бюрократизации крупных предприятий, а роспуск дзайбацу, произведенный оккупационными силами Соединенных Штатов, сделал собственников почти невидимыми, если не лишил их значимости вообще. Немногие крупные фирмы, которые до сих пор возглавляют сильные предприимчивые лидеры, воспринимаются сегодня как нечто более или менее периферийное по отношению к основным центрам экономической мощи. Промышленники Японии времен Мэйдзи и Тайсё, похоже, стали давно забытым типажом. В наши дни аутентичного предпринимателя, которым движет стремление стать богатым, можно отыскать лишь в малых или средних фирмах, либо же в немногих новых крупных фирмах, которым регулярно напоминают об их подчиненном положении в системе дзайкай.
Хотя до какой–то степени это может напоминать схему развития западных корпораций, последние все еще находятся в собственности до той степени, что остаются ответственными перед акционерами. Поскольку для послевоенных японских фирм приобретение капитала на общественном рынке с помощью акций и ценных бумаг крайне затруднено комплексом налоговых и прочих регулирующих ограничений, уровень выплачиваемых ими дивидендов самый низкий в мире. В 1970–х ведущие компании, занимавшие первые строки списка Токийской Фондовой Биржи, выплачивали около 1,5%. Как мы видели, члены конгломерата как правило являются взаимными владельцами. В особенности банки в целом держат крупные пакеты акций клиентов; у японских банков совершенно иные приоритеты, чем у держателей акций на Западе. Президенты японских компаний вместо того, чтобы беспокоиться о том, что основные владельцы ценных бумаг дышат им в затылок и принуждают следить за графиком доходов, должны заботиться о схемах экспансии, относительно которых между банкирами существует соглашение.
Переход от предпринимательства к менеджерству шел параллельно постепенному росту ударения на экспансии рыночной доли компаний, а не на увеличении дохода. В западной корпоративной среде почитаются как стремление к получению доходов, так и экспансия рынка, которые являбтся взаимосвязанными моментами. Особенностью послевоенной Японии стала очевидная возможность для корпораций игнорировать доходы в течение очень продолжительного времени, направляя все свои ресурсы на экспансию. Ударение на завоевании долей рынка и способность делать это за счет доходов ― сравнительно новое явление. В течение ранней фазы промышленного развития в период Мэйдзи предприниматели поощрялись властями к использованию фирм, переданных им, или к организации новых при поддержке правительства для собственного обогащения. Соответственно, в первой трети двадцатого века, когда предприятия промышленности в частных руках были более четко отделены об общественного сектора, чем сегодня, компаниями двигало стремление получать максимальный доход.
Однако по мере того, как военно–бюрократический союз все сильнее сжимал свою хватку, а ударение, делавшееся на «национальной сути», достигло новых высот, извлечение дохода стало рассматриваться как недостойное занятие, ― взгляд, поощрявшийся тем утверждением, что конкуренция за получение доходов являлась источником экономических проблем 1920–х и 1930–х годов. Это вполне сочеталось с традиционным ходом мышления, поскольку идеальный самурай всегда презрительно относился к финансовым обретением, считая службу своему господину гораздо более благородным занятием. Таким образом, в армии презирали дзайбацу старого стиля именно из–за их аппетита к доходам. Это отношение пережило военное время; одним из положений, на котором настаивали основатели Кэйдзай Доюкай явилось то, что чрезмерное стремление дзайбацу к доходам было «ущербным и никак не могло служить построению сильной и жизнеспособной экономики, которая бы действительно служила национальным интересам». Федерация продолжала изображать доходы как нечто, стоящее на пути посвящения себя общественным (читай ― «административным») идеалам.
Картельное движение, спонсировавшееся правительством в 1930–х годах, а также другие устройства, обеспечивавшие безопасность дзайбацу, стимулировало также среди бизнесменов понимание притягательных возможностей экспансионистских бизнес–методов. Оно вдохновило их новыми идеями, которые с помощью казалось неисчерпаемого потока кредитов с энтузиазмом применялись с 1950–х годов и далее.
Несколько специально созданных послевоенных факторов принудили крупные фирмы к конкуренции за доли рынка, в особенности после середины 1950–х. Бюрократы от экономики ясно демонстрируют приоритеты своего мышления, когда ММТП, в контексте падения производства у картелей, устанавливает снижение объемов на основе существующей доли рынка, а не чистой эффективности. Это означает, что инвестирующие формы знают: их стремления к большей доле рынка будут вознаграждены гарантированной долей рынка. Такая основная движущая сила среди японских корпораций привела к олигополии во многих сферах. В большинстве промышленных секторов мы обнаруживаем от одной до трех компаний, контролирующих около 70% рынка. Доминирующие компании договариваются друг с другом о ценах; стремление у согласию в прочих областях также очень велико. Это, в свою очередь, формирует контроль, обеспечивающий «порядок» в каждой из промышленных отраслей.
Многие западные оценки в отношении японской экономики упоминают «смертельную» конкуренцию, предположительно являющуюся нормой среди корпораций. Это не так, но подобная конкуренция, действительно, существует, и, когда о ней говорят официальные лица, то всегда определяют ее как «чрезмерную». Данный феномен ограничен почти исключительно растущими сферами потребительской промышленности и влечет за собой борьбу за доли рынка между подразделениями, обычно относительно новыми, крупнейших компаний или между новыми второстепенными компаниями. Иногда разражается живописное сражение, как, например, на рынке мотоциклов между «Хондой» и «Ямахой» в начале 1980–х, когда в один месяц выпускалось от десяти до пятнадцати новых моделей в месяц. Этот пример истинно «убойной» конкуренции (в которой «Ямаха» проиграла) была вызвана колоссальным перепроизводством, вызванным внезапным насыщением экспортных рынков.
Внутренний сектор электротехнических товаров, продукция которого меняется в быстрой последовательности, является сценой довольно частых баталий за доли рынка, в которых участвуют компаний средних размеров но с быстрым ростом. За подобными сражениями обычно следует «прополка», после которой менее удачливые фирмы оказываются под крылом гигантов кэйрэцу; за всем этим деловито наблюдают бюрократы. Тем не менее, обычно внутренний рынок является относительно стабильным местом, позволяющим японским корпорациям концентрироваться на конкуренции за рубежом. В борьбе за доли иностранных рынков японских менеджеров направляют «экономической шкалой», при которой полагаются на солидную долю рынка дома и относительно высокие внутренние доходы, которые часто субсидируют экспорт. Такая ситуация может возникнуть лишь при взаимопонимании между фирмами, а не от безжалостной конкуренции. Крупные японские компании рискуют очень мало. Они укрыты в защитную среду, которая не только отражает от них иностранных конкурентов, но также формирует формы взаимного протекционизма. Именно на этой основе они получают возможность одновременно продвигаться на зарубежные рынки с крайне низкими ценами.
Крупные японские корпорации, имеющие тесные связи с промышленными конгломератами, являются грозными конкурентами на зарубежных рынках, поскольку они не могут обанкротиться и долгое время способны не демонстрировать вообще никаких доходов. Когда предпринимаются более или менее согласованные попытки для конкурирования с внутренними производителями на конкретном иностранном рынке, они практически непобедимы. Это было продемонстрировано завоеванием рынка фотоаппаратов, мотоциклов и видеомагнитофонов, а также сокращением доли внутреннего рынка американских производителей автомобильных деталей и полупроводников до мизерной части того, чем он являлся до прихода на него японцев.
Вопрос с видеомагнитофонами служит прекрасной иллюстрацией использования «экономической шкалы». Инвестиции в средства производства от семи их японских производителей в четыре раза увеличили объемы производства с 1979 по 1981 год ― до 9,5 миллиона штук. Еще два года спустя эта цифра почти удвоилась, достигнув к 1986 году пика в 33,8 миллиона штук. Более 13 миллионов аппаратов, произведенных в 1982 году, представляли 140% мирового спроса в то время. Такое перепроизводство вызвало колоссальную инвентаризацию и вызвало необходимость любой ценой добиться продаж за рубеж; около пяти шестых ежегодного производства экспортировалось. RCA и Zenith в США давно сдались (и наклеивают свои марки на магнитофоны японского производства), а Philips и Grundig практически не могли конкурировать с 4,9 миллиона аппаратов, привезенных японскими фирмами в Европу в 1982 году.
Доли зарубежных рынков завоевываются болезненной подстройкой цен под местные спрос и предложение. В этом отношении японские фирмы демонстрируют беспрецедентную гибкость, что показывает их упорное цепляние за американский рынок, несмотря на почти удвоение себестоимости от величины обменного курса иены к доллару. Поскольку в каждый отдельный момент японский экспортный пакет состоит из сравнительно небольшого количества продуктов, промышленность Японии может проводить предельно концентрированные кампании зарубежных продаж. Их вторжения, разумеется, есть не более чем булавочные уколы, в сравнении с общей промышленной и торговой статистикой Запада, однако в «ближнем бою» они напоминают удары отточенного меча, врубающегося в установившиеся структуры американских и европейских компаний. Сами японские чиновники предпочитают говорить об экспорте в терминах «лазерного луча» или «стремительности», а в Кремниевой долине, центре высокотехнологической промышленности США, в отношении японского вторжения пользуются выражением «снайперская точность».
Опыт с полупроводниками и запасными частями для автомобилей открыли некоторым американцам глаза на японские методы конкурирования. В противоположность тому, что говорит японская пропаганда и чрезмерно самокритичные западные комментаторы, американские фирмы из этой области работали напряженно и были достаточно бдительны. Они просто не могли иметь даже приблизительно такую же финансовую поддержку, как японские компании; в качестве организаций, подчиненных присмотру владельцев акций и советов директоров, их решения основывались исключительно на соображениях прибыльности. В особенности в секторе, производящем высокотехнологичные товары, американские предприятия, чтобы выжить, должны демонстрировать отдачу от вложений. Их японские соперники являются в основном подразделениями гигантов, более прибыльные филиалы которых могут оплатить издержки бешеной атаки. Американский закон приветствует присутствие зарубежных компаний, поскольку он применяет карательные меры в случае демпинга лишь в том случае, когда промышленности США наносится прямой ущерб. За годы, которые требуются для разбора дела о демпинге, японский конкурент может вытеснить американские фирмы.
Те, кто соревнуется с крупными японскими компаниями за рубежом, находятся зачастую в очень неблагоприятных условиях в том смысле, что капиталы их соперников гораздо меньше подвержены воздействию экономических факторов. Их домашняя основа имеет возможность расти за счет прочих человеческих занятий и оперирует в среде, где это считается совершенно естественным.
В отношении потерь, которые могут переносить японские экспортеры, они ограничены только другими компаниями в их кэйрэцу и, особенно, своими основными банками. В отраслях промышленности, считающихся «существенно важными», ведущие банки могут полагаться на абсолютные гарантии главных монетарных учреждений Японии. Это означает, что решения о предоставлении кредитов тем, кто желает завоевывать зарубежные рынки, являются, прежде всего, не экономическими, а политическими.
В 1980–х годах японская экономическая активность, не связанная с производством, также стала привлекать международное внимание. В обмене не товарами, но менее осязаемыми вещами, такими как акции, бонды, земля и иностранными ценные бумаги, японские компании быстро завоевали твердую репутацию. К середине десятилетия Япония превратилась в крупнейшую в мире страну–«кредитора», в основном путем инвестирования в бумаги американского казначейства; в серьезных экономических изданиях и в выступлениях официальных лиц министерств звучали гордые сравнения с Англией девятнадцатого века или с США после Второй Мировой войны. Японские банки стали превосходить крупнейшие американские и европейские по своим авуарам; четыре ее крупнейшие страховые компании стали основными на международном рынке; иностранные банки поглощались; многие компании делали серьезные вложения в земельные участки за рубежом.
Лишь к концу предыдущей декады бюрократы сделали возможным крупномасштабные зарубежные инвестирования. Этот поворот наступил, когда японские компании начали извлекать крупные прибыли из своих сильных зарубежных рыночных позиций. Умножавшиеся в то время довольно низким обменным курсом йены, эти доходы, в сочетании с новой свободой разведывать зарубежные рынки капитала (с помощью плавающего курса евродолларовых бондов), сделали крупные фирмы менее зависимыми от банков.
К 1985 году сформировался океан ликвидности, по мере того, как банковское сообщество и финансовые институты предоставляли кредиты и стимулировали корпорации увеличивать свои активы. Цены на землю и акции начали резко повышаться. Это постепенно подняло ценность авуаров в целом, что косвенно позволило корпорациям занимать еще больше. К тому времени феномен, называющийся дзайтэку, ― когда производители и торговые компании либо непосредственно, либо через срочно образованные фирмы занимали деньги, чтобы сделать еще больше денег способами, не имеющими ничего общего с их исходной деятельностью ― уже изменил способы, которыми многие крупные японские корпорации рассчитывали свои стратегии. Некоторые производители и торговые компании стали походить в этих операциях на банки, если не считать отсутствие у них опыта и то, что они шли на гораздо большие риски. Такое не могло бы случиться без серьезного протекционизма в отношениях кэйрэцу. Помимо этого, существовали убедительные указания на то, что, как и в случае с институциональными инвесторами, многие предприятия дзайтэку скрывали значительные убытки в своих бухгалтерских отчетах.
На Западе спекулятивная деятельность, в которую вовлечены японские фирмы, немедленно привела бы к тому, что появилась бы масса мрачных пророчеств. Несколько таких, действительно, прозвучали и в Японии, предсказывая «лопание пузыря» или «отваливание дна» в ближайшем будущем. Однако кратко– и среднесрочные пессимисты не предвидели одного критического фактора: того, что отсутствие ясного разделения между общественным и частным секторами в Японии, кооперация (или слияние, что в этом контексте было бы более правильным названием) администраторов, а также та легкость, с которой экономические процессы могут политически контролироваться, все это создает ситуацию, радикально отличную от существующей в других капиталистических странах, откуда исходно и появились теории лопанием мыльных пузырей.
Экономика неуловимых явлений благоденствует до тех пор, покуда у рыночных участников сохраняется уверенность в том, что кусочки бумаги, которыми они обмениваются, имеют реальную стоимость. Кризис доверия вызывает биржевой крах. На Западе такое доверие зависит от общего исполнения частных предприятий. В Японии это означает веру в способности экономических менеджеров среди бюрократии, банковских и бизнес–федераций поддерживать всеобщую уверенность в том, что экономический аппарат продолжает крутиться. Разница может показаться незначительной, но на самом деле она колоссальна.
Многократно публиковавшийся уровень сбережений японского народа за последние несколько лет даровал практике «чрезмерного кредитования» в Японии значительную долю доверия. И, когда сегодня иностранцы изумляются устойчивости японских банков, им говорят фактически о больших объемах спрятанных авуаров, которые банкам разрешено держать без переоценки. Однако есть занятные аспекты земельных участков и ценных бумаг, хранящихся в виде авуаров и финансовых поручительств. По данным Агентства экономического планирования (в ранге министерства), общая рыночная стоимость японской земли в 1987 финансовом году была в 4,1 раза больше, чем вся земля в США, которая по размерам превышает японскую в двадцать пять раз и в пятьдесят семь раз более пригодна для обитания. Некоторые участки в Токио стоят в десять и более раз дороже, чем земля в деловых районах Манхэттена. По сути, земля взяла на себя функцию, сравнимую с золотом, за исключением, разумеется, того факта, что ее цена не зависит от воздействий иностранных рынков. Японские специалисты в шутку говорят о тоти хонсэй, «земляном стандарте». Что касается ценных бумаг, то средняя японская акция на Токийской бирже демонстрирует доходность ― ее цена, измеренная в отношении дохода ― в 55,6 пункта по сравнению с 14 в Нью–Йорке и 12,3 в Лондоне (на январь 1988 года). Этому давалось несколько объяснений, однако самое простое в том, что администраторы в банках, министерствах и корпорациях нашли способ делать деньги из денег, договорившись не портить друг другу вечеринку.
О том, что существует контроль, который делает подобное возможным, было впервые сказано в октябре 1987 года после кризиса на рынке акций в Нью–Йорке, отдачу от которого почувствовал весь индустриальный мир, однако Токио, в противоположность предсказаниям многих иностранных наблюдателей, остался практически незатронутым. Работая в связке с Министерством финансов, «большая четверка» страховых компаний, образовывавших де–факто картель, имела возможность выдержать, пожалуй, еще более сильный удар от зарубежных крахов и сохранить токийский фондовый рынок от потрясений. В частном разговоре чиновники Министерства финансов признавали, что легче влиять на биржевой рынок, чем на рынок иностранной валюты.
Сложенные цифры роста цен на землю и акции в 1986 году превысили ВВП того года почти на 40 триллионов иен. С того момента стоимость земли неуклонно повышалась: за одни год в среднем на 96,2% за коммерчески используемую и на 89% за территорию для проживания в Токио, а по всей Японии ― на 21,7%. Все это являет собой то колоссальное сопутствующее обстоятельство, способствовавшее заимствованиям для наполнения новых инвестиций дзайтэку и зарубежных вложений. Однако, перед тем, как японский бизнес смог освоить эту новую экспансионистскую практику, Системе пришлось внести одно серьезное корректирование.
Выражение «финансовая либерализация» стало угрожающе часто мелькать в комментариях экономического характера в Японии 1980–х. Тот факт, что это происходило, постоянно подтверждался администраторами на протяжении всего десятилетия в ходе зарубежных контактов, прежде всего с США, и во многих заявлениях иноземных эмиссаров подчеркивалось, что все шло по расписанию. Здесь, как стало наконец казаться, Япония постепенно стала сливаться с мировой системой.
Действительно, до определенной степени либерализация рынков финансов и капитала произошла, однако она осуществлялась в том виде, который подходил для японских целей и лишь незначительно открыла японские рынки для зарубежных финансовых институтов. Нет никаких причин, в свете предшествовавшего опыта, предполагать, что японские чиновники имели хоть какое–то намерение открывать свои рынки для подобной конкуренции, по крайней мере, не более той степени, что была необходима для временно необходимого перенимания иностранного опыта.
Несомненные намерения бюрократов Министерства финансов были, в действительности, направлены на, во–первых, приведение регулирования в соответствие с теми методами, которыми уже оперировали японские финансовые институты, и, во–вторых, на стимулирование раскрепощения японских банков, страховых компаний и фирм, торгующих ценными бумагами, за рубежом, что давало им возможность более успешно конкурировать на мировых финансовых рынках. До тех пор бюрократы Министерства финансов выдерживали строгое разделение труда, окружив заборами территории банков, ценных бумаг и страхования, регулируя направление денежных потоков, воздав, таким образом, упорядоченный и контролируемый финансовый рынок во время периода наивысшего роста. Однако стремление установившихся финансовых институтов заняться новыми прибыльными видами деятельности ограничивалось тем, что, как стали соглашаться многие администраторы, являлось «антикварным регулированием».
Во второй половине 1980–х годов многие иностранные обозреватели, в особенности занимавшиеся политикой Вашингтона в отношении Японии, все еще продолжали верить в то, что рыночные силы заменят регулирование в финансовой области. Однако руководство Министерства финансов оставалось неизменным. Группировавшиеся вокруг определенного банка кэйрэцу продолжали группироваться вокруг банка. И, хотя бюрократы так и не ослабили фактический контроль, частичное дерегулирование оказало ожидаемое воздействие на закрепление нового типа утонченности в среде японских финансовых институтов, а также значительно расширило инвестиционные возможности для богатых фирм, позволив им расширяться в новых направлениях.
В тот же период, когда постепенно стало открываться, что японским спекулянтам нечего было чрезмерно волноваться в отношении возможности кризиса доверия, появились новые финансовые силы. Коммерческие банки укрепляли свои отношения со страховыми компаниями путем обмена акциями и персоналом. А сфера пожизненного страхования, становившаяся (благодаря раздувавшимся как воздушные шары японским пенсионным фондам) одним из сильнейших институциональных инвесторов на международной сцене, поднималась как третья мощнейшая финансовая сила, предлагая то, что обернулось инвестиционными инструментами на внутреннем рынке. Помимо того, что крупные страхователи были подвешены к производительно–банковско–торговым конгломератам, они уже давно оперировали под защитой Министерства финансов. И в этом секторе также доминирует картелеобразная «большая тройка», с помощью которых за ним легко наблюдать и управлять.
Распространенность в Японии тайных сговоров, прямо противоположных принципам свободного рынка, естественно, заставляют задуматься о том, не является ли это частью какого–то гигантского заговора. Вопрос становится еще более уместным, когда мы вспомним, насколько сговор распространен в областях Системы, непосредственно не связанных с экономикой. Интенсивное фокусирование на преследуемых целях, причем чаще всего без соблюдения каких–либо правил и не ограниченное сторонним надзором, ― все это, безусловно, выглядит как заговор. Тогда не представляет ли собой консолидация Системы в некой форме, напоминающей планы Ассоциации помощи императорскому правлению, результатом определенного политического «мастер–плана»? Может, администраторы сознательно работают над стечением обстоятельств, которое и предоставляет им ту финансовую силу, что мы сейчас наблюдаем? Такие, пусть и очевидные, вопросы не слишком популярны, поскольку поднимающего их очень легко обвинить в паникерстве по поводу «желтой опасности».
Не существует никакого конкретного и убедительного свидетельства существования «мастер–плана». Не проявляются заговорщики; на свет не выходят документы, раскрывшие бы что–либо подобное. Консолидация Системы представляется не столько результатом намеренного планирования громадного масштаба, сколько логическим выводом из двухсотлетней организации японской политики: отсутствия соглашения между конкурирующими кликами относительно права на управление и разделяемого ими желания сохранить социальный порядок без соотнесения его с какими бы то ни было легальными рамками или универсальными принципами.
Я уверен, что японская политическая история является свидетелем того факта, что для реализации политических целей их необязательно полностью осознавать. Точно так же, как эманируется всеприсущая японская пропаганда ― не от одного сильного агентства в центре, а спонтанно от коллективных нужд отдельных групп власть предержащих, так и попытки этих групп оптимизировать для себя условия, гарантировать собственное политическое выживание сливаются воедино в то, что лишь представляется намеренным внедрением разработок социальных инженеров. Администраторы послевоенного периода неизбежно должны были с самого начала прилагать все усилия к тому, чтобы минимизировать влияние левых, подчинить профсоюзное движение и «исправить чрезмерности оккупационного периода», как только американцы ушли. Вполне естественно также, что те, кто экспериментировал с установлением «нового экономического порядка» должны были попытаться применить то, чему они научились, когда после войны им были предоставлены беспрецедентные полномочия для построения такого порядка. Традиции реального управления позволили администраторам без малейших колебаний представлять свое вмешательство в качестве демократических мер, ― в конце концов проводились же выборы, существовал парламент и с виду свободная печать. В связи с постоянными опасениями администраторов относительно возможности беспорядка, было бы естественным ожидать от них упразднения институтов и привычек, выработавшихся до 1945 года, ради устранения таких страхов.
Что касается «государства с капиталистическим развитием», которое они взращивали, то этот образец развития не требовал приверженности жестким принципам, и те, кто его выбрал, могли не вполне осознавать, что применяют определенную модель экономического развития. Но вот, что они, похоже, точно осознавали, это необходимость постоянного выявления и использования новых потенциалов их экономической системы. Эта последняя тенденция отчетливо проявлялась в неблагоприятных ситуациях. Как только в Системе рождалось ощущение того, что определенные неожиданные и нежелательные тенденции невозможно остановить, бюрократы и элита ее компонентов, к которым эти тенденции имели отношение, стремились «оседлать волну», ища способов воспользоваться новыми веяниями. Потрясение обычного рутинного порядка как правило сперва сопровождается некоторым смятением, при котором неизбежность перемен отрицается, однако во второй фазе группы администраторов перестраиваются для того, чтобы соответствовать новым обстоятельствам, используя их, как это делает хороший шахматный игрок, отвечающий на неожиданный ход, чтобы взять верх над противником.
Таким способом японская валюта почти удвоила свою стоимость в отношении к американскому доллару всего за два года, что стало немалым подспорьем для тех, кто проталкивал схемы рационализации для поднятия эффективности и, соответственно, конкурентоспособности крупных компаний. Это привело к реорганизации мира субподрядчиков. Когда внутренние протесты против промышленного отравления окружающей среды переросли в непрекращающееся движение протеста, вынудившее провести серьезные изменения, бюрократы из ММТП получили целый набор новых механизмов контроля в форме регулирования правил защиты среды, которые только усилили их влияние на промышленность. Оккупация Японии Соединенными Штатами ― что уж совсем не входило в планы администраторов 1930–х годов ― предоставила многим из них шанс реализовать свои планы, начиная с земельной реформы и принятия законов о труде и до экономической мобилизации. Эксплуатация таких неожиданных и сперва нежелательных возможностей ― вещь, разумеется, достаточно общая повсюду, однако японские бюрократы и лидеры бизнеса, занятые сохранением своих властных позиций в процессе противостояния со своими соперниками, проявляют в этом особое умение. Открытие новых возможностей для расширения промышленной и финансовой силы также активизируют дзинмяку и неформальные процессы в Системе для широкомасштабной координации между бюрократами, федерациями бизнеса и корпоративными администраторами. Резонно рассматривать массивную экспансию неуловимых активов, дающую Системе такое преимущество в международной финансовой схеме, в качестве направляемой таким образом. Однако это не делает ее частью «мастер–плана», разработанного до того, как были испытаны новые способы зарабатывания денег. Не означает это также и того, что члены Системы единодушно одобряют политику, которой следуют. В случае дзайтэцу, например, значительное количество влиятельных администраторов было уверено, по крайней мере вначале, , что это может высосать жизненные соки из японской экономики. До своей отставки с поста главы Кэйданрэн Инаяма Ёсихиро выражал беспокойство тем, что коммерсанты отдалялись от своего изначального бизнеса.
Хотя отсутствует убедительная причина подозревать администраторов в выработке грандиозного «мастер–плана» для индустриального доминирования на планете, результаты их действий таковы, как если бы подобный план существовал. Нетрудно понять, отчего так получается. Администраторы рассматривают весь мир в терминах Системы. Те, кто не апеллирует к универсальным правилам, защищая свои фланги дома, вряд ли поверят, что на международно принятые правила, договоры, соглашения или обещания можно всецело положиться. Япония стремится к промышленному доминированию, потому что власть является единственной гарантией безопасности, а военная сила в настоящий момент и, вероятно, еще долгое время будет для нее малореальной. Отсюда эта непрекращающаяся «прожорливость» к долям зарубежных рынков и иностранным технологиям.
В отношении этого «естественного» японского драйва необходимо уяснить себе два момента. Во–первых, Япония располагает потенциалом, чтобы зайти очень далеко в обретении доминирования над определенными стратегическими областями промышленности, и потому может сделать Запад весьма зависимым, ― что почти и случилось в отношении полупроводников. Во–вторых, слабо информированные предположения западных торговых партнеров, что японская политическая экономия по сути своей является такой же как и у них, являются первостепенным условием реализации администраторами их международных амбиций.
Нынешнее богатство японских фирм ― по крайней мере, в терминах поручительств, которые они способны реализовать, ― значительно усилило их базис для операций на международных рынках. Они покупают иностранные финансовые институты и недвижимость не с целью получения промежуточной выгоды, но ради того, чтобы набрать еще больше веса. И, если земля в Токио в 1988 году могла быть в десять раз «дороже», чем на Манхеттене, то через несколько лет эту цену можно было бы поднять раз в двадцать, если бы администраторам требовался предлог для пристойно объяснимого увеличения кредитов. Все это время сравнительное превосходство Японии продолжает усиливаться другими, более далеко идущими факторами. Субподряды, временный наем, низкооплачиваемый женский труд и ранний обязательный выход на пенсию все еще дают японской промышленности преимущества очень гибких и сравнительно невысоких затрат на оплату труда. Лишь одна треть рабочей силы имеет постоянную работу. После выходя на пенсию сотрудники продолжают работать за гораздо более низкие зарплаты. Тридцать пять процентов рабочей силы продолжает работать после шестидесяти пяти лет, по сравнению с приблизительно десятью процентами в Европе. Более того, японская Система продолжает оставаться структурно протекционистской, защищая японских производителей и банки от того вида конкуренции, с помощью которой японские корпорации свели до минимума влияние западных. Последний фактор, похоже, может сохранить торговый дисбаланс между Японией и остальным миром навечно.
Широко распространено убеждение, что западные компании прилагают недостаточно усилий для проникновения на японский рынок, и администраторы с радостью помогают распространению образа европейских и американских бизнесменов как медлительных и неэффективных. Однако более близкое рассмотрение японских фирм открывает, что они ничуть не менее своих западных коллег свободны от случаев плохой работы; может даже более подвержены этой болезни, если учесть компании, которые обслуживают исключительно внутренний рынок. Аргумент о недостаточности усилий есть отвлекающий маневр; на самом же деле те, кто в Японии старался изо всех сил, проиграл точно так же, как и те, кто работал по принципу «не бей лежачего». Японские представители широко афишируют тот факт, что ряд зарубежных фирм, «достаточно серьезно постаравшихся», добились успехов на своих рынках. Эти фирмы хорошо известны, поскольку принадлежат к одному и тому же небольшому списку, упоминающемуся в этом контексте. Несколько избранных иностранных компаний получают помощь ради того, чтобы служить примером японской открытости. Дополнительные и недооцениваемым источником японской силы является то устрашающее воздействие, которое Система оказывает на новые промышленные области. Финансовые методы, использующиеся здесь, таковы, что американские или европейские президенты компаний, рискующие инвестировать в такие отрасли, заранее обрекаются на неудачу и никогда не смогут оправдать расходов перед держателями своих акций.
Самое большое очевидное преимущество, которым до сих пор обладала японская Система, содержится в ошибочном восприятии Западом природы бросаемого Японией вызова. Соединенные Штаты оказываются особенно уязвимыми перед японским промышленным вторжением, поскольку правительственные агентства США, присматривающие за интересами своей страны в этой области, не имеют институциональной памяти. Через каждые два года или около того новый набор американских чиновников должен заново выяснять для себя, что японская экономика не оперирует так же, как их собственная. Отсюда непрерывно налагаемая на себя ущербность в виде приверженности доктринам неприменимых теорий свободной торговли, результатом чего становится недальновидная политика. Усиливающееся давление Конгресса на администрацию Рейгана с тем, чтобы та решала «японскую проблему», произвело двойную формулу, призванную выправить торговый дисбаланс: удорожание иены и требование к Японии стимулировать внутреннюю экономику. Действительно, рост внутреннего спроса делает развитие японской экономики менее зависимым от экспорта, однако это не есть достаточная причина ожиданий того, что он приведет к росту приобретений японцами продукции, произведенной западными странами. Подорожавшая иена также не произвела ожидавшегося эффекта. Напротив, она еще более ухудшила конкурентные позиции Запада, принудив администраторов стимулировать ранее сравнительно неэффективные области. Курс иены к доллару станет оказывать значительное воздействие на состояние торгового баланса между Японией и США лишь в том случае, если американская сторона пойдет значительно дальше, позволив своей валюте потерять значительно больше своей стоимости и престижа, чем это было сделано в 1987 году.
Меры, призванные «подстроить» обменный курс между иеной и долларом, не только не привели к ожидавшемуся результату, но, напротив, почти удвоили покупательную способность японских инвесторов на американском рынке. На вершине своей силы, проистекающей от применяемых Японией финансовых методов, которые мы описали в Главе 15, это привело к внезапному росту японского влияния на Уолл–стрит и в других финансовых и торговых центрах. Таким образом, появился новый серьезный фактор, имеющий потенциальную возможность драматическим образом изменить отношения Японии с США, что в принципе может иметь важные последствия для всего западного мира. В долгосрочной перспективе отсутствие у США и Европы эффективной политики в отношении Японии не есть действительное преимущество для администраторов. Напротив, их безопасность находится под угрозой. До сих пор американское законодательство сдерживалось примером Акта о тарифах Смута–Хоули от 1930 года, до известной степени ответственного за неконтролируемую протекционистскую цепную реакцию, предшествовавшую Великой Депрессии. Однако на определенной стадии ответные меры, которые могут серьезно повредить японским интересам, представляются неизбежными, ― в особенности, если раздраженность экономической активностью Японии усугубится японскими действиями или заявлениями, которые создадут в Конгрессе впечатление о заносчивости или моральной ущербности Токио. Европейские страны, также опасающиеся неистового протекционизма, однако до сих пор менее задетые экспансией японской силы, вполне могут последовать американскому примеру. Европейское сообщество как единое целое будет иметь больше причин для бдительности перед угрозой рыночных целей Японии, когда в 1992 году исчезнут все барьеры, регулирующие поток товаров между членами ЕС. При явном нежелании испытывать на себе результаты дальнейшего усиления японской экономической мощи ― по крайней мере, достигаемой теми же способами как и послевоенный экономический рост ― продолжение реализации целей Японии, заключающихся в безграничной промышленной экспансии, становится сомнительным. Таким образом, жизненно необходимой становится реструктуризация.
Феникс парил чудесным образом на глазах всего мира, вызывая заслуженные аплодисменты и выражения восхищения. Однако его обременяют внутренне присущие дезориентирующие недостатки. Ущербность, разумеется, заключена в механизме управления: это невозможность принимать альтернативные методы и цели из–за отсутствия индивидуальной или объединившейся группы, обладающей силой принимать политические решения об изменении ориентиров. Феникс застрял на противоречивом пути.