Существует широко распространенное мнение, что японская нация в конце 1980–х была вовлечена в грандиозные дебаты касательно новой политики, требуемой в связи с ее затруднениями на международной арене и из–за зарубежных ожиданий. Обозреватели СМИ сообщают нам, что грядут кардинальные изменения и что в настоящее время все заинтересованные лица обсуждают не столько желательность таковых перемен, сколько способы их приспосабливания к современным практикам. Мы читаем, что дебаты идут о том, как больше импортировать, и о том, что японцы начинают понимать необходимость принимать международные обязательства, идущие параллельно усилению их экономической мощи.
Идея о том, что такие дебаты происходят, ложна. Она совершенно очевидно кроется в убеждении, что японцам следует обсуждать такие темы, но отнюдь не основана на фактах их реального существования. За пятнадцать лет работы в качестве корреспондента (занятия, развивающего чувствительность к такому понятию как «дебаты») я не обнаружил ни «больших споров», ни малых относительно импорта и более ответственной роли. Идея, без сомнения, стимулируется администраторами, имеющими связь с внешним миром и часто старающихся изо всех сил, чтобы продемонстрировать деятельность в тех областях, где они обещали результаты. Она также совпадает в общей тягой СМИ к историям на тему «Япония на перепутье». Однако, то, что ошибочно принимается за поиски национальной души, в действительности есть не что иное как риторическое приукрашивание, которое администраторы добавляют к своим речам, которое газеты привычно вставляют в свои редакционные статьи и которое звучит в выступлениях англоговорящих «буферов» на многочисленных международных встречах и исследовательских семинарах. Однако многочисленные повторения о необходимости неких перемен не подразумевают решимости или способности их реализовывать.
Идея о национальном обсуждении с участием японского народа или его избранных представителей вредна, поскольку создает у серьезного наблюдателя ложное ощущение того, что разделяемые проблемы исследуются и решаются с японской стороны. Это также воздвигает интеллектуальное препятствие пониманию того, как оперирует Система: это создает впечатление, что японцам дан шанс, тогда как обычный японец не имеет ни малейшего представления о том, что означает выбор из альтернативных социально–политических средств.
Систематическое лишение выбора практически во всех областях жизни, имеющих отношение к политической организации в Японии, сущностно необходимо для того, чтобы удерживать Систему наплаву. У японцев нет выбора относительно политического представительства: они привязаны к ЛДП. У них практически нет выбора образования: его главная функция представляется сортирующим механизмом для рынка занятости служащих, а единственный путь наверх лежит через юридический факультет Токийского университета. Как только мужчина–японец из среднего класса принимается в компанию, у него практически нет иной альтернативы, кроме как оставаться в этой компании. У японцев нет выбора в отношении японских источников информации, которая монотонно поступает от практически закованной в кандалы прессы или от других манипуляторов действительностью, таких как Дэнцу. Выбор, который предлагает им рынок как потребителям, исключает то, что распределители–кэйрэцу не желают распределять.
Общий взгляд на политические процессы в Японии предполагает возможность политического выбора. Глазам предстают правители и управляемые, занятые постоянным общением ради вечно сохраняемого «консенсуса». Предположительно, ради этого процесса формирования консенсуса трудятся многочисленные заинтересованные группы, академики–комментаторы, журналисты, политики и бюрократы, чье согласие должно получаться в отношении всего установленного. Власть предержащие в Японии с энтузиазмом хватаются за такую перспективу, поскольку она может пройти как «демократическая» и потому что она прекрасно вписывается в крайне важное представление о благодеяниях Системы.
Проповедование в прессе и заявления известных администраторов, казалось бы, предоставляют постоянные подтверждения того, что вся нация занята определенными вопросами. Однако постоянное упоминание желательности чего–либо еще не есть «дебаты». Это становится ясным при ближайшем рассмотрении: похоже, каждый искренне соглашается со сказанным. Когда все ущербности системы амакудари и «экзаменационного ада» получают свое ежегодное освещение в прессе, очевидно, что рутинные наставления имеют функцию катарсиса, замещая, по сути, действительные излечивающие средства. Дискуссии, которые можно наблюдать в европейских странах и в Соединенных Штатах, когда интеллектуалы и политические представители выдвигают понятные и расходящиеся друг с другом мнения, в результате чего происходит полезный взаимообмен в образовании граждан и, прежде всего, реализации альтернативной политики, неизвестны в Японии, где не дискутируется ничего существенного в должном смысле этого слова. Соглашаясь с тем, что в Японии можно обнаружить некоторые приметы истинного консенсуса, я не могу не выразить удивления его отсутствием по сравнению, скажем, с Голландией или другими западными странами, известными мне. В любом случае, «консенсус» не входит в отношения власти между обычными японцами и администраторами. Теоретики, предполагающие, что Япония образовала «новую среднюю массу», пребывающую в политическом унисоне с тем, что предлагает Система, что подразумевает отсутствие у японской публики политических средств для выражения своих предпочтений, забывают, что пока еще никто не сказал японцам о том, что они могут выставлять собственные приоритеты. Премьер–министр Икэда Хаято суммировал японские политические отношения точнее всего, когда сказал: «Правительство ― капитан, а дзайкай ― компас корабля». Никогда не пытались избранные представители народа поставить на место бюрократов или руководителей федераций бизнеса. Напротив, на место ставились сами политики. Бюрократ–реформатор Уэмура Когоро, игравший ключевую роль в подобных действиях, не оставил ни малейших сомнений относительно того, какие действия ожидались от политиков, когда объяснил, что построение сильной национальной экономики невозможно без консолидации консервативных сил. Промышленная экспансия, достигнутая за счет жизненного пространства, проведения соответствующей политики в проживании и соцобеспечении и имевшая результатом возникновение высочайших в мире цен на землю ― и все это без коммунальных удобств, воспринимаемых в большинстве стран Европы и Северной Америки как само собой разумеющиеся ― не являлась результатом какого бы то ни было соглашения о том, что хорошо для людей. Судьбоносное политическое маневрирование, определившее это в качестве первоочередного национального приоритета, не отслеживалось прессой. Публику не приглашали принять участие в формулировании политики, она даже не подозревала о существовании такой возможности.
С успехом трудно спорить, а японский послевоенный экономический успех вызвал много восхищения у остального мира. Я не намерен приуменьшать замечательные свершения японского народа и значимость принесенных ими гарантий относительного безопасного общества, которое может всех прокормить и имеет лишь несколько тысяч бездомных. Но эта книга о том, как японцами управляют, и в этой последней главе я вынужден сделать вывод, что общая картина довольно бледна и чревата опасностями.
В глазах всего мира Япония позиционировала себя как богатую страну; однако, как это ни иронично, большинство японцев считает себя относительно бедными. Различия в восприятии никогда не были столь сильными как в конце 1980–х, когда валютная переоценка подняла планку национального дохода выше, чем в любой другой стране, оставив покупательную способность японской заработной платы на одном из самых низких уровней среди развитых промышленных стран. Как это суммировал один японский профессор, преподающий в Нью–Йорке,
Он мог бы добавить, среди прочего, что привилегия пользоваться запруженными скоростными дорогами стоит состояние, что услуги телефонии здесь самые дорогие в мире, что непомерно дорогие жилые площади чрезвычайно тесны и что проблемы городской инфраструктуры вызывают такой же дискомфорт, как и в 1960–х. Жизнь среднего японца в 1988 году была наполнена большим количеством всяких «модных» штуковин и наворотов, однако ни в коем разе не была более удобной, благоприятной или дешевой, чем в 1968 году, с тем исключением, что подорожавшая иена дала многим японцам возможность недорого провести отпуск за границей. В некоторых областях, например, если говорить о перспективах получить в собственность дом, жизнь стало явно менее обещающей. И это всего лишь материальные результаты того, как ведет себя японская власть.
Общий характер и ударения, делаемые в японском образовании, вместе с тем, что является индоктринированием через СМИ и корпорации, тормозит развитие свободных граждан. Система невменяема там, где должна быть стимулирующей; она активно препятствует самореализации индивида. Суждение «свободное от оценочности» с культурно–релятивистской точки зрения не придет к однозначному мнению ― плохо это или хорошо. Однако я не думаю, что подобный подход помог бы японцам, был бы полезен для обитателей Запада или вообще возможен в долгосрочной перспективе. Если садоводу удается создать химическую смесь, не позволяющую бутонам распускаться в розы, и его сад заполняется никогда не открывающимися бутонами, просто осыпающимися и так оканчивающими свои дни, мы не колеблясь заявили бы, что с этим садом не все в порядке. Таким образом, хотя Система, без сомнений, предоставляет средства к существованию и обеспечивает значительную безопасность почти всем японцам, как правительство она не является удовлетворительным заменителем современного конституционного «государства», имеющего солидный центр и средства решения политических конфликтов, не прибегая к запугиванию. Система не выносит независимых граждан с развитым чувством политической ответственности, что является еще одной причиной отсутствия действительных дебатов, имеющих прямое отношение к политической действительности, в которых мог бы принять участие любой образованный и талантливый японский индивидуум. Это неизбежно, если не очевидно, является общей проблемой японских администраторов, равно как и для представителей внешнего мира.
Отсутствие общенациональных дебатов имеет прямые последствие для других наций. Теория же постоянно пребывающего консенсуса предполагает, что система управляема, что она способна производить сущностные политические изменения. И, тем не менее, величайшей иронией в современной Японии является то, что администраторы, руководствующиеся страхом беспорядка, посредством мириадов удачных контролирований выпестовали политическую экономию, которая по сути своей контролю не поддается; у Системы в целом нет руля.
Как мы видели в Главе 1, основной фикцией, препятствующей международному пониманию Японии, является то, что правительство способно принимать и претворять ту разновидность решений, которая ассоциируется с суверенитетом и международными соглашениями, что представляется рутинным в других странах. Некоторое число японских администраторов полностью осознают грандиозность этой проблемы в контексте японских международных отношений. Значительное меньшинство из них пессимистически относятся к ее возможным последствиям, а у некоторых присутствует даже катастрофическое видение того, что может случиться с Японией. Однако никто в Японии не несет прямой ответственности, поэтому никто не страдает бессонницей от чрезмерного волнения по этому поводу.
Было несколько неудачных попыток развернуть Японию к новым приоритетам. Наибольшую международную известность в конце 1980–х получило образование совещательного комитета под председательством бывшего руководителя Банка Японии Маэкава Харуо. Тогдашний премьер–министр Накасонэ дал комитету указание представить основные направления для глобальной реструктуризации японской экономики, которая сделала бы ее менее зависимой от экспорта. То, что за этим случилось, хорошо иллюстрирует мою мысль об отсутствии в Японии руководства.
В ходе многочисленных встреч члены комитета, большинство которых представляли министерские и прочие интересы, начисто «выбрали» из Доклада Маэкава все конкретные предложения. Когда Накасонэ увидел комитетское произведение, то, рассердившись, приказал его переписать, поскольку, по его словам, он не отражал ту тяжелую международную ситуацию, в которой оказалась японская экономика. Окончательная версия, опубликованная в апреле 1986 года, была ничем не лучше предыдущей, но Накасонэ был бессилен.
Если бы все рекомендации Отчета Маэкава были реализованы, то даже это стало бы не более, чем жалкой попыткой перенаправить приоритеты. Однако не было и этого, как честно признавали многие администраторы. Почти в тот же момент, когда Накасонэ находился в Вашингтоне, представляя отчет как доказательство японской доброй воли, политики из ЛДП говорили о том, что не могут его принять. Высокопоставленные бюрократы допустили утечку информации о том, что они «обеспокоены» неверным ориентированием, которое Накасонэ представлял президенту Рейгану. Газета «Нихон кэйдзай» (аналогичная «Уолл–стрит джорнал») разнесла отчет на кусочки, а «Асахи» писала в редакционной статье: «Каждый раз, когда политический лидер говорит одно за рубежом и совершенно иное у себя дома, в мировом сообществе растет недоверие к Японии. По иронии судьбы, Накосонэ, гордящийся своими дипломатическими успехами, сейчас повторяет ту же ошибку». Наконец, Министерство иностранных дел довершило дело, заявив, что отчет не отражает положений японской политики.
Случай с Отчетом Маэкава иллюстрирует также «смешение языков», часто сопровождающее японские действия. Тем не менее, при том, что компатриоты Накасонэ выбивали из–под него основы, президент Рейган, госсекретарь Джордж Шульц, «Нью–Йорк Таймс» и прочие славили «прорыв» в японском подходе к принятию решений. Заместитель государственного секретаря по экономическим вопросам Алан Уоллис зашел настолько далеко, что назвал это водоразделом в японском послевоенном мышлении. Разумеется, американская администрация отчаянно желала показать двусторонние отношения в позитивном свете и продемонстрировать, что ее подход к Японии приносит результаты. Однако, даже неправительственные комментаторы и ученые продолжали упоминать Отчет Маэкава как основное подтверждение намерений японского правительства. В то же время, японские официальные лица, такие как замминистра МВТП Курода Макото, заявляли, что почти все рекомендации уже выполнены, тогда как некоторые члены комитета Маэкава выражали свое чувство разочарованности тем, что ничего не делается. Сам Маэкава, как мне говорили, был крайне расстроен отсутствием конкретных действий. Через два года после опубликования отчета были реализованы лишь два его пункта; оба являлись второстепенными и, в любом случае, входили в ранее составленные бюрократические планы.
Комитет Маэкава продемонстрировал еще одну неудачу в попытке перенаправить Систему. Однако, внешний мир, желающий верить в то, что в Японии, в конце концов, есть какое–то правительство, и убежденный, что пришло время серьезной реструктуризации, выказал энтузиазм. Этим воспользовались бюрократы, запустившие в мае 1987 года «второй отчет Маэкава», поскольку первый произвел за границей такое хорошее впечатление. Действительно, основной успех отчета Маэкава состоял в реакции на него за рубежом; в самой Японии о нем не более, чем немного поговорили. В 1988 году стало широко циркулировать мнение, что обстоятельства, приведшие к двойному повышению стоимости йены, были созданы в соответствии с тем, что предлагал отчет Маэкава. Однако, это мнение возникло, в основном, из желаемого, а отнюдь не из доказательств структурных изменений, которые предусматривал отчет.
Если некоторые страны начинают считать, что работать с Японией «невозможно», то это оттого, что, несмотря на способность правительственных чиновников по всему миру подстраиваться под многое в действиях других правительств, есть один момент, в который они никогда не способны поверить: в то, что с другой стороны не с кем вести дела. То, насколько это является концептуальной ― не говоря уже о практической стороне ― проблемой, можно понять из факта, что совершенно обычные, широко употребляемые термины международных отношений автоматически сбивают с пути, если начать применять их в отношении Японии. Даже те политические обозреватели, авторы передовиц и чиновники иностранных государств, которые в теории понимают отсутствие центра ответственности, часто в силу привычки продолжают утверждать, что «Япония» должна начать понимать это, то, или что–либо еще, и что «Японии» следует предпринять такие–то меры. Привычка относиться к стране в антропоморфных терминах подразумевает многие моменты, как сами собой разумеющиеся: наличие ядра ее идентичности, способность этого ядра определять ее будущее, принимать решения и вести себя соответствующим образом, ее подотчетность посредством этого ядра. Предположение, что все страны имеют возможность оперирования, подобно индивидуумам с чувством ответственности, по крайней мере, к самому себе, если не к окружающим.
Правительство Соединенных Штатов, в ходе контактов с рядом японских премьер–министров, включая Накасонэ, наконец, было заставлено понять, что в случае с Японией невозможно эффективно взаимодействовать с формальным главой ее государства, или с кем–либо еще. А различные зарубежные государства на протяжении двадцатого века обнаружили, что также невозможно эффективно взаимодействовать с японскими переговорщиками. Участники переговоров с японской стороны не могут, по сути, переговариваться из–за постоянно присутствующего потенциала оппозиции дома, противящейся всему, что они могут предпринять. Эта трудность в значительной степени помогла определить западное отношение к Японии перед войной. Как суммировал это один специалист по истории японской дипломатии:
Один из самых типичных эпизодов произошел весной 1984 года, когда отношения между Соединенными Штатами и Японией угрожали значительно испортиться из–за непримиримости Министерства сельского хозяйства в отношении разрешения незначительного ежегодного увеличения ввоза в Японию говядины и апельсинов, когда Накасонэ послал своего министра сельского хозяйства в Вашингтон для спасения застопорившихся переговоров.
Сперва министр Ямамура не хотел ехать, зная, что он не имеет иного выбора, кроме как демонстрировать абсолютную лояльность своему министерству, которое, в свою очередь, демонстрировало собственную «искренность» в качестве защитника нокё. Очутившись в Вашингтоне, он игнорировал прямые инструкции от Накасонэ, который, в конце концов, был вынужден умолять его не прерывать переговоров. Накасонэ неоднократно говорил своему кабинету, что Япония достигла той черты в международных отношениях, когда значат лишь реальные действия, и что не предпринимать их означает ставить под угрозу судьбы нации. Тем не менее, он подвергся критике за «напыщенное поведение и цветистые обещания, имеющие цель придать вес своей репутации за рубежом». Напоминания Накасонэ о том, что Япония несет международные обязательства, привели одного типичного комментатора к выводу, что «он использует свои международные поручительства в качестве орудия подавления оппозиции и критиков дома».
Невозможность обнаружить ни одного лица, или организацию, с которыми можно было бы успешно вести переговоры, разумеется, не осталась незамеченной правительствами, пытавшимися достичь с Японией соглашения. Иностранцев часто просят потерпеть, пока идет предположительно обширная общенациональная дискуссия, и дождаться выработки общего консенсуса. В целом, предполагается, что, хотя эта дискуссия продвигается мучительно медленно, как только консенсус будет достигнут, его эффективность окажется восхитительной.
Один из самых последних таких псевдо–дебатов касался кокусайка, «интернациональности». На протяжении всех 1980–х годов необходимость в «интернационализации» подчеркивалась в тысячах газетных передовиц и в десятках тысяч речей. Для ее пропагандирования были созданы многочисленные комитеты и исследовательские группы. Однако, на практике «интернационализация» имеет тенденцию вставать на службу возрождающемуся национализму. В пределах корпораций она обычно интерпретируется, как необходимость улучшать способность защищать японские коммерческие интересы за рубежом. Приверженность на словах определенному делу, или выражаемая убежденность в его необходимости в Японии часто ложно путается с конкретными шагами и воспринимается как существенное изменение положения вещей. Однако, хотя непрестанное повторение термина кокусайка создает ощущение, что японские администраторы предпринимают меры по исправлению предполагаемого отсутствия международной направленности среди обычных японцев, самое последнее, что они хотели бы стимулировать, это осознание того, что истинная интернационализация предполагает готовность воспринимать аргументы и желания иностранцев.
Аномалии в отношениях Японии с другими странами имеют тенденцию скрываться в необычной природе одних конкретных отношений. В результате разделения политической власти, Система стала чрезвычайно зависима от Соединенных Штатов. Обе стороны признают, что их отношения особенные, однако то, до какой степени они особенные не осознает почти никто. В истории нет другого такого примера, когда одна крупная, экономически мощная нация оставалась бы настолько зависимой от другой нации, не теряя при этом своей отдельной идентичности. То, что говорилось в Главе 2 относительно открытия японских администраторов, что всеми обязанностями, по которым государство признается на международной арене, могут заниматься США, ни в коем случае не является преувеличением. Япония может себе позволить оставаться вне международной политики, так ее прикрывают щитом Соединенные Штаты. Этот щит значит больше, чем просто военная безопасность и дипломатическая защита. Япония никогда бы не стала нео–меркантилистской экономической державой без американского терпения и защиты.
Следует ясно различать зависимость Японии от Соединенных Штатов и ее зависимость от европейских государств. Суверенное государство (самый фундаментальный его атрибут) обладает двумя тесно связанными силами: возможностью добиваться послушания внутри страны и утверждать независимость в международных отношений. Япония, как мы видели, испытывает проблемы в обоих случаях. Там нет центрального агентства с неотъемлемым правом на руководство, которое могло бы добиться послушания от соперничающих компонентов Системы. Легальная власть неуверенна и не поддерживается более мощной силой внутри страны. Установление независимых международных отношений также непросто, поскольку Япония не может соответствовать тем обещаниям, которые даются ее правительством, и потому нуждается в индульгенциях, а также в защите со стороны США.
Западноевропейские государства также зависят от Соединенных Штатов в своей обороне, однако в такое состояние они вошли в качестве ответственных стран. Их внутренние политические устройства не мешают проведению международной политики вне своего союза с США. Если бы, с одной стороны, Япония лишилась потворничества со стороны США, то была бы принуждена делать нечто, в чем до сих пор неизменно терпела неудачу: проводить зарубежную политику, когда достигнутые соглашения необходимо выполнять.
Международная нелепость японской Системы, изолированной в своих экстраординарных отношениях с Соединенными Штатами, не воспринимается адекватно. Однако развитие событий в двадцатом веке действительно стимулировало пессимистическое отношение к ее способности вести международные отношения вне этого контекста. Нападение на Перл Харбор было самоубийственным. В 1930–х годах, когда военные власти Японии всерьез раздумывали над возможностью войны с США, Советским Союзом и Великобританией, а дипломаты направо и налево разрывали добрососедские отношения, ни один из власть предержащих не встал и не объявил эту политику сумасшедшей.
Даже когда поражение стало неоспоримым, Япония не могла определиться с руководством, чтобы хоть как–то контролировать условия капитуляции. Теории о японской готовности прекратить сражаться до Хиросимы не основаны на убедительных доказательствах и демонстрируют полное невежество относительно японской политической системы тех времен. Они не учитывают тот факт, что в 1945 году в Японии не существовало аппарата, способного избрать мир и провести какие бы то ни было обоснованные мирные переговоры. Ни лицо, ни группа не имели силы сделать приемлемыми для всех остальных компонентов политической системы ― безголовой даже во время войны ― любые условия капитуляции, о которых можно было бы достичь соглашения. Дипломатические сигналы, доходившие до Вашингтона, были противоречивыми и двусмысленными. Даже после того, как двойной шок атомной бомбардировки и вступления СССР в войну информировал власть предержащих о свершившемся, военные подразделения все еще пытались саботировать решение императора и перехватить запись его речи о капитуляции, когда ее везли на радиостанцию для трансляции. Они также сбрасывали с самолетов листовки, в которых народ призывался к продолжению сражения.
Ограниченные попытки Японии предпринять некоторые действия во внешней политике после войны также не внушают оптимизма. Позволив арабским странам себя запугать, страна в результате не обрела большей безопасности в плане нефтяных поставок. В течение некоторого времени в 1970–х казалось, что у нее развивается независимый подход к отношениям с Пекином и Москвой, однако, как вскоре оказалось, она только ожидала подсказок от США. Отношения Японии с Советским Союзом развивались так, что Москва получила больше рычагов воздействия на Токио, а не наоборот, тогда как инициированной Горбачевым политикой не воспользовались для собственного преимущества. Япония приняла сторону КНР в советско–китайском споре, однако идеям получения китайского рынка так и не суждено было реализоваться.
Условия, на которых в 1956 году при премьер–министре Хатояма были нормализованы отношения с Советским Союзом, вырабатывались в ходе самых вредных и невыгодных для дела пререканий внутри ЛДП, как убедительно показал Дональд Хеллманн. Поразительно похожей была ситуация в ходе подготовки «анти–гегемонистского» договора с КНР, подписанного в августе 1978 года. Здесь также решающим фактором стали долгие споры в ЛДП. Премьер Фукуда Такэо вначале не имел намерения подписывать то, что фактически являлось антисоветским договором, однако был вынужден это сделать в результате умелого дипломатического маневрирования Китая, использовавшего внутреннюю динамику ЛДП.
Поведение прессы в это время было важным само по себе, являя собой пример того, как развиваются события в японской внешней политике. СМИ ни разу не дебатировали вопрос в терминах достоинств договора или того, что подписание документа о намерениях противостоять «гегемонии», может означать для безопасности Японии и ее отношений с соседями. Пресса интересовалась исключительно той степенью, до которой договор сможет улучшить шансы Фукуда на занятие поста главы правительства еще на один срок. Интересно сравнение с поведением СМИ в ходе переговоров о нормализации отношений с Москвой: «Путаная история внутрипартийных дрязг плюс дискуссия по существенным вопросам, и вот, редакционные статьи газет оставляют нетронутой получившуюся в результате замутненную картину. В совокупности освещение в прессе препятствовало не только осмысленному отображению процесса отправления внешней политики, но даже составлению о нем общего представления». Ситуация же с китайским договором была еще хуже, поскольку в поле видения не обнаруживалось ни осмысленного, ни общего отображения. Не было также признаков интеллектуального обмена между группами бюрократов в МИДе, выступавших «за» и «против», которых можно было бы идентифицировать со сторонниками китайской и советской линии.
Одним из последних примеров того, как политики внутри ЛДП определяют позицию Японии в отношении своего мощного соседа, стал способ, которым правительство Накасонэ, остро нуждавшееся хотя бы в символическом «достижении» в японско-советских переговорах, на одном из их этапов почти умоляло Москву организовать визит Горбачева, не предлагая Советам ничего, что могло бы вызвать их согласие. В отношениях с двумя коммунистическими гигантами Токио всегда был пассивен и малоактивен, позволяя загонять себя в положение, где его было легко запугать.
Ходили слухи о возможности японского «голлизма», однако для них отсутствовало реальное основание. Дело не в том, что у Токио имеется некое непреодолимое желание координировать свою внешнюю политику с Вашингтоном, но что бюрократы в МИДе и прочих японских институтах не в состоянии принимать последствия истинных поворотов в политике или исполнять данные обещания. Токио избегает внешних вопросов касательно глобальных политических и экономических намерений Японии, поскольку нет никого, кто имел бы возможность на них ответить. Министерство иностранных дел попыталось в 1980–х выступить в роли посредника в ирано–иракской войне и в вопросе оккупации Камбоджи Вьетнамом ― в обоих случаях безрезультатно ― с целью показать миру готовность Японии к более активному участию в международной политике. Однако, когда иностранцы ожидают решительных действий, не реализуется никакой активной политики; когда вмешиваются противоречащие внутренние интересы, любые благие начинания, уже начавшие осуществляться, ни приводят ни к чему. Возможность посредничества в индо–китайском конфликте нивелируется раздраженностью сообщества стран АСЕАН тем, что Япония, игнорируя соглашения, ведет весьма широкомасштабный бизнес с Ханоем.
Структура японских отношений власти так плотно переплетена, что не остается никакого места для учитывания иностранных интересов или возможности реструктурирования в свете внешних требований. Иностранные факторы обычно игнорируются даже тогда, когда они в долгосрочной перспективе могут послужить национальным интересам. Когда премьер–министр Мики Такэо поехал на первую встречу в верхах во французском местечке Рамбуйе, японские администраторы крайне обеспокоились тем, что он может связать Японию нежелательными соглашениями. Косметические уступки в международных дипломатических делах взвешиваются чрезвычайно тщательно. Японский политический мир и СМИ отказались признать и оценить действия, которые Накасонэ предпринял на Токийском саммите 1986 года. По отзывам имевших к этому событию людей, он был превосходным председателем, ― что сильно контрастировало с посредственным исполнением Охира Масаёси в 1979 году, первым японским хозяином встречи такого уровня. Однако интерес японских журналистов концентрировался исключительно на том, что Накасонэ «отдавал» ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на иностранцев, и на том, какие дрязги саммит возбудит внутри ЛДП.
Единственным моментом, при котором международные факторы принимаются в расчет, является свершившееся положение дел, образованное зарубежными интересами. Система способна реагировать расторопно лишь в случае, когда одинаковое восприятие новой внешней реальности пронизывает ее необоримым чувством кризисности. ОПЕК создал такую реальность действиями, приведшими к нефтяному кризису, и Япония отреагировала весьма эффективно.
Свершениями Системы так много восхищались, им так часто аплодировали как иностранцы, так и сами японцы, что перестали видеть за ними внутренне присущие дефекты и недостатки, основным из которых является отсутствие контроля над собой. Успех, с которым японская промышленность и бюрократия подстраивалась к переменам, вызванным двумя нефтяными кризисами, помог скрыть неспособность администраторов в целом встретить лицом к лицу необходимость базисной реструктуризации, которую видели многие заинтересованные японцы еще до появления «отчета Маэкава». Японская экономика в принципе зависит от одного рынка ― Соединенных Штатов, потрубляющего около 40% японского экспорта. Серьезно охраняемое сельское хозяйство пребывает в форме худшей, чем где бы то ни было среди развитых индустриальных экономик, в которых этот сектор играет важную роль. Промышленности, обслуживающие лишь внутреннюю экономику, являются в высшей степени неэффективными. Сравнительно низкие стандарты комфорта в Японии, несмотря на ее международную экономическую роль, указывают на присутствие серьезных структурных перекосов, нуждающихся в исправлении. При этом, рассеянность властных полномочий среди многочисленных административных органов, ни один из которых не несет полной ответственности, делает долгосрочное, интегрированное в общенациональном смысле стратегическое планирование невозможным.
Обстоятельства сделали из администраторов блестящих тактиков, но посредственных стретегов. Для тех, кто знаком с японской историей, совершенно очевидна параллель с действиями императорской армии в Китае в 1930–х. Цели тогда, естественно, были иными, однако ситуация в целом схожа из–за отсутствия сдерживающей, долгосрочной стратегии или любой перспективы желаемого, выводимой из осознания политически возможного, того, что совпадает с национальными интересами. Японские военные, оперировавшие из Манчжурии, показали себя мастерами тактики. Однако было также очевидно, что их действия в принципе не направлялись каким бы то ни было стратегическим планом, принимавшим бы во внимание остальной мир за пределами Китая и содержавшим бы предположения того, как справиться с непредвиденными обстоятельствами в случае войны с Соединенными Штатами. В качестве тактиков бюрократы из МТП и министерства фонансов, барки, федерации бизнеса, компании кэйрэцу и другие институты, помогавшие устанавливать общественную дисциплину и увеличивать японское производство и экспорт, сделали гораздо больше, чем военные в Китае. Однако в конечном счете вся нация сталкивается с большой неопределенностью в отношении своей мировой позиции и, наконец, в плане международной экономической устойчивости.
Повседневные тактические ходы и среднесрочная стратегия более способных администраторов гарантирует дальнейший экономический рост, позволяет накапливать последние достижения иностранных технологий и раздувать бумажные накопления, демонстрируя впечатляющее стремление получить контроль над иностранными финансовыми институтами и купить большое количество заграничной недвижимости. При всей ослепительности результатов, эта тактика не является частью общей большой стратегии, ― если только, конечно, экономическое завоевание всего мира не есть невысказанная цель японских администраторов. Но даже при этом подобная цель не является внятной стратегией, поскольку ее никогда не достичь.
Просто поразительно, что государство с ответственным правительством, чувствительным к долгосрочным национальным интересам, могло позволить японско–американским отношениям ухудшиться до такой степени, как сейчас. Излишне полагаясь на американскую снисходительность, Токио плохо обращался с самыми важными для себя отношениями, на которых, собственно, построены все его международные связи. Чересчур занятые своими просьбами в Вашингтоне, администраторы не заметили, или, по крайней мере, не смогли эффективным образом сообщить своим коллегам–администраторам тот факт, что японские действия или бездеятельность растратили по мелочам большую часть значительного и истинного благорасположения, которое США имело в отношении Японии.
К концу 1970–х стало совершенно очевидно, что, несмотря на важность друг для друга, две крупнейшие мировые экономические державы не знают, как ладить друг с другом. Их перспективные взгляды на взаимоотношения и их проблемы были несовместимыми. В глазах Америки Япония ни в одной из областей международной жизни не играла роли, в достаточной мере отражавшей бы ее богатство. После четырех десятилетий обретений, говорят американские критики, Японии следовало бы начать платить по счетам и разделить политические издержки сохранения союза, пусть даже только ради своей будущей безопасности.
Говоря более конкретно, американцы считают все более несправедливым то положение, при котором японцы имеют практически неограниченный доступ на американский рынок, а японский рынок остается крайне «неприветливым» для американских конкурентных компаний. Сказать, что две стороны говорят на разных языках, означает приуменьшить проблему. США подчеркивают, что сама Япония выиграет от свободной торговли и открытых рынков, однако значение этого ― большая свобода выбора для японских потребителей ― вовсе не то, что подразумевается японскими вдминистраторами под словом «выиграть». Действительно открытый рынок подорвал бы внутренний распорядок, ― так как же, по их мнению, это вообще может рассматриваться в качестве «выгодного» для Японии?
С точки зрения большинства администраторов, именно США пытаются изменить отношения, который для них выглядят как гражданский брак: никаких документов не подписано, никаких твердых договоренностей не достигнуто; лишь сила привычки скрепляет нечто, что представляется не менее упрочившимся, и на что можно полагаться не менее, чем на нормальный договор.
Не понимая природу японской политической экономии, США не могут принять ее поведения. Действительный механизм и крайне высокая степень японской зависимости от США лишь смутно представляются в Вашингтоне. Это более ясно ощущается на японской стороне, однако психологический груз, который приносят указанные моменты, нечасто позволяет открыто в этом признаться. Время от времени японские бюрократы и обозреватели даже намекают на обратное положение вещей, делая вывод, что «США рискуют потерять поддержку Японии». Японская сторона в значительной степени не осознает опасность, которую может представлять нежелание США признать это положение тем, чем оно в действительности является. Ни разу не испытав силу американского законодательства, они не могут представить себе его потенциальный гнев.
С целью пригладить перья, встопорщившиеся в ходе торговых конфликтов, администраторы проявляют тенденцию возбуждать у зарубежных правительств ожидания, которые так и не реализуются. В случае с США ритуальная аргументация и пустые обещания Токио убеждают конгрессменов, бизнесменов и прочих американцев лишь в том, что их обманывают. Японские бюрократы как будто не понимают, что разочарованность от несбывшихся обещаний ― классическое топливо для внутренних революций ― может также стать серьезной взрывной силой и для международных отношений.
Мы видели, что в течение первых двух лет правительства Накасонэ американское руководство ожидало от Японии эффективных мер. Отчасти это основывалось на личных контактах между премьер–министром и американским президентом, отношениях «Рона и Ясу». Но Вашингтону понемногу стало понятно, что Ясу получил все, оставив Рона безо всего, за исключением демонстрации единства мнений в военно–стратегических вопросах (что и так все воспринимали как само собой разумеющееся), когда весной 1985 года Сенат 92 голосами единогласно принял резолюцию, предупреждавшую президента, что, если он не примет должных мер в отношении торговли с Японией, этим займется сам Сенат. Заявление вызвало в Японии шок. Однако результат его продемонстрировал лишь то, что в контактах с внешним миром Система остается как всегда парализованной.
Администраторы склонны объяснять изменения в отношении США к Японии в терминах ослабления американской экономики и политической силы, а также предположительно вызванным этим раздражением. Многое говорится о том, что США прекратилось в основную страну–«должника», а Япония ― в их главного «кредитора», с упоминанием крупномасштабных покупок японским правительством в 1980–х годах правительственных ценных бумаг, которыми Вагингтон покрывал свой бюджетный дефицит. Представление США в качестве клонящейся к закату державы психологически столь комфортно для когда–то побежденной страны, что этот момент значительно преувеличивается.
Общей жалобой японцев является то, что Соединенные Штаты иррациональны и что после всего, сделанного Японией, неясно ― чего же они в действительности хотят? На взгляд американцев это нелепо; почти каждый приезжающий в Японию американец в интервью для прессы вновь и вновь повторяет о необходимости более открытого рынка, подчеркивая, что значение имеет лишь конечный результат.
Хотя, даже при этом смущение японской стороны до некоторой степени объяснимо: официальная Америка на протяжении долгого времени посылала им противоречивые сигналы. Хотя Японской Проблеме исполнилось уже несколько десятилетий, то, что в Вашингтоне может сойти за «японскую политику», совершенно нереалистично. В 1986 году подходы все еще основывались на предположении, что культивированием сердечных личных связей с японскими «лидерами» можно добиться преобладания здравого смысла и что в конце концов рынок выправит все искривленности. Предпринимаемые в отношении Японии политические шаги были в значительной степени импровизированы под воздействием момента, безо всякой связи и последовательности. Очень часто конкретное действие не доводилось до конца. Для администрации Рейгана, как и для ее предшественниц, торговля и экономика представлялись вторичными при сопоставлении с безопасностью и стратегическими интересами. Госдепартамент и министерство обороны, похоже, верили, что терапевтические торговые санкции создадут опасность статусу баз США в Японии. Возможность того, что бешеная индустриальная ятака Японии сможет, подорвав стратегические отрасли американской промышленности, действительно понизить степень безопасности, и что дилемма США происходит из их собственных неверных предположений, по крайней мере в 1987 году не приходила в голову представителям американского правительства. Любое предпринимавшееся действие имело тенденцию основываться на неверных предпосылках. Как сформулировал это один из самых проницательных американских переговорщиков:
Политические и дипломатические соображения сделали большой вклад в дальнейшее запутывание ситуации. Для того, чтобы продемонстрировать успех переговоров дутые согласия Японии вплоть до 1980–х представлялись американским правительством в качестве реальных. Готовность, с которой администрация Рейгана с помощью легко манипулируемой прессы представляла меры по финансовой «либерализации» как фундаментальный прорыв, сделала еще более трудной отмену равным образом малодейственных бюрократических мер, предпринимавшихся впоследствии. Вашингтон объявлял об успехе на переговорах по фоксированию секторов в области коммуникационного оборудования, а глава переговорной делегации Клайд Престовитц рассказывал мне, что они еще не закончили встреч.
К 1987 году было уже семь «пакетов соглашений по открытию рынка» и «программ действий» — бюроктатических мер, чья эффективность была сомнительной с момента их обнародования. Иногда выдавленные после долгих пререканий из японских бюроктатов согласия представляли собой то же самое, что было получено с немалыми трудностями от них же за два–четыре года до этого. Я сам и немалое число моих коллег часто были свидетелями головокружительного чувства нереальности и ликования, с которым подобные меры обычно приветствовались Вашингтоном. Европейские представители также имеют привычку дипломатично хвалить Токио за несущественные меры; однако то, что говорят европейцы, не идет ни в какое сравнение с американскими заявлениями.
Это процесс в долгой перспективе ущербен, поскольку, когда бы США ни выступали со свежим требованием того, что, по сути, есть все то же старое соглашение, многими обычными японцами это рассматривается, как новое требование. Что еще хуже, Соединенные Штаты иногда просили о принятии мер, которые Япония сама хотела применить, но которые являются практически совершенно неэффективными, например, внутренняя поэтапная дефляция, снижение процентных ставок, или «либерализация» финансового рынка. Поэтому в массовом восприятии США стали представляться, как ненасытные, требующие от Японии все больше и больше, несмотря на то, что они не получили практически ничего. Половинчатые меры и меры, которые никогда не воплощались, создали впечатление, что Вашингтон — это никогда не удовлетворяющийся зануда, и что для его жалоб нет ни малейших легальных оснований.
Возможно, наиболее пагубным для шансов разрешить японско–американский конфликт является тот факт, что Соединенные Штаты позволили его вести обсуждение в основном в японской системе понятий. Администраторы с удовольствием восприняли возможность строить реальность именно в такой терминологии, и неспособность японских бюрократов справляться с самыми важными для них зарубежными отношениями с долгосрочной перспективы сильно контрастирует с их тактическим мастерством постоянно уверять, что у них есть преимущество, которым они переговаривались с американцами в течение пятнадцати лет.
Существует то, что лучше всего описать, как «индустрию взаимопонимания», причем практикующие ее японцы уверены, как в само собой разумеющемся, что миру необходимо понимать Японию больше, чем Японии — мир. Бесчисленные дискуссии и «исследовательские» встречи, лекции и симпозиумы без исключения защищают позиции и цели администраторов. Тонкая лесть («Вы должны научить нас, как справляться с острыми проблемами»!) часто устраняет то, что может стать голосом критики.
Тенденция Запада к моральному самобичеванию и привычка западных интеллектуалов к принижению институтов собственной страны помогли создать общую перспективу, в которой Япония выгодно сравнивается с Западом, и которая с благодарностью эксплуатируется японскими представителями. Семинары и дискуссии по торговым проблемам превратились в форумы, на которых присутствующих иностранцев убеждают в неполном понимании и упрекают в том, что те недостаточно стараются для проникновения на японский рынок. Не следует также забывать категорию людей, не имеющую параллелей ни в каких иных двусторонних отношениях: апологетов Японии. Как суммировал один историк, в свое время тесно связанный с отношениями культурного обмена,
Громадный пропагандистский потенциал Системы, описанный в предыдущих главах, здесь используется в полную силу. Несмотря на предсказуемые проявления несогласия, все администраторы ― и, прежде всего, те, кто сидит на редакторских должностях ― в принципе эхом выражают одну и ту же базисную полемику. Любой человек, известный японским властям в качестве вовлеченного в оценку или описание Японии, засыпается толстенными журналами и прочим документальным материалом, содержащим, предположительно, независимые мнения, одинаково объясняющие то или иное событие. Администраторы также могут выгодно пользоваться общим иностранным незнанием, быстрой ротацией в среде американских чиновников, имеющих отношение к Японии, и относительным отсутствием с американской и европейской стороны какой бы то ни было институционной памяти. Ложные знаки расставляются повсюду с немалой ловкостью.
Одним их величайших успехом администраторов представляется принятие в целом постулата об «эквивалентности обязанностей». Японское понимание американской склонности к «смотрению на обе стороны вещей» и американская беззащитность, когда к ним обращаются с призывом «быть честными», привели к соглашениям, чьи условия включают меры, которые сами США должны предпринимать одновременно с теми, что предполагает принимать Япония. Обе стороны обещают прилагать усилия к тому, чтобы достичь большей открытости рынка. Официальные японские заявления, комментарии «буферов», бесчисленные редакционные и «аналитические» статьи конца 1980–х говорили о необходимости для Японии еще более открывать свой рынок и становиться более ответственной в международном плане, но на том же дыхании указывали на необходимость для США устранить свой бюджетный дефицит и делать более крупные накопления. Вплоть до головокружительного роста курса йены по отношению к доллару, автоматически включаемое выражение «эквивалентные обязанности» указывали США на необходимость снижения кредитных ставок и удешевления доллара. Эта тактика «эквивалентности обязанностей» имела результатом невысказываемое предположение, что Японии не стоит серьезно расстраиваться по поводу своего ничегонеделания до тех пор, покуда США также не делают ничего, и что «виноваты обе стороны». Любая критическая оценка Японии, таким образом, отметается как «излишне односторонняя».
Еще одним успехом является изображение японских чиновников, отважно сражающихся на стороне немногих в США сторонников свободной торговли с растущей волной американского протекционизма. Практически в каждом формальном заявлении японских премьеров о двусторонних отношениях упоминается «взаимное стремление» к пресечению протекционистских тенденций в мире. В глазах почти каждого обычного японца опасность исходит от членов американского Конгресса, копящих злобные намерения в отношении Японии, и от европейских правительств, не видящих иного способа для улучшения положения своих безработных; очень мало кто осознает, что, для начала, именно всеобъемлющий структурный протекционизм японской Системы и есть основная причина конфликта.
Третий, самый последний успех содержится в успехе термина «нападки» и том значении, которое он приобрел у японских мунипуляторов общественным мнением. Изначально использовавшийся некоторыми американскими обозревателями, уверенными в том, что зависть, раздражение и даже расизм со стороны США привели к трениям с Японией, этот термин был с энтузиазмом принят японскими журналистами. Теперь появилась тенденция автоматически применять его к любому критическому замечанию в отношении Японии и к любому серьезному анализу международных японских проблем, в которых ответственность возгалашась на плечи администраторов. В результате многие обозреватели, желавшие предстать полностью справедливыми, лишены возможности сказать что бы то ни было, за исключением банальностей, с которыми согласится большинство японских наблюдателей: о необходимости становится более интернациональными, открывать свой рынок немного шире и более полно участвовать в мировой политике. Ярлык «нападки на Японию» не так–то просто устранить.
Администраторы поощряются в использовании своей любимой тактики увода внимания от сущностных моментов к переферийным с помощью сонма иностранных теоретиков. Есть еще экономисты, которые ничего не хотят слышать о японской индустриальной политике. Такая возможность отвергается с чисто теоретических позиций, без какого бы то ни было исследования институтов, посредством которых такая политика могла бы проводиться. Кроме этого, существует занятная разновидность эконометрической софистики, демонстрирующая, что, даже если японский рынок полностью откроется, это не произведет практически никакого воздействия на торговый баланс. Точные цифры приводятся для подтверждения этого экспертами, обычно проводящими свои исследования в финансируемых японцами организациях и не имеющих ни малейшего представления о том, как работает Система. На более обыденном уровне можно обнаружить такие старинные представления, как убежденность, что американским автопроизводителям нужно просто помнить, что рулевое колесо размещается справа, и они смогут продавать больше машин в Японии.
Администраторам в их манипулировании реальностью не мудрствуя помогают американские дипломаты. В Госдепартаменте и в посольстве в Токио давно закрепилась тенденция эхом транслировать японские интерпретации двусторонних проблем. История этой тенденции весьма занятна. В результате американской оккупации возникла «серия межнациональных союзов между организациями, стремящимися максимизировать или защитить свои институциональные сферы». Таким образом, американских бюрократов легко победили японские, назвав их «друзьями» в одной и той же сфере ответственности, продолжая пререкаться с японско–американскими союзами из других областей. Отношения между японским МИДом и Госдепартаментом в последние десятилетия весьма схожи. Даже при том, что американские дипломаты могут формально не соглашаться со своими японскими партнерами, среди них существуют влиятельные фигуры, негативно реагирующие на критический анализ, который их японские оппоненты не хотели бы слышать.
Структурирование дипломатической проблемы ― в этом состоит роль американского посла, рассматриваемого не столько как посол в традиционном смысле слова, сколько как «страж», присматривающий за отношениями. По традиции, пионером которой выступил Эдвин О. Рейшауэр (много сделавший для укрепления отношений «зависимой эксплуатации»), Майк Мэнзфилд, бывший послом на протяжении более десятилетия, часто выступал в роли блестящего представителя Японии в Вашингтоне, чем наоборот. В своих публичных заявлениях он часто повторял обычные японские пожелания того, что следует делать Америке. При соприкосновении с Японией на дипломатическом уровне сталкиваешься с миром ритуала и возглашений, далеко выходящих за рамки того, что представляется дипломатически необходимым и даже приемлемым, и такой человек, как Мэнзфилд подходил для этого как никто другой. Он мог создавать образ лица озабоченного, однако «справедливого» и «незаинтересованного», как если бы желал оставаться над спорящими сторонами. Японская пресса использовалась Мэнзфилдом для уговоров обеих стран. В одном типичном интервью посол говорил, что большая часть ответственности за торговые проблемы лежит на США. Даже предположив, что это так и есть, данное высказывание представляет собой великолепный образчик смешения дипломатических сигналов. Подобные отношения со стороны Соединенных Штатов укрепляют бюрократов в японском МИДе в их убеждении, что конфликт в сущности представляет собой проблему пи–ара.
Поскольку мир более не собирается оставлять отношения с Японией в том виде, в котором они находятся, администраторы теперь призываются действовать как государственные представители; к этой роли они не подготовлены тренировками и, что еще более важно, для этого они не в состоянии привлечь необходимую поддержку внутри страны. Иными словами, несмотря на свои великолепные умения взращивать экономику с высокими темпами роста и устанавливать эффективный общественный порядок, они ― оцениваемые по тому, чего от них требовалось в конце 1980–х ― предстали некомпетентными. Однако, когда публика начинает спрашивать, отчего другие страны столь критичны в отношении Японии и почему иностранные требования никак не прекратятся, они не могут скрыть этой некомпетентности. Альтернативное объяснение ― что, мол, иностранцы не понимают Японии, поистрепалось за десятилетия интенсивного использования. Единственное остающееся объяснение состоит в том, что мир в принципе настроен против Японии. И в конце 1980–х эта идея стала проявляться все более отчетливо, проглядывая сквозь строки заявлений ядминистраторов, а иногда ― довольно откровенно в редакционных комментариях СМИ и в серьезных журнальных статьях.
Эта идея враждебного мира легко воспринимаема в Японии. Она вполне встраиваема в долгую традицию убежденности в уязвимость нации перед напором непредсказуемых внешних сил. В значительной мере она подходит к индивидуальной психологии многих японцев, которые не воспитаны и не поощряются окружением к противостоянию социальным препятствиям в своей жизни, но привыкли принимать их пассивно. У японцев существует для этого специальное выражение: хигайся исики, «сознание жертвы».
Это также хорошо подходит к общей японской перспективе социально–психологических событий и их развития, с которыми никто прямо не связывается и за которые никто не несет ответственности. «К счастью, в конце концов Япония может избежать войны», ― так однаджы писала «Асахи симбун» в своей самой читаемой рубрике о событиях 1945 года. Война при этом рассмотрении походила на землетрясение или тайфун, «природное бедствие», застающее людей врасплох. Как писал один из самых разумных японских интеллектуалов о войне в Китае: «При взгляде со стороны, Япония предстает вторгшейся в Китай с империалистическими намерениями. При взгляде же изнутри, большинство политических лидеров ощущало, что Японию втягивают в болото войны в ходе некоего неизбежного процесса». Сегодня «милитаристы» рассматриваются как ответственные за великие страдания японцев, однако в тот самый момент, когда они обретают конкретные лица и имена, они для большинства японцев становятся патриотами, пожертвовавшими собой для своей страны.
Общее отношение к войне на Тихом Океане является одной из лучших иллюстраций японского «сознания жертвы». Почти все военные фильмы последних пятнадцати лет демонстрируют страдания японцев в военные годы, и многие поражаются, когда им говоришь, что от рук японцев пострадали также и соседние с ними нации и, возможно, даже более. Жестокости, чинимые в оккупированных азиатских странах, в большинстве своем замалчиваются, а на первый план выступает идея того, что Япония явилась главной жертвой. В начале 1950–х годов выходили антивоенные фильмы с критикой японских военных, в основном по той причине, что погибло много японских солдат. Постепенно солдаты за границей стали изображаться в качестве несших в своих сердцах любовь к миру, что напоминает нам голливудское клише о «добрых нацистах». С конца 1960–х и далее стали появляться фильмы, в которых американская оккупация изображается как самый ужасный опыт. Наконец, в конце 1970–х и в начале 1980–х появились первые истинно ревизионистские фильмы. Японские солдаты в них дружески настроены, исполнены доброты и мягкости к местному населению, скажем, на Филиппинах, тогда как американские солдаты изображаются мерзавцами, играющими в футбол человеческими черепами («Дай Ниппон тэйкоку» ― фильм, превративший генерала Тодзё в героя). Императорский флот, оказывается, состоял из мирных семейных людей, пытавшихся извлечь самое лучшее из трудной ситуации, в которой очутилась Япония («Рэнго кантай»). В японской кинематографической версии падения Сингапура убийство пяти тысяч китайцев представлено мотивированным опасениями того, что китайские партизаны разрушат поддерживаемый японцами среди местного населения законопорядок, тогда как последние не поняли добрых намерений оккупантов («Минами дзюдзисэй»). В конце упомянутого фильма, совершенно вне контекста появляется грибовидное облако ― напоминание нам, кто был действительно плохим во Второй Мировой войне.
Иногда кажется, что грибовидные облака стали почти что обязательным моментом для военных фильмов, снимаемых официальными японскими студиями. Здесь жертвенность предстает в своем максимально конкретизированном виде: бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Вера в японскую уникальность получила от этих событий весьма специфическую поддержку: японцы не просто страдали, они страдали уникально; можно даже говорить об общенациональном мученичестве. В Японии стало общим местом считать сбрасывание атомных бомб наихудшим актом войны. Некоторые даже рассматривают это как преступление века. Старшее поколение японцев все еще имеет некоторую перспективу в оценке этих событий, и многие еще помнят, что перед разрушением Хиросимы генералы сформировали гражданскую милицию из почти 28 миллионов мужчин и женщин возрастом от 15 до 60 лет, которых готовили встретить американских оккупантов на берегах островов с помощью бамбуковых пик. Однако никакой японский интеллектуал или общественная фигура более не может безнаказанно предположить, что бомбы, скорее всего, спасли сотни тысяч жизней. И вот, на протяжении целой недели каждого августа нация погружается в подогреваемое СМИ состояние демонстрации жалости к себе. «Парк мира» и музей в Хиросиме ― центры паломничества для многочисленных иностранных активистов антивоенного движения и групп пацифистов ― не дают большинству японцев возможности представить себе, что история началась до взрыва атомной бомбы.
Существуют лоббистские группы, ведущие кампанию за включение визита в Хиросиму в маршруты всех высокопоставленных или известных лиц из–за рубежа, прибывающих с визитами в страну. А там приехавший обнаружит небольшую армию репортеров, готовых осветить его или ее сожаления, чувства раскаяния и выражения симпатии (а иногда и «извинений») к японскому народу. «Мирные исследования», проводимые рядом организаций в этом контексте, состоят в собирании книг детских рисунков, фотографий и воспоминаний на тему хиросимских страданий. По сравнению с бомбой, реальные обстоятельства, приведшие Японию к решению капитулировать, связанная с этим роль советского вторжения в Манчжурию, не получают от японских интеллектуалов практически никакого внимания. Большинство выпускников японских средних школ получают историческое образование от учителей, которые сами имеют мало представления о происходившем в первой половине прошлого века.
Хиросима вырвана из контекста истории, став храмом японского мученичества. Страдания рассматриваются в качестве нужных для человечества, дабы сообщить миру о важности мирного существования. Однако мир продолжал воевать, так что Япония была вновь предана. Такая линия аргументации выстраивается в фильме о Токийском трибунале («Токё сайбан»). Эта лента, привлекшая к себе большое внимание, подразумевает, что Япония согласилась с приговорами виновности военных лидеров ради того, чтобы научить человечество важности мира, однако остальной мир не сдержал свою часть обещаний. Та же идея безрузельтатного мученичества ― фактически двойное жертвование ― была отражена в немалом количестве статей серьезных журналов.
Образ нации–жертвы, формируемый массовой культурой, а равно и серьезными статьями, явил собой идеальные рамки объяснений, в которые помещались японские международные проблемы 1980–х годов. Нет никакого недостатка в «подтвержданиях» того, что международная система всегда препятствовала достижению японских национальных интересов. Достаточно только вспомнить акт об исключении азиатских иммигрантов, принятый американским Конгрессом в 1924 году ― до сих пор знаковое событие, упоминаемое на конференциях и в статьях. Для обычного японца представляется, что, хотя Япония и участвует в международных делах, это участие может поставить ее в опасное положение, поскольку здесь она отдается на милость неподконтрольных внешних сил.
Отношение жертвенности пестуется также критикой упреков, выдвигаемых западными партнерами в отношении несбалансированности торговых балансов, которая в 1980–х стала гораздо больше, нежели была в 1960–х. Тот взгляд, что Японию не понимают, и что раздраженные торговые партнеры либо ошибаются, либо действуют из плохих побуждений, несет в себе много силы, поскольку выражается повсюду в газетах, журналах и по телевидению. Ясно также, что другие страны не держат в своих мыслях для Японии самого лучшего; внешний мир не доброжелателен. Он, поэтому, воспринимается как принципиально отличный от японского общества, где благодетельность высшего в отношении подчиненного есть сущностное допущение, сохраняющее бюрократов и администраторов на их постах.
Японцы с готовностью верят, что подстраивание под требования мира означает уплату цены. Таким образом, поддавание нажиму Соединенных Штатов и Европы, требующих уменьшить японский экономический контроль, представляется администраторами как жертва, которую японский «народ» должен принести ради устранения торговых трений. Газеты редко сообщают японской публике о том, что она значительно бы выиграла от большего выбора и низких цен многих импортных товаров. Манипулирование реалиями извратило восприятие до значительной степени. Многие японцы не думают, что Запад имеет основания называть торговую практику Японии нечестной, потому что почти не осознают, что их Система несовместима с правилами международной торговли. Вместо этого им говорят, что именно западные страны хотят изменить правила в середине игры. В Японии стало почти моментом веры то, что иностранцы оборачивают против самих японцев все их прилежные старания, одновременно лишая их плодов всех послевоенных усилий. Администраторы представляют все так, как будто ленивые американцы и европейцы стремятся навязать свои дурные привычки бережливым, упорно трудящимся японцам. Японская пресса слабо информирована и вместо того, чтобы стараться исследовать вопрос, замыкается во все том же коконе самоудовлетворительных рационалистических обоснований, что и большинство чиновников.
Даже те, кто подтверждает необходимость структурных изменений, часто принимают участие в удачной кампании по изображению Японии жертвой нерезонных требований и в критике «не столь упорно работающих» иностранцев. Следы обоих отношений можно заметить в заявлениях таких ключевых фигур, как Готода Масахару, являвшегося правой рукой Накасонэ в попытках провести структурную перестройку, который сравнивает ситуацию в 1980–х годах с 1853 годом, когда коммодор Пэрри и его «черные корабли» заставили Японию прервать свою изоляцию, длившуюся несколько веков. Комментирующие предмет интеллектуалы могут призывать к ответу бюрократов и политиков за упущения, однако в конечном счете и они изображают свою страну в качестве легкой жертвы несправедливого и капризного западного мира. Другие хвалят Японию и ее народ за их замечательное терпение в лице «эмоционального американского поведения». Некоторые уважаемые авторы видят в основе проблемы предполагаемый американский расизм. Существуют также отголоски образов военного времени, контрастирующего с ослабленными США и целенаправленной, динамичной и упорно работающей Японией. США обвиняются в уверенности в том, что «их правила» универсальны, авторами, не обращающими внимание на европейские (а, в действительности, и китайские, АСЕАНские, пакистанские и многие прочие) протесты. США даже на полном серьезе считают виноватыми в том, что те не ценят вклада Японии в дело мира на земле.
Если у массовой публики сохраняются не–исторические и аполитичные взгляды на место Японии в мировом сообществе, то же самое обнаруживается и среди администраторов. Это проявляется, например, их явным нежеланием рассматривать конфликт с Соединенными Штатами и другими торговыми партнерами в политических терминах, как требующего политических решений.
Здесь мы подходим к важному аспекту Японской Проблемы. После нескольких десятилетий экономического воздействия на многие страны, плюс недавнее усиление финансового нажима на международную экономику, Япония, несомненно, реализует в мире свою силу. Японская экономическая атака, явно не остановимая экономическими механизмами, есть, ipso facto[1], проблема политическая. Однако, администраторы, отрицающие осуществление власти в Японии, также отрицают, неявным образом, но систематически, осуществление своей власти за рубежом. Они настаивают, что международные затруднения могут и должны быть разрешены экономическими методами, которые будут использовать другие, или рыночными механизмами. Они предпочитают не видеть, что массивные экспортные выбросы Японии, подрывающие некоторые промышленные секторы в США и Европе, имеют политические последствия, что европейцы начали поиск политического решения, что американский Конгресс уже намеревается законодательно закрепить один такой момент и что причина того, что проблема не исчезает, заключена в японском политическом параличе. Принятие японских международных проблем, как имеющих политическую природу, однозначно поставит их в такие дискурсивные рамки, где обращение к отправлению власти будет недвусмысленно, где неформальные отношения и процессы станут открытыми и где правила и регулирования, связывающие ключевые фигуры, станут неизбежными; то есть, эти рамки просто ужасают высших администраторов.
На протяжении всей этой книги мы видели власть предержащих Японии, заведующих тем, что фактически является гигантским механизмом контроля ― Системой, ― обеспечивающего порядок среди обычных японцев. Однако ясно, в особенности, когда Японию рассматривают в международном контексте, что администраторы также, в конечно счете, являются жертвами. Они представляют собой продукт среды, созданной их предшественниками, и любой разговор о ситуации, в которой они пребывают, отклоняющийся от общепринятой линии, не принимается; именно они, связанные отсутствием воображения, и есть действительные слуги Системы. Они жертвы самообмана, унаследованного от предшественников сёгуната Токугава и олигархии Мэйдзи: притворства, что они не отправляют власть, с сопутствующим отрицанием любой необходимости в общепринятых правилах для отправления этой власти, откуда вытекают проблемы в восприятии твердого руководства. Администраторы выстроили сложную систему персональных связей, основывающуюся на взаимной помощи, и их основная задача заключается в том, чтобы, не давая законам и судам становиться основными общественными регуляторами, сохранять эти отношения и правила, посредством которых происходит неформальное управление. Они защищают себя логическими обоснованиями, отрицая существование сил, которые в действительности движут Системой, и объясняя все как естественный результат японской «культуры». Прусское видение общества совершенного регламентирования, являющегося противоядием от всепоглощающего страха социального беспорядка, причем оба этих явления унаследованы от предыдущих администраторов, ограничивают их движения. У них нет преимущества, которым пользуются политики, бюрократы и интеллектуалы в большинстве западных стран, от политической системы, которая в значительной степени отвечает на обоснованную аргументацию, на предостережения мыслящей элиты и на истинно политические споры. Некоторых из тех, кого я знаю лично, ужасает осознание факта, что Система, по сути, неконтролируема.
Отрицание истинного механизма действия японской власти, извращенное восприятие себя, как жертвы, ощущение своей уникальности и, одновременно, непонятности и отсутствие руководства, ― все это в совокупности еще более утверждает изоляцию Японии в мире. Эта изоляция усугубляется кажущейся непреодолимой трудностью встраивания Японии в более крупную, «легитимную» международную структуру.
Международное сообщество, в особенности послевоенная торговая система, установленная под надзором США и сохраняемая такими институтами, как ГАТТ, МВФ и ОЕСР, оперирует, опираясь на нормы в принципе отличные от тех, которые двигают японской Системой. Страны, входящие в ГАТТ, обычно не устраивают своих отношений с другими его членами, исходя из степени их мощи. Соединенные Штаты не унижали Японию, давая ей знать о ее месте в общей схеме вещей. Правительства могут лгать друг другу и своему собственному населению, однако в международных отношениях между не–коммунистическими торговыми партнерами нет разрывов между субстанциональной и формальной реальностями, которые хотя бы отчасти напоминали институционную разницу, обнаруживаеую в Японии. Реальностью до некоторой степени можно управлять, однако у некоторой черты иностранные журналисты, ученые–комментаторы или разгневанные правительства укажут на различия во внешних проявлениях и реальности если, по их мнению, те стали слишком велики.
Японская Система и то, что осталось от международной системы свободной торговли, несовместимы, так как последняя требует придерживания правилам, которых администраторы не могут себе позволить, иначе как оставив существующие между ними неформальные отношения. Общеприменимые правила, направляющие возможности иностранных участников в жизни японского общества и на японском рынке, подорвали бы и в принципе уничтожили Систему, устранив сложную сеть дзиммяку и неформальных процедур. С Системой можно заключать сделки, однако введение универсальных правил в саму Систему для таких сделок невозможно.
Изоляция Системы воспитывает массовое отношение, которое, в свою очередь, еще более интенсифицирует эту изоляцию и еще далее отстраняет японцев от остального мира. Многие иностранные обозреватели рассматривают психологическую замкнутость как один из основных факторов японских международных проблем и объясняют ее культурными наклонностями. Здесь они, похоже, упускают из виду то, что эта изоляция непрестанно поощряется тем способом, которым управляются японцы. Изоляция вытекает из способов прерывания развития едва возникшей буржуазии; из способов, которыми средний класс инкорпорируется в иерархию бизнес–фирм; из способов, которыми школьная система, а не образование граждан в Японии, производит администраторов и служащих для предопределенных уровней в иерархиях Системы.
Все это наиболее ясно демонстрируется феноменом так называемых «возвращающихся молодых людей» (кикоку сидзё) ― японских детей, получивших основную часть своего образования за рубежом, где их родители работали в иностранных отделениях своих компаний. За исключением учебы в инженерной и прочих технических сферах, «иностранное» образование в целом сказывается отрицательно на функционировании в Системе. Молодые «возвращенцы» не только не получают высокую оценку за объемы и свежесть полученных ими знаний и опыта, которые приносят с собой в японские школы и институты, но активно дискриминируются, часто становясь объектами издевательств и гонений в классе. Во всех случаях им дают понять, что они загрязнились. Проблема настолько велика, что пришлось создавать специальные школы, в которых их вновь переделывают на приемлемых японцев. Их учителя жалуются, что они задают слишком много вопросов. Их очевидная неприязнь к распространенным школьным правилам сразу ставит на них отметку потенциально угрожающих японскому социальному порядку. Им напоминают о том, что нужно следить за своей походкой и манерой смеяться, поскольку это может немедленно сделать их отверженными на родине. Компании не любят соискателей, которые жили за границей, опасаясь, что их поведение может смутить рабочий коллектив.
В тех случаях, когда в иностранном городе проживает небольшая японская община, они демонстрируют, что в их психологическом макияже нет ничего такого, что препятствовало бы им вести нормальные социальные отношения с другими людьми. Однако, когда община экспатриантов разрастается, когда образуют японскую школу, их изоляция становится все более полной, и они организуют исключительно японские клубы, или японские анклавы внутри существующих местных клубов. Постепенно возникает тенденция, как только возникает возможность, перебираться в один и тот же город или его окрестность. Та степень, до которой все это происходит, и уровень японской изоляции от местного общества несравнимо больше, чем в зарубежных общинах американцев и европейцев.
Из частных бесед с японскими бизнесменами в Юго–Восточной Азии и Европе я вывел, что многие из них не могут позволить себе возбудить подозрения, что они «набрались заграничных манер», или что предпочитают общество иностранцев японскому. Соответственно, поведение японцев за границей является выражением последствий от давления, оказанного на них компаниями, а не по причине неких неясных культурных правил.
И, наконец, самый важный вопрос: может ли ситуация измениться? Теоретически, ответ на это следует дать положительный. Как я пытался продемонстрировать на страницах этой книги, характер Системы абсолютно детерминируется политическими отношениями. Все то, что относится к политике, в конечном счете может быть обращено в противоположную сторону, в особенности, если политические измерения воспринимаются адекватно. Не существует никакой здравой теоретической причины утверждать, что японцы будут вечно содержаться под политическим присмотром.
Что можно было бы сделать в идеальной ситуации? Для начала, следовало бы упразднить Токийский университет. Другие базисные изменения должны были бы быть проведены в юридической и партийной системах. В большом количестве университетов надо бы ввести курсы законодательства и выращивать юристов, чтобы у индивидуальных японцев появилось средство защищать себя от своеволия администраторов. Контроль над системой юрисдикции и возможность влияния на адвокатские коллегии должны быть отняты у секретариата Верховного Суда, равно как и сняты искусственные ограничения количества практикующих адвокатов. Учебным заведениям и СМИ следует работать для усиления политического осознания и чувства личной ответственности, одновременно де–эмфатируя важность ощущения причастности к компаниям и другим организациям. Это стимулировало бы замену отношений дзиммяку законными регулировками и легально защищаемыми процессами в неформальных сферах Системы. Любая существенная перемена к лучшему также потребует возникновения политических партий, независимых от оказания взаимных услуг и занятых реальным представлением интересов среднего класса и заводских рабочих. Это бы стало не просто началом, но при таких условиях Япония смогла бы постепенно и уверенно функционировать, как конституционная демократия, каковой сейчас она лишь считается. Это также сдвинуло бы с места процесс решения проблемы ― кто, или какой институт имеет право на управление.
Активность и прозрения некоторых японских групп, таких как собрания активистов Федерации адвокатских коллегий (Нитибэнрэн), или комитета по реформе альтернативного образования, являются доказательством того, что предлагаемое мною не есть чрезмерность, поскольку они указывают на способность японцев быть истинными гражданами и видеть себя таковыми. К сожалению, имеющийся опыт не дает почвы для оптимизма. Если Система и движима стремлением к какой–то высшей и священной цели, то это ее собственное выживание, означающее сохранение нынешнего созвездия администраторов. Эта цель ошибочно идентифицируется с выживанием всей Японии. Отсутствие политических дебатов о национальных приоритетах, парламентских проверок и балансов, а также законодательной среды для разрешения конфликтов усиливает постоянно присутствующий риск интенсификации «японизма». Это, в свою очередь, способно стимулировать повторное возникновение экстремистских настроений, направленных на «сохранение нации», что, как и в прошлом, скорее всего, приведет страну к еще большим неприятностям. Нельзя отрицать возможности того, что по японской Системе пройдет новая конвульсия, вызванная острым ощущением конфронтации с враждебным миром. Подобный спазм реально способен толкнуть группу решительно настроенных людей на овладение властью и выработку нового курса для страны с совершенно непредсказуемыми последствиями.
Наиболее реальная возможность, вероятно, состоит в том, что Система продолжит действовать наобум, придя к какому–то алгоритму сосуществования с западным миром и, в частности, с Соединенными Штатами. Однако, это потребует от западных капиталистов мудрой политики.
Чудесная альтернатива превращения Системы в истинно современное конституционное государство, а японских подданных ― в граждан, потребовала бы перестройки власти, схожей с настоящей революцией.
[1] Лат. «в силу самого факта».