Отсутствие главного среди многочисленных политических сил, каждая из которых обладает достаточной мощью и государственным влиянием и занята лишь собственными интересами, не приводит в результате к социальному хаосу. Настолько крепка упорядоченность жизни в Японии и дисциплина ее народа, что начинаешь подозревать существование еще одной весьма серьезной политической силы, цементирующей эту сплоченность.
Японцы воспитываются на том убеждении, что большая часть их жизни будет устроена без их участия, за них. Окружение в целом не поощряет импровизации. Часто действия, направленные на релаксацию и развлечение, исполняются с демонстрированием высокой степени дисциплинированности. От школьных вечеринок и до любования цветами вишни, совместным мероприятиям почти всегда предшествуют такие детальные приготовления, все проводится так предсказуемо, что наблюдающие со стороны часто замечают, как все удовольствие этих мероприятий испаряется от процесса их организации.
Что верно для индивидуального японца — они действуют, как если бы всегда знали, на какое точно свободное пространство они могут рассчитывать, — то в целом верно и для японских организаций. Последовательная оппозиция существующим социально–политическим реалиям — вещь очень редкая. Собственно, японские институты стремятся к усилению собственной значимости, пусть даже просто для обретения дополнительных гарантий, что они не лишатся своих мест в иерархии. Однако, за исключением небольшого количества весьма незначительных и (что примечательно) крайне радикальных маргинальных групп, ни один из них не демонстрирует ни малейшей заинтересованности в нарушении установившегося порядка.
Япония не располагает ни одним из институтов, таким как религиозные или клановые организации, которые в остальных азиатских странах и на Западе питают альтернативную основу власти, с которой бросается вызов упрочившейся элите. Поэтому там нет и достаточно традиционных примеров убежденной оппозиции политическому порядку, которая могла бы вдохновить рабочее движение, или хотя бы породить такой простой феномен, как активность потребителей. Существуют группы по интересам, фермерские кооперативы и профессиональные союзы, однако почти все они абсорбированы Системой и приспособлены к ее целям.
На протяжении многих веков власть предержащие в Японии оттачивали технологию приспособления безобидных, или поглощения потенциально опасных организаций. Их опыт в данной сфере прослеживается по крайней мере до тех времен, когда буддизм впервые стал «обычной подпоркой существующего социального порядка и традиционной системы ценностей». В большинстве других политических систем религии обычно порождали мощнейшие институты, соперничавшие за власть с правителями своего времени. Они хотя бы до некоторой степени освобождали индивидуума от хватки власть имущих.
Так, цари–индусы, будучи сами членами воинской касты, были принуждены внимательно следить за кастой брахманов. Пурохита (разновидность премьер–министра) являлся представителем этой высшей духовной касты, и даже при том, что его обязанности были в основном церемониальными, ожидалось, что он способен оказывать решающее влияние на мнения монарха. В современной Индии религиозные соображения не перестают оставаться важным и, на взгляд со стороны, даже усиливающимся фактором политической жизни. В Таиланде буддийская религия упоминается в том же ключе, что и монархия, как базисный источник национальных ценностей. На Филиппинах инициативы католических епископов, провозглашавших универсальные принципы, стали решающими при свержении президента Маркоса в 1986 году. Правительства Индонезии и Малайзии не могли допустить серьезного неудовольствия своих исламских лидеров, поскольку за ними, в свою очередь, стоит сила мусульманского фундаментализма. Организованная оппозиция южнокорейскому правительству в значительной степени основывается на распространенности в этой стране католической и протестантской церквей. А современные политические системы, в которых суверенная власть принадлежит народу — модель, на которую формально подписалась Япония, — выросли, разумеется, из фундаментальной европейской предпосылки о разделении церкви и государства, которая на протяжении веков давала тему для политических комментариев.
В Китае, где религиозное соперничество с мирскими авторитетами в лучшем случае было слабым, высоко централизованная административная система столкнулась с иным вызовом. Государство состояло из массивного бюрократического аппарата, которым управляли мандарины, с императором в центре и радиально расходящимися из столицы бюрократическими лучами. Однако, параллельно этому существовала совершенно отличная социальная организация: семейные кланы и местная аристократия, стоявшая на вершине региональной семейной структуры власти. Напряженность между двумя этими системами всегда являлась потенциальным источником конфликта.
В Японии социальные и политические иерархии совпадали, не являясь раздельными. Если в Китае кровные связи определяли членство в семье — сыновняя почтительность, высшая директива конфуцианской морали, превосходила по значимости даже политическую лояльность императору, или государству, то японский дом, или иэ, имел политическое значение. Лежащий в его основе критерий членства представлял собой общую задачу; его участники не обязательно являлись кровными родственниками, а наследование руководства часто устраивалось путем усыновления. Примечательно, что режим Токугава вычленял иэ, как базисный кирпичик своей политической системы. В результате он превратился в корпорацию, члены которой не имели права владеть собственностью и были принуждены склоняться перед формально признаваемой властью главы. Таким образом, традиционный дом, который в Китае мог существовать в оппозиции государству, в Японии и был государством. Это ключевое развитие будет более подробно рассмотрено в Главе 6.
Потенциальные оппоненты японского политического status quo сталкиваются с барьерами, которые, при всей своей гибкости и неосязаемости, являются практически непреодолимыми. Власть в Японии рассеяна настолько, что уходит от конфронтации. Индивидуальным компонентам Системы удается мирными средствами прибирать к рукам все основные и большинство мелких социальных элементов, с которыми они сталкиваются. Любой антагонист, реальный или потенциальный, либо немедленно обезвреживается, и о нем забывают, либо, если его размеры и способность поднять шум препятствуют его игнорированию, естественным образом ассимилируется как функционирующая часть Системы.
Возьмем, к примеру, движение потребителей. Японские домохозяйки из среднего класса потенциально представляют важную политическую силу на выборах. Сталкиваясь со все большим количеством свободного времени, они с энтузиазмом занимаются всем, что происходит по соседству, и сейчас почти в каждом квартале существует так называемое фудзинкай, «женское общество». Ассоциация японских домохозяек, Сюфурэн, является одной из самых ранних организаций, возникшей в 1948 году прежде всего с целью противостояния черному рынку. В конце 60–х — начале 70–х она слилась с Тифурэн (зонтичной организацией для массы фудзинкай) в ходе возглавляемой ею кампании потребителей, создавшей впечатление новой политической активности. Однако, после первых малозначимых успехов, вроде обязательства производителей консервированных фруктовых соков указывать на банках процентное содержание природного сока и снижения цен на цветные телевизоры, ее активность была умело погашена.
Система — вездесущая, неуловимая, всеобъемлющая и поглощающая — увидела угрозу и нейтрализовала ее. В 1975 году высшие представители делового мира произвели на свет 250–страничный отчет для заинтересованных министерств и бизнесменов, в котором делали вывод, что «движения граждан должны быть высоко оценены, как новый источник энергии в функционировании экономического сообщества, и должны учитываться, если это возможно, при планировании и выработке политических решений», однако, «в случае, если энергетическое напряжение, вызываемое такими движениями, поднимается слишком высоко и течет беспорядочно, его следует ввести в должные рамки. Правительственным служащим необходимо проявить твердость перед лицом действий, могущих поколебать законный порядок».
Администраторам, действительно, удалось снизить «энергетическое напряжение» до низкого уровня. Даже при том, что в конце 80–х количество обществ потребителей достигло почти тринадцати тысяч, и хотя Тифурэн заявляет о том, что ее членами состоят более шести миллионов домохозяек, их существование почти незаметно. Это — показатель, учитывая многочисленные юридические оправдания напряженности, вызванной значительным повышением цен на большинство товаров (в частности — на продукты питания) и разгула рэкета. В особенности примечательно молчание, окружающее тот факт, что значительный рост японской валюты (приблизительно вдвое по отношению к американскому доллару за период 1985–7 годов) отразился на ценах очень небольшого количества импортируемых потребительских товаров и никак — на ценах на внутреннюю продукцию, тогда как отдельные цены даже поднялись ввиду якобы «неопределенной ситуации».
Чиновники, которые в 70–х годах выказывали недолгий интерес к мнению граждан при принятии административных решений, больше не испытывают никакой необходимости в умиротворении групп потребителей. Некоторые муниципалитеты дали им символический «голос в принятии политических решений», выпустив этим из них бойцовский дух. Союз потребителей Японии, «зонтичная» организация под президентством Такэути Наокодзу, борется теперь против снятия ограничений на импорт сельскохозяйственной продукции и против пересмотра стандартов продукции, содействовавшего бы импорту иностранных потребительских товаров. Иными словами, самый значительный элемент потребительского движения активно работает на удержание высоких цен на продукты питания и с целью ограничения потребительского выбора в сфере внутренней продукции.
Здесь работает не какой–нибудь мистический процесс косвенного лоббирования потребительских интересов, но, скорее, власть президента организации. Такэути является бывшим высокопоставленным чиновником Министерства сельского, лесного и рыбного хозяйства. И, хотя он ушел из министерства из–за своего несогласия с использованием пестицидов, почему и не может быть назван истинным амакудари, невозможно себе представить, чтобы он стал работать против интересов своих бывших коллег в наиболее протекционистски настроенном сегменте японского истэблишмента.
В соответствии с популярным представлением о том, как разрабатывается правительственная политика, «группам по интересам», или «группам давления» удается «захватить» сферы общественной деятельности, в чьем сотрудничестве они нуждаются. Одной из японских групп, в виде исключения поведшей себя именно так, явилась Японская Ассоциация Медиков (ЯАМ), которая с 50–х годах стала широко известна среди групп давления потому, что функционировала так, как ожидается от этих групп за пределами Японии, — только еще более активно. В отличие от своих коллег, она имела тенденцию к конфронтации с бюрократией, вместо того, чтобы примириться с ней в обмен на услуги.
Руководимая до 1982 года сильной личностью, Такэми Таро, она создала дисциплинированную и ранжированную организацию, пользуясь агрессивными методами, на пример — резко критикуя правительство в полностраничных газетных объявлениях, ради того, чтобы доминировать при принятии решений, касающихся медицинских дел. Именно ее голос был основным при запрете оральных контрацептивов, чем было предотвращено снижение высочайших доходов в индустрии абортов. На общенациональных выборах она выставляла собственных кандидатов и финансирует некоторых постоянных членов от ЛДП.
ЯАМ может прекратить импорт определенного медицинского оборудования, если это станет угрожать необходимости при дорогостоящем лечении; на спорных основаниях она способна запретить использование препаратов и методов лечения; она защищает широко распространенный рэкет, ставший возможным из–за введения системы страхования здоровья. Доход японских врачей от схемы страхования здоровья не только высчитывается частично от количества выписанных ими препаратов, но и сами они имеют право продавать эти препараты в своих кабинетах. Это привело к коррумпированным отношениям с фармацевтической промышленностью, к опасному уровню чрезмерного принятия лекарств и к появлению некоторых очень богатых медиков.
С уходом Такэми Таро возможности ЯАМ снизились, однако она остается одним из малых компонентов Системы. Чиновники Министерства здоровья и благосостояния так привыкли склоняться перед пожеланиями ассоциации, что законы, ими создаваемые, все еще кажутся написанными самими медиками. Важно, что единственное весомое исключение среди японских групп давления, функционирующее так, как от него этого ожидают западники, ведет себя столь вызывающе. Медработники захватили все сферы в правительстве, из которых бы следовало контролировать их самих, дабы охранять медицину в качестве коммунальной услуги.
В послевоенном обществе группы давления росли как грибы: домохозяек, семей погибших на войне, ветеранов, раненных ветеранов, бывших землевладельцев (потерявших свою собственность в ходе послевоенной земельной реформы), возвращенцев из бывших колоний и владельцев борделей, — здесь мы упомянули лишь те, что больше всего на слуху. В середине 50–х они стали привычной темой газетных комментариев, в особенности после того, как хозяева публичных домов образовали Всеяпонскую Ассоциацию держателей борделей, борющихся за предотвращение венерических болезней, пытаясь блокировать прохождение закона против проституции (это им не удалось, и где–то пол–миллиону ночных дам пришлось выдумывать новое определение для своей профессии). Весьма успешной группой давления была Тюсэйрэн, позже превратившаяся в главную федерацию малых и средних компаний.
Появление на политической сцене этих новых персонажей вызывает смешанные чувства. В 1958 году две группы ветеранов добились увеличения бюджетных отчислений на военные пенсии на 30 миллиардов иен, тогда как ЯАМ смогла получить для себя еще 21 миллиард иен. Японские политические комментаторы и редакционные статьи ведущих газет сочли это подрывом демократического политического процесса; группы давления стали обвинять в недостаточном внимании к общему благосостоянию и в эгоистических методах нажима, от которых выигрывали лишь они сами. Забавно, что в те же 60–е, когда японцы стали считать группы давления недемократичными, западные наблюдатели ссылались на них, как на лучшее доказательство того, что «демократия» наконец–то обретает в Японии прочную почву. Даже в 80–е годы их рассматривали, как средства для большего плюрализма мнений.
При более пристальном рассмотрении нам открывается, что они служат довольно странной разновидности такого плюрализма. Исключая медиков, «овладевание» в Японии идет в основном не в том направлении: чиновники и ЛДП используют группы в обмен на определенное субсидирование и минимальную степень услуг. Если отбросить все группы, имеющие тесные организационные связи с администраторами, то мы увидим, что категория истинных групп давления весьма неширока. Она становится еще уже, если исключить те, что имеют полу–официальные связи с другими основными компонентами Системы. Наконец, мы остаемся с ядром групп, большинство которых, одной ногой стоят в лагере активистов, открыто выступающих против Системы, периодически устраивающих столкновения с полицией для демонстрации того факта, что их не купишь и не инкорпорируешь никогда. Основным примером такого образования случит коалиция активистов–радикалов–фермеров, продолжающих противиться расширению Токийского Международного Аэропорта в Нарита.
Среди послевоенных групп давления, остававшихся извне Системы, наиболее успешными — считая по степени, до которой Системе удалось их примирить — представляются те, которые боролись за права жертв промышленного отравления среды. Но даже при этом, прошло около десяти лет, пока проблемы среды стали восприниматься в Японии серьезно. Только когда кошки, съевшие зараженную ртутью рыбу, принялись корчиться в спазмах и бросаться в море, проблемы Минамата (муниципалитет, ставший символом загрязнения окружающей среды во всем мире) впервые привлекли к себе некоторое ограниченное внимание прессы. Прошло еще несколько лет, покуда ужасное состояние человеческих жертв не стало национальной темой. Их количество быстро увеличивалось; некоторые умирали от истощения, как результата спазмов, вызванных поражением нервной системы.
Корпорация, ответственная за захоронение ртути в море, утверждала, что здесь нет никакой связи, и наняла гангстеров, чтобы те разобрались с подававшими петиции жертвами и их семьями. Сами жертвы, в большинстве своем уроженцы бедных деревень, запугивались. Гонцы с плохими известиями — доктора, исследовавшие случаи в Минамата и сходные отравления ртутью в Ниигата — были сперва профессионально опозорены. Исследовательская группа Университета Кумамото обнаружила, что результаты их работы положены под сукно, а средства на исследования урезаны. Была начата кампания против некоего доктора Хагино Нобору, лечившего пациентов в префектуре Тояма от так называемой болезни итай–итай («больно–больно»), — таинственного поражения костей, при котором те становились столь хрупкими (из–за кадмия, проникшего в почву рисовых полей), что ломались во многих местах. Сокрытие доказательств и подкуп врачей, которые заявляли о научной беспочвенности таких жалоб, повторялись и в других областях Японии, покуда беспорядки, штурм предприятия, ответственного за загрязнение окрестностей Минамата ртутью, и общенациональная кампания в прессе, а также огласка за рубежом не сделали такие методы непригодными.
За первым иском жертв загрязнения, выдвинутым в 1967 году левыми юристами, быстро последовало еще три. В начале 70–х, принужденное этими юридическими действиями и массовым недовольством от сильно загрязненного воздуха в столичном регионе, официальное руководство, совместно с некоторыми политиками и бизнесменами, сочло необходимым принять некоторые меры. Было введено строгое промышленное регулирование; за одну ночь стало популярным осуждать индустриальную экспансию, проводимую за счет живой среды. Также и суды, хотя для завершения рассмотрения дел им и понадобилось десять и более лет, стали выплачивать жертвам компенсации за ущерб. Однако из опыта многих дел становилось ясным, что юриспруденция играла здесь лишь вспомогательную роль; это Система отвечала на давление, вызванное воплем негодования, значительно усиленным прессой. Ее ответ доказывал то, что она может быть подвигнута на исправление своих ошибок, при условии, что эти ошибки привлекли достаточно внимания и могут возбудить широкое общественное негодование.
В конце 70–х кампания против загрязнения среды, казалось, предрекает рождение оппозиции тому пути, по которому ведут Японию; считалось, что движения граждан стимулируют постоянные изменения, пробуждая политическое самосознание на региональном уровне. Избирались оппозиционные мэры городов. Однако, одновременно, программы политики оппозиционеров принимались теми самыми муниципалитетами, которыми заправляла ЛДП. И, усилиями ЛДП, оппозиция была абсорбирована. К середине 80–х группы активистов сравнивали себя с «ветряными колокольчиками зимой» — аллюзия на маленькие колокольчики, вывешиваемые летом за окна, чей звон освежает летом, но раздражает зимой. Количество городов с оппозиционными мэрами уменьшилось со 136 в 1974 году до 60 в 1988–м. Срочные меры против загрязнения, отредактированная электоральная риторика местных кандидатов от ЛДП и подтверждение роли ЛДП, как единственного источника множества дорогостоящих проектов, эффективно привела оппозицию «корней травы» к ее status quo.
По мере того, как с политической сцены постепенно исчезали активисты потребительской сферы и противники загрязнения среды, другие типы групп давления оставались нетронутыми и не из–за каких–то изменений в политическом процессе, достигнутых их «давлением», но благодаря той работе, которую они выполняли ради политиков из ЛДП.
Поскольку правительственная партия практически не имеет низовых организаций, кандидатам на парламентских выборах приходился полагаться на персональные организации их сторонников, известные как коэнкай. В большинстве случаев шансы занимающих парламентские посты зависят во–первых и прежде всего от членства и влияния коэнкай, которых они поддерживают в промежутках между выборами. И почти с того самого момента, как появились группы давления, стало ясно, что при должном к ним отношении они превратятся в почти идеальные коэнкай. Так и повелось, что группы давления стоят на передних линиях японской политической жизни, собирая голоса, аккумулируя фонды и исполняя все виды неприятной работы за индивидуальных кандидатов от ЛДП.
Для парламентария от ЛДП дружеские связи со всевозможными министерскими бюро крайне необходимы для установления таких отношений с группой давления, так как политик должен доказать, пусть даже показным образом, что он дает что–то взамен. Разговаривая со своим избирательным округом, лицо, занимающий определенный пост редко ходит вокруг да около. Если там хотят новый аэропорт, их уверяют, что у него есть самые лучшие подходы, или пайпу (от английского слова pipe, «труба») к Транспортному министерству и Министерству финансов; если нужны более широкие дороги, или новый мост, тогда у него больше друзей в Министерстве строительства, чем у остальных кандидатов. В многомандатном округе политик от ЛДП сравнивает уровень своего доступа к бюрократам с теми, что имеют его коллеги из ЛДП, и все понимают, что у небольших партий нет пайпу к министерствам.
Партийные «коллеги», против которых сражается кандидат от ЛДП на парламентский выборах, почти всегда принадлежат к другим хабацу (фракциям). Таким образом, для лидеров хабацу важно культивировать хорошие отношения с национальными «зонтичными» организациями, контролирующими местные группы, подающие петиции и оказывающие давление. Именно поэтому организации ветеранов, ассоциации раненных на войне и семей погибших на войне продолжают оставаться значительной силой, побуждающей ЛДП поддерживать и участвовать в противоречивых символических акциях, во время которых восхваляется милитаристское прошлое. Политик, которого я сопровождал в его первой поездке в селение, недавно добавленное к его округу, посетил прежде всего дом человека с ампутированными ногами — местного представителя ассоциации раненных на войне.
Многие группы давления начинают с того, что приходят непосредственно к чиновникам, чье содействие им необходимо для исходных целей. Относительно слабые региональные промышленные и торговые ассоциации используют бюрократию, «чтобы помочь укрепить их организационный фундамент с помощью легализации их статуса государственным законодательством и обеспечения обязательным членством». Группы давления, образованные ради достижения конкретно сельскохозяйственных, или прочих экономических интересов, найдут открытыми двери в министерства, занимающиеся такими делами. Если группа большая и потенциально сильная, чиновники примутся ее активно обхаживать. В обмен на то, что их желания будут приняты к сведению, она станет предоставлять детальную информацию об условиях, персоналиях и важнейших событиях в месте своего проживания. Она, таким образом, превращается в «радар», с помощью которого бюрократы эффективно управляют Системой в целом. Поскольку информация движется лишь в одном направлении, в Токио, администраторы получают еще более крепкий контроль над сегментами японской жизни, которые ранее были менее эффективно инкорпорированы в Систему. И этот усиливающийся контроль часто реализуется посредством конкретных групп давления.
Региональные группы давления обычно продолжают существовать и после того, как исчезает из вида причина их возникновения. Зачастую их деятельность и цели становятся размытыми и неопределенными, значимыми прежде всего в том, что предоставляют фокус лояльности для тех, кто не принадлежит к крупным компаниям, но ощущает необходимость социальной принадлежности. С того момента, как группы по интересам соотносят себя с политиками, как это делают почти все вне крупных городов, их первой и основной функцией становится организация выборных кампаний. На этом этапе зачинатели движения могут стать недовольными, но они потеряют свое влияние; не будут также восприняты и призывы вернуться к «фундаментальным принципам». Даже при том, что эти активисты–зачинатели могут хотеть большего, нежели получает группа от теплых отношений с официальными лицами, рядовые члены «считают благоразумным, или даже неизбежным полагаться на, или подстраиваться под существующий механизм», поскольку нарушение установившегося механизма наград ассигнованиями подразумевает неблагодарность и может стать рискованным. Контроль за группами давления, попавшимися в объятия Системы, имеет тенденцию переходить к лидерам, использующим эти группы в своих собственных целях; группы же продолжают демонстрировать далеко идущую лояльность. Лояльность превращается в самоцель; если в группе возникают намеки на конфликт, бюрократами и политиками может быть легко выдвинуто положение о том, что солидарность превыше всего. Зачастую представители Системы считают возможным помочь смене лидера.
Если группы давления, или индустриальные и торговые ассоциации представляются достаточно важными, они, скорее всего, перейдут в руки бывших бюрократов, которых «парашютируют» на высшие посты организации. В таких случаях группы давления часто становятся ступеньками для политической карьеры бывших чиновников. Тот факт, что многие члены парламента от ЛДП ранее были бюрократами, ясно показывает, сколь приятными и уютными в целом являются переговоры между исполнительными лицами в группах давления, бюрократами и политиками.
Система подрывает потенциальную оппозицию, или покупает уступчивость за значительную цену, выражающуюся в правительственной гибкости. Министерства оказываются тесно связанными с группами, которые должны контролировать, и выказывают признаки идентифицирования с целями, преследуемыми этими группами. Вот почему, на пример, Министерство сельского хозяйства остается несокрушимым препятствием для либерализации импорта продовольственных товаров, — момента, считаемого необходимым другими компонентами Системы, который послужил бы на славу всей Системе в качестве забора, ограждающего от иностранного торгового возмездия. Так, импульсы, посылаемые Системой ради самоукрепления, путем абсорбирования антагонистических и потенциально враждебных групп, забавным образом приводят к ее собственному частичному параличу.
Там, где это возможно, группы давления также используются правительственными агентствами в диспутах и силовых противостояниях с другими правительственными агентствами и компонентами Системы. В один из периодов во время кампании за открытие сегментов рынка, неприветливо встречавших импорт, тогдашний премьер–министр Накасонэ получил тысячи телеграмм и почтовых открыток, в которых его просили не предпринимать никаких решительных шагов. Поскольку текст содержания был до странного схож, стало понятно, что все они поступили от ограниченного круга сельскохозяйственных ассоциаций и заинтересованных промышленных групп. На очередном заседании кабинета Накасонэ сердито напомнил министрам, что в задачи их департаментов совсем не входит побуждение промышленников начинать движение протеста.
Постоянно образуются новые группы давления, или подачи петиций; иногда они становятся средством, которым определенные требования общества оказывают влияние на Систему. Будучи эластичной, Система до некоторой степени приспосабливает к себе эти группы, однако она никогда не позволит произойти сущностным изменениям в status quo, или возникнуть реальной оппозиции.
Хорошо испытанный сценарий, используемый компонентами Системы для разрешения проблем до того, как они выходят из–под контроля, или для распространения своего влияния на области, до которых еще не дошли руки, состоит в создании своей собственной «оппозиционной» группы. Великолепный пример такой стратегии — альтернативные профсоюзы, создававшиеся менеджментом в 50–х и 60–х, которые оттягивали на себя членов из потенциально опасных национальных профсоюзов марксистской ориентации. Подобным же образом Носэй Суйсин Кёгикай (дискуссионная группа для проведения сельскохозяйственной политики), сыгравшая главную роль в координации деятельности групп давления из сельскохозяйственных районов в 60–х годах, являлась творением рук чиновников Министерства сельского хозяйства, стремившихся усилить контроль за своей паствой и повысить уровень своих возможностей в торге с Министерством финансов при принятии бюджета.
Возникновение новых, «прикормленных» оппозиционных групп помогло ЛДП больше всего в период критики и недовольства избирателей скандалами о взяточничестве, а также при временной волне негодования, поднявшейся в прессе. В 1976 году шесть членов ЛДП, возглавляемые сыном одного из главных послевоенных боссов — Коно Ёхэй, вышли из партии якобы для того, чтобы создать оппозиционную партию, Новый Либеральный Клуб. НЛК периодически производил шумы оппозиционного типа и ратовал за чистую политику, позволив, таким образом, некоторым раздраженным избирателям успокоить свою совесть, но остаться с ЛДП. Ведь по сути НЛК являлся одной из хабацу ЛДП, пребывая вне ее, но голосуя вместе с ней по каждому возникавшему поводу. Это означало, что ЛДП теперь нечего было волноваться по поводу возможности потерять формальное большинство в парламенте. После выборов в декабре 1983 году, когда она потеряла рекордное число мест (хотя и не голосов), премьер–министр Накасонэ просил НЛК войти в кабинет и дал ему портфель министра внутренних дел. Многие японцы и иностранные журналисты, постоянно ожидавшие значительных, кардинальных событий, сделали вывод о приходе долгожданной эры «коалиционного правительства».
Ничего подобного не произошло. Через два с половиной года, когда ЛДП получила рекордное количество мест, и ей, казалось, больше не нужен был НЛК, «оппозиционная» партия была тихо распущена, а ее члены от парламента вернулись в ряды ЛДП так же естественно, как они покинули их за десять лет до этого. Как писала в редакционной статье самая крупная японская ежедневная газета «Ёмиури»,
В целом признается, что фермеры в Японии, как и во многих промышленно развитых странах, в политическом смысле избалованы. Сельское хозяйство здесь настолько серьезно охраняется, что рис стоит по крайней мере в пять больше, чем в других рисопроизводящих регионах мира. Собственно, японские потребители платят непомерные цены за большинство сельхозпродуктов.
Но и здесь ситуация не столь прямолинейна, как может показаться. Защита японского сельского хозяйства необязательно выгодна сельскому населению в целом, или даже небольшой группе производителей. Фермерское производство в высшей степени неэффективно. И оно поддерживается в неэффективном виде, потому что именно таким образом реализуются цели гигантской организации, осуществляющей виртуальный контроль практически над всей сельскохозяйственной деятельностью. Эта организация, имеющая собирательное название нокё, является незаменимым элементом Системы, без которого нынешний порядок не просуществовал бы все послевоенные десятилетия. Нокё предупреждает потенциальные политические действия фермеров. Он помогает гарантировать ЛДП незыблемое парламентское большинство и, в свою очередь, — безмятежное отправление власти японской администрацией.
Термин нокё лишь отдаленно синонимичен понятию «японское сельское хозяйство». Он относится к центральной федерации сельскохозяйственных кооперативов вместе с их вспомогательными компаниями, побочными организациями и специализированными федерациями, а также местными кооперативными офисами. Совместно эти организации обычно рассматриваются, как группа давления, представляющая 6,3 миллиона японских фермеров. Однако, это — великолепный пример неверного применения терминологии, затемняющего истинную роль японских институтов. Дело даже не в том, что элемент потенциальной оппозиции, внутренне присущий группам по интересам, в нокё потерялся; он там вообще никогда не присутствовал.
Даже при том, что он состоит из организаций, не приносящих прибыль и пользующихся государственными субсидиями, конгломерат нокё было бы точнее всего сравнить с кэйрэцу (группами корпораций, связанных взаимоперекрещивающимися директоратами и совместным владением акциями, описанными в Главе 2). Фермеры образуют для этой сельскохозяйственной кэйрэцу практически связанный по рукам и ногам рынок, так как не имеют иного выбора, кроме как содействовать ему: от рыночного производства семян и удобрений до банков, страховок и организации свадебных церемоний.
Нокё можно также рассматривать, как «вспомогательный орган» сельскохозяйственной бюрократии. Также, одна из ее основных функций — помогать избирать политиков от ЛДП; деятельность, явно выходящая за рамки ее легальных функций, поскольку, в качестве федерации субсидируемых организаций, она представляется не принадлежащей ни к одной из партий.
Для того, чтобы понять — как много делает нокё для Системы, следует не упускать из виду то, насколько традиционно ограничен контроль центрального японского правительства над сельскими районами. Столетиями крестьяне были почти автономны в отношении поддержания внутреннего порядка. Для большинства из них «объединенная система контроля» сёгуната Токугава существовала лишь на бумаге. В различных регионах были различные вариации, однако в большинстве мест политические образцы, выработанные деревенским самоуправлением, образовали довольно эффективный щит против центрального административного управления.
Чтобы пробить этот щит государство в эпоху Мэйдзи сформировало много разнообразных организаций общенационального масштаба, однако окончательно добиться своего ему так и не удалось. Другим каналом, по которому Токио старался насадить должное патриотическое поведение, были местные землевладельцы, лично заинтересованные в уступчивости со стороны крестьян. И вновь мощное довоенное Наймусё могло наказать непокорных деревенских жителей лишь тем, что лишало их такой необходимой поддержки, как восстановление речных берегов после тайфунов. Но даже при этом во многих местах деревенские традиции продолжали служить распространителями независимых взглядов. В таких обстоятельствах правительство и землевладельцы, естественно, ухватились за сельскохозяйственные кооперативы, организованные в начале двадцатого столетия, как еще за один способ контролировать фермерское население. Однако, даже к 1924 году в местные кооперативы, сгруппированные приблизительно в двести федераций, вступили менее половины фермеров. Местное неповиновение было, наконец, сломлено, когда в 1943 году все кооперативы поместили под централизованный контроль, а префектуральные федерации распустили. Императорская Сельскохозяйственная Ассоциация, или Ногёкай, родилась как результат попыток тесно связать вместе как можно больше организаций в тяжелые военные годы; членство уже не было результатом свободного выбора.
В современной Японии контроль, осуществляемый токийскими властями за сельскими общинами посредством своего узаконенного персонала, остается довольно слабым. Полицейские, прослужившие два или три года в селах и деревушках, пьют сакэ с местным населением и занимают почетные места на местных торжествах; они являются значительными источниками информации и советов для деревенских жителей, однако остаются людьми пришлыми. Строительная промышленность является еще одним важным инструментом контроля, однако сельская Япония наиболее эффективно ставится на службу Системе — и ЛДП в частности — посредством сельскохозяйственных кооперативов, фактически унаследованных с военных времен.
Централизованная Императорская Сельскохозяйственная Ассоциация разработала инфраструктуру для послевоенной системы нокё. Ее офисы, оборудование и работники, а также большинство выполняемых ими ролей были просто переняты якобы новыми организациями, образованных при поощрительном отношении американских оккупационных сил. Поскольку почти все японские фермеры зависят от ее услуг, послевоенная система также унаследовала и всю (или почти всю) ее организационную иерархию.
Правительственная система контроля за продуктами питания, результатом которой являются чрезвычайно высокие цены на японскую сельхозпродукцию, сложным образом связана с интересами нокё. Равным образом важны для нокё сельскохозяйственные протекционистские барьеры, являющиеся основным моментом разногласий с американским правительством. По этой причине японское «сверхзащищенное сельское хозяйство» и, косвенно, система нокё, с конца 70–х непрерывно подвергаются нападкам делового мира и бюрократов из Министерства внешней торговли, надеющихся отвести международную критику от себя. Тем не менее, эти противоборствующие стороны в пределах Системы не пошли дальше и не стали публично исследовать истинную проблему происходящего. Уже в 60–х японскими специалистами было отмечено, что нокё нельзя назвать представляющими интересы фермеров. Префектуральные федерации ведут себя, как субподрядчики центральных институтов нокё, а продвижение интересов организаций высшего уровня иногда вызывает значительные трения между ними и местными отделениями нокё. Объединенные интересы нокё и Министерства сельского хозяйства создают более серьезные препятствия для либерализации сельского хозяйства, нежели интересы фермеров.
Стремясь всей душой соответствовать своей роли «вспомогательного органа» Министерства сельского хозяйства, организации нокё нашли свой способ выживания. У самих фермеров довольно двойственное отношение к системе, с которой они принудительно связаны, в особенности в свете провала правительственных планов модернизации сельского хозяйства, в чем обвиняли нокё и их действия. Очень мало японских фермеров могут свести концы с концами исключительно крестьянским трудом. Более четырех пятых фермерских хозяйств получают посторонний доход от другой работы, — часто на малых фабриках, в компаниях перевозок на грузовиках или службах сервиса в близлежащих городках. В более 85% домашних хозяйств доходы от этой так называемой повременной работы больше, чем от занятий фермерством. Однако, поскольку Дзэнкоку Нокё Тюокай (известная как Дзэнтю), генеральный штаб конгломерации нокё ежегодно поднимает шум, когда чиновники рассматривают вопрос об искусственно высоких ценах на рис, и у японцев, и у иностранцев складывается впечатление, что японские фермеры весьма сильны и могут заставить правительство плясать под свою дудку. В действительности, реальной силой является комбинация нокё с Министерством сельского хозяйства. Ни одно другое министерство не обладает силой столь гарантированного воздействия для собственного прикрытия в отношениях с Министерством финансов. Его бюджетные предложения — священные коровы. Ни одно другое деловое предприятие не располагает такой свободой от регулирования, как те, которые направляет и координирует Дзэнтю.
Деньги, уплаченные правительством за почти весь урожай, прямиком приходят в Норин Тюкин (Центральный Банк сельского и лесного хозяйства), где «циркулирует по всем секциям организации нокё подобно крови, освежая каждый сегмент». Норин Тюкин переводит правительственные «рисовые» деньги через Синъё Нокё Рэнгокай (кредитная федерация нокё) на сберегательные счета индивидуальных хозяйств, способствовавших продаже. Автоматический трансферт означает, что стоимость для банковской организации нокё есть лишь часть от стоимости обычного коммерческого банка. Одни и те же деньги перетекают туда–сюда в пределах корпоративного семейства нокё в форме субсидий сельскому населению через кредитные линии и как плата за всевозможные услуги. Центральный банк нокё резервирует около половины сумм для внешних инвестиций. Когда общее собрание членов нокё начинает общенациональную кампанию, штабы могут автоматически удерживать взносы со всех сберегательных счетов. Это делает возможным обильное пропагандирование интересов нокё внутри страны и за рубежом, не говоря уже о ритуальной петиционной деятельности (направленной против Министерства финансов и ЛДП) такого масштаба, с каким не может тягаться ни одна другая группа.
Более десяти тысяч региональных отделений нокё в городах и деревнях по всей стране покупают фермерскую продукцию (не рис) и продают ее на рынках посредством торговых компаний нокё по более высоким ценам. Они же, в конечном счете, продают сельскому населению практически все необходимое для фермерства, и многое сверх того. В целом это представляет почти совершенную модель связанного рынка, поскольку сберегательные счета уже находятся в руках нокё. Дочерние организации также предоставляют услуги по здравоохранению и социальному обеспечению, кредиты, складирование, обучение и инструктирование. Одно из самых интересных предприятий — организация «взаимопомощи», выросшая до состояния крупнейшего страхового общества в мире.
Когда впервые разрабатывались соответствующие законы, американские оккупационные силы сперва настаивали на том, чтобы страховые активы нокё были помещены под присмотр Министерства финансов. Однако, сельскохозяйственные чиновники убедительно доказывали, что нокё не имеет в виду собственно систему страхования, но — систему, основанную на традиции среди японских крестьян помогать друг другу в тяжелые моменты. Финансисты и бюрократы из страховых корпораций и не подозревали, что к началу 80–х активы бизнеса «взаимопомощи», которым занимались нокё, достигнут 4,9 триллиона иен, суммы, значительно превышающей общие средства самой большой в мире компании по страхованию жизни Нихон Сэймэй, и в пять раз — средства крупнейшей в стране компании по страхованию имущества «Страхование пожаров на море». Каждая низовая организация нокё есть филиал страховой компании. Поскольку такие операции классифицированы, совместно с прочим централизованным бизнесом, как образец не–доходной организации, нокё позволено, в отличие от «коммерческих» компаний, продавать страховки как для людей, так и для собственности. В целом, пожалуй, ни один другой японский промышленный конгломерат не добивался такого выдающегося успеха.
Приходит время выборов, и продавцы страховок в нокё, покупатели апельсинов и снабженцы семенами превращаются в энергичных участников выборной кампании для местного кандидата от ЛДП, — по крайней мере, теоретически. Хотя подразделения нокё обретают дополнительную силу, поскольку предполагается, что они организуют непобедимую машину выборов, которая должна оставаться привязанной к ЛДП, в действительности их электоральная эффективность весьма варьируется от места к месту. В целом, зависимость ЛДП от фермерских голосов становится все меньше, однако в конце 80–х все еще существовало одиннадцать из сорока шести префектур, в которых более 30% домашних хозяйств классифицировались, как фермерские, и девятнадцать префектур с двадцатью процентами таких хозяйств. Когда Генеральное Соглашение по Тарифам и Торговле (ГАТТ) приказала в 1987 году Японии либерализировать импорт двенадцати позиций сельхозпродуктов, целых 359 из 445 членов парламента от ЛДП подписали декларацию с отказом соответствовать указаниям этого международного органа. Известны крайне редкие случаи, когда разгневанные организации нокё работали на кандидата от оппозиции. Однако, даже при том, что к нокё принадлежат фермеры с различными политическими убеждениями, в целом все согласны с тем, что у подобной организации нет иного выбора, кроме как держаться стороны ЛДП.
Такая ситуация все же оставляет возможность выбора среди кандидатов от ЛДП, соревнующихся друг с другом в многомандатных округах. Если региональный нокё вознамерится разборчиво подойти к выборам, он может явить собой труднопреодолимую силу в противостоянии намерениям штаба ЛДП, как это было продемонстрировано в префектуре Миядзаки. Возмущенная выбором кандидата, сделанным партийными чиновниками в Токио, организация нокё решила оказать поддержку альтернативному политику от ЛДП. На протяжении всей избирательной кампании от четырех до пяти тысяч работников от нокё и фермеров сопровождали его ежедневно. Собранию, на которое первый кандидат планировал собрать две тысячи голосующих, в тот же день было противопоставлено собрание, на которое пришло десять тысяч, привезенных на автобусах, нанятых нокё. Их группы агитировали во всех магазинчиках, а на финальной стадии подключились жены и дети подросткового возраста, так что количество участников кампании выросло до шестидесяти тысяч человек.
Нокё из префектуры Миядзаки, известный, как весьма активная машина для голосования, обычно выставляет около трех тысяч сотрудников для проведения кампании безвозмездно. Незадолго перед объявлением начала выборов организуются встречи районных групп. Профессионально ориентированные группы, такие, как свинозаводчики, или хозяева мандариновых плантаций, организованные под другим зонтиком нокё, также встречаются приблизительно в это время. Жесткий закон о выборах запрещает открытую агитацию, так что на подобных встречах представляется «доклад», где говорится, кого решил поддерживать нокё. Для обхождения другого юридического препона сам кандидат проводит «исследовательские встречи», на которых сообщает о своих инициативах в Токио. По мере приближения самих выборов, посредники из нокё наносят внеочередные визиты фермерам. Хотя хождение от двери к двери и уговаривание сделать определенный выбор строжайше запрещено даже во время официальной выборной кампании, найти предлог для косвенного упоминания об определенном кандидате весьма легко: новый вид страховки, публикация нокё и т. п. За время кампании каждый дом посещается по крайней мере дважды. Из офиса отделения нокё его членам поступают телефонные звонки с настоятельными просьбами прийти на собрание, которое, как они знают, представляет собой предвыборный митинг, для которого транспорт организует также нокё. Чувствуя себя обязанными местным чиновникам нокё, фермеры редко отказываются от посещения.
Для большей определенности в кампании деревенские отделения нокё действуют не как таковые, а как филиалы Федерации Фермеров Миядзаки. В отличие от нокё эта федерация политически ничем не ограничена, однако странным образом получается так, что глава одной организации одновременно возглавляет и другую, а чиновники той и другой сидят в одном месте.
Штат отделений нокё свободен рекомендовать любого по собственному выбору, но лишь до того момента, как организация решает — кого рекомендовать; после этого все их высказывания должны быть исключительно в пользу избранного кандидата. Работник, жалующийся на свое задание (на пример, если он лично является сторонником ЯСП), получит замечание от вышестоящего и рискует быть переведенным на низшую должность, если откажется следовать «неформальной» направляющей линии нокё.
Японская послевоенная экономическая система, какой мы ее знаем, была бы невозможна в том случае, если бы рабочему движению, настроенному антагонистически в отношении к целям индустриальных конгломератов, было позволено организовать трудящихся. Несмотря на широко распространенное убеждение, вероятность этого существовала. Гармонические отношения между менеджментом и рабочими, являющиеся самым узнаваемым аспектом современной Японии, не выскочили сами собой из–под земли. Не один профсоюз пришлось уничтожить, пока устанавливалась эта «гармония». Собственно, ни один другой важный элемент японского общества не подстраивали такими силовыми методами к Системе, как послевоенное рабочее движение.
В нейтрализации реальной угрозы в 50–х Система руководствовалась четверть вековым административным опытом копирования активности левых, идеологической жесткостью «левости», а также ранней сменой приоритетов американских оккупационных сил.
Первые японские профессиональные союзы были образованы на смене веков интеллектуалами, познакомившимися с европейской социалистической мыслью. Их существование было немедленно запрещено. Однако, это не предотвратило напряженнейших трудовых споров после Русско–Японской войны (1904–5) и значительных волнений среди рабочих в 20–х годах.
Картина того, как правительство плетет безжалостные заговоры совместно с крупным бизнесом в целях эксплуатации рабочих была бы не вполне верна. Действительно, «трудовые бюрократы» (оперирующие из Наймусё) выдвигали проекты законов, улучшавших условия труда, поскольку они были заинтересованы в минимизировании беспорядков, вызываемых эксплуатацией, а также в поддержании рабочей силы в здоровом состоянии. Они даже проявили себя (безуспешно) при обсуждении закона о профсоюзах. Создается впечатление, что их, до определенной степени, протекционистские действия в отношении рабочих были также направлены на ограничение власти дзайбацу.
Но даже при этом, единственной федерацией профсоюзов, которой разрешили существовать, была Содомэй, робко устранявшаяся от любого противостояния. Самое высокое количество членов профсоюзов в довоенное время составляло менее 8% от всей рабочей силы. Однако, даже это представлялось японским администраторам слишком плохим, в особенности, когда рабочее движение стал все сильнее воодушевлять марксизм. С начала 30–х и далее велась неослабевающая борьба с профсоюзами, как колыбелью «опасных мыслей», готовой погубить высокие цели, стоящие перед нацией. К тому времени стремление подавить всяческие выступления за интересы рабочих без сомнения велась с благословения государства.
Окончательное решение для установления полного административного контроля над рабочим движением в Японии было обнаружено в результате все возраставших нужд в промышленной продукции во время войны. В 20–е годы некоторые компании принялись создавать впечатление о себе, как о больших заместительных семьях для своих работников. Поняв преимущества этого подхода для социального контроля, Наймусё развернуло общенациональную кампания, главной идеей которой было «фирма–как–семья», что прекрасно соответствовало японским идеалам «семейного государства». Между 1938 и 1940 годами были учреждены «советы» рабочих и управляющих для широкого распространения энтузиазма в работе на войну. До некоторой степени они улучшили условия, закрепив те минимальные выгоды, которые получали рабочие.
К концу 1938 году местные полицейские отделения и компании организовали более девятнадцати тысяч таких советов — «патриотических промышленных ассоциаций», или Сангё Хококукай, — членами которых стало около трех миллионов человек. К концу 1940 года около двух третей промышленной рабочей силы входило в 60495 организаций с централизованным руководством. Всем предприятиям было приказано сотрудничать; те из них, кто делал это с неохотой, оказывался лицом к лицу с несгибаемыми бюрократами из Наймусё, которые имели право вызвать полицию (находившуюся в подчинении у того же министерства), дабы силой внедрить свою схему поведения. Отдельные профсоюзы были растворены в этой организации где–то к 1941 году, точно так же, как политические партии и молодежные организации влились в Ассоциацию Помощи Императорскому Правлению.
В ретроспективе успех движения Сангё Хококукай достоин быть упомянут, как одна из значительнейших вех в японской экономической истории. Принятое в целом культуралистическое объяснение рабочих отношений состоит в том, что профсоюзы предприятий являются результатом «естественной» японской склонности в самоидентифицированию с интересами вышестоящих. В этой интерпретации упущен тот факт, что японские послевоенные профессиональные союзы были образованы (и остаются таковыми по сей день), скорее, как предприятия, нежели чем как профсоюзы, в значительной степени оттого, что ассоциации военного времени «просто сбросили старую кожу и продолжали существовать и после конца войны». Под влиянием Сангё Хококукай понемногу проявлявшееся понимание того, что рабочим нельзя позволять переходить на другие предприятия, внезапно превратилось в приказ. И, хотя в послевоенное время многие обстоятельства отличались от довоенных, это понимание, укоренившееся за годы силой насаждавшихся привычек, осталось: работники должны быть лояльны к своей фирме, стараться изо всех сил ради увеличения выхода продукции и не менять работу на полпути.
Реорганизация труда с помощью Сангё Хококукай до значительной степени была инспирирована примером нацистской Германии и Италии при Муссолини. Собственно, непосредственным, прямым толчком этому движению явилось предложение, принятое Наймусё, являвшееся «чуть видоизмененной версией нацистской трудовой программы». Эти предвоенные европейские фашистские идеалы существуют и сегодня в японских отношениях между рабочими и руководителями, однако сразу же после войны Япония была свидетельницей быстрейшего в истории распространения тред-юнионизма с преобладавшей марксистской окраской. Благодаря поощрительному отношению оккупационных сил под руководством генерала Маккартура, за один год в профсоюзы вступило три миллиона рабочих, а десять лет спустя членство возросло до шести миллионов. Не все эти профсоюзы были замаскированными разновидностями патриотической ассоциации. Американцы освободили из тюрем коммунистов и социалистов левого крыла, так что в первые послевоенные годы Япония не имела недостатка в серьезных организаторах трудящихся масс. Через год после капитуляции в Японии был воссоздан умеренный довоенный Содомэй. Приблизительно в то же время коммунисты, игравшие первые роли в проводившихся тогда радикальных диспутах, организовали Самбэцу Кайги, насчитывавшую вдвое больше членов (1,6 миллиона человек).
С конца октября и до начала декабря 1945 года рабочие и служащие газеты «Ёмиури» захватили компанию, намереваясь управлять ею сами. Последовали новые жаркие споры. Они сопровождались 195–дневной забастовкой в компании «Тохо Филм» в 1948 году, 56–дневной забастовкой союзов «Тосиба», забастовками в энергетической отрасли в 1946 и 1952 годах, забастовкой почтовых рабочих в 1947 году, 63–дневной забастовкой шахтеров и сталелитейщиков в 1954 году. Количество рабочих часов, потерянных в ходе этих забастовок, было сравнимо с соответствующими в Европе и США. Самым знаменитым стало движение за всеобщую забастовку в феврале 1947 года. Опасаясь, что такая стачка может полностью выйти из–под контроля и обострить и без того мрачную экономическую ситуацию в стране, генерал Маккартур запретил ее, после чего эйфория рабочего движения испарилась.
Вскоре после этого новые законы уже запрещали сотрудникам правительственных организаций бастовать в любое время. Значительный поворот в отношениях к различным политически значимым вопросам показывал, что приоритеты Соединенных Штатов изменились, и это подало сигнал предвоенным бюрократам трудовой сферы (остававшихся в своих учреждениях) о возможности начать править в профсоюзном движении. «Красная Чистка» 1949 года, когда коммунисты и левые социалисты были удалены с официальных постов, вместе с возвращением чиновников довоенных и военных лет в ходе «обратной чистки» 1950 году, помогли создать необходимый климат и бюрократический персонал.
После революции в Китае и Корейской войны цели США изменились, перейдя от целенаправленной кампании за «демократизацию» Японии с помощью очищения от предвоенного и военного руководства к построению на Тихом океане бастиона против азиатского коммунизма. Таким образом, начальное послевоенное рабочее движение, руководимое коммунистами и сперва поощрявшееся оккупационными силами, в 50–х годах было намеренно разгромлено с согласия тех же Соединенных Штатов.
Некоторые компании нанимали гангстеров для подавления забастовок. Никкэйрэн, японская федерация организаций нанимателей, была основана бюрократами от бизнеса сперва на передовых линиях промышленных организаций в военное время с единственной целью: противостоять рабочему движению. Любимой тактикой компаний, имевших напряженные отношения с профсоюзами, было создать «спокойный» конкурирующий союз. За короткое время эта альтернативная организация в целом приобретала больше членов, чем активный профсоюз, поскольку работники очень скоро осознавали, что отказ сотрудничать закроет для них любые перспективы роста.
В больших корпорациях все еще можно найти остатки более радикальных профсоюзов. В целом, однако, менеджмент вполне удовлетворяет их выживаемость, так как они предоставляют прекрасное средство для отчаявшихся работников выпустить пар. Когда бы эти радикальные профсоюзы ни предпринимали свои действия — обычно они направлены на изменение размера полугодового бонуса — они уведомляют руководство, в какие часы и на каком этаже офисного здания предполагается проводить эти демонстрации. Со своими мегафонами и выкрикиваемыми хором лозунгами, в красных повязках на головах и с ритмично вздымаемыми сжатыми кулаками они выглядят достаточно пугающе; однако меня никогда не покидало ощущение упорядоченности непосредственно под бушующей на поверхностью бурей.
Радикальные коммунистические профсоюзы имеют отношение к некоторым зарубежным компаниям. Зарубежные банки и, в особенности, авиакомпании мучаются от их непримиримой тактики, что помогло сложиться у некоторых иностранных бизнесменов, работающих в Японии, преувеличенному мнению о силе рабочего движения. В одном хорошо известном случае радикальный союз на протяжении нескольких лет вел шумный и неприятный судебный процесс об увольнении временно нанятого в офис делегации Европейского Союза. Такие действия служат Системе по крайней мере в двух аспектах: у коммунистических активистов есть территория, которую они могут назвать своей и действовать там, не беспокоя крупный японский бизнес; зарубежным же компаниям и делегациям напоминают о том, что их деятельность в Японии требует готовности к подстраиванию.
Сущностным аспектом послевоенной профсоюзной системы является то, что большое количество низкооплачиваемых рабочих рук приходит из среды «временно наемных» работников, не входящих ни в какие союзы; зачастую они, в действительности, трудятся постоянно, но стоят на более низкой ступени экономической иерархии. Профсоюзы на предприятиях не допускают к себе рабочих, формально считающихся временными, даже при том, что те могут проработать на компанию много лет, по той причине, что они не входят в категорию пожизненно нанятых. По одному расчету, лишь около одной пятой от всех работников в Японии наняты пожизненного и имеют прочие привилегии, предположительно характеризующие японские трудовые отношения. В меньших компаниях, чье существование в качестве дешевых источником субподрядческой работы является решающим фактором для конкурентоспособности многих больших фирм, профсоюзы чрезвычайно редки, а общенациональные федерации не предпринимают никаких попыток создать их. Рабочие низшего класса получают значительно меньше членов профсоюзов, рискуют лишиться работы в периоды экономического спада, так что, конечно же, им бы не была лишней организованная защита. Однако, на этом уровне профсоюзы не приветствуются, а в руках управляющих находится достаточно средств, чтобы не допустить появления никаких более–менее значимых движений рядом с уже прикормленными федерациями. Система была бы значительно подорвана, если бы рабочие из субподрядного сектора получили эффективно работающую организацию.
В 20–х и 30–х годах наниматели поняли, что нетрудно заставить рабочих забыть об объединении с помощью угрозы увольнения. Преданные сотрудники награждались пожизненным наймом и зарплатами, основывавшимися на выслуге лет, причем такие программы зачастую реализовывались при поощрении со стороны правительства. В разоренной послевоенной Японии, где неизбежное стремлении к безопасности вновь стало основной мотивацией для нанимателей, эта практика умелого разрушения профсоюзов привела их к идее организации ими же взращенных корпоративных союзов. Одновременно многие из этих профсоюзов были обеспокоены тем, как бы их не отождествили с центральными трудовыми федерациями, что могло бы впутать их в идеологическое противостояние. Таким образом, администрация предприятий, опасавшаяся профсоюзного движения, которое могло распространиться по всей промышленности, имела постоянное превосходство в силах.
Степень охваченности профсоюзами неуклонно снижалась: с 55,8% в 1949 году до 28,2% в 1986 году За исключением моряков, учителей и групп работников общественной сферы, чьи общенациональные союзы было непросто прикормить, сегодня существуют лишь союзы компаний, поддерживаемые менеджментом, часто участвующие в кампаниях за увеличение производимой продукции за счет удобства рабочих. Руководители этих профсоюзов при компаниях обычно имеют тесные рабочие отношения с членами руководства, и сами зачастую входят в руководство на позднейшей стадии, продолжая требовать повиновения от тех, кто занимает их место в союзе. Поэтому между менеджментом и «организованными» трудящимися нет никаких конфликтов. Профсоюзы на предприятиях не делают практически ничего, за исключением защиты так называемых «прав» своих членов — работников с пожизненным наймом и проведения в высшей степени ритуализированных переговоров относительно увеличения заработных плат и размеров полугодичных бонусов, на которые установлены общенациональные стандарты.
Радикальная федерация коммунистических профсоюзов Самбэцу Кайги была распущена в 1950 году, и инициатива в рабочем движении перешла к Сохё, который до 1987 году оставался крупнейшим и самым значительным из основных японских трудовых организаций. Сохё опирался в основном на работников общественного сектора. Когда он был создан, то представлял собой весьма умеренную организацию и получил благословение американских оккупационных сил, после того, как дал понять, что в холодной войне не встанет на сторону коммунистов. Однако, очень скоро он стал отождествляться с «левыми» активистами и, действительно, помогал придавать соответствующий тон их риторике, что позднее включило в себя протест против договора о взаимной безопасности между США и Японией, а также против присутствия американских баз.
В 1954 году несколько бывших социалистических профсоюзов, относившихся ранее к умеренному Содомэй, откололись от Сохё и образовали Домэй. Эта организация, члены которой трудились в основном в частном секторе, поддерживала Социал–Демократическую Партию (СДП, отколовшуюся от СПЯ), которая последовательно помогала ЛДП при голосованиях в парламенте.
Когда радикальные выступления профсоюзов были подавлены, Сохё принялась инспирировать и проводить серию общенациональных акций, не представлявших ни для кого никакой угрозы. В 1956 году она изобрела сюнто, «весенние наступления». Каждую весну, вплоть до 1970 году весь персонал (ныне приватизированных) Японских Национальных Железных Дорог играл ведущую роль в общенациональных акциях протеста, а на поздних стадиях — полновесных забастовок. Изменение тактики и переход к всеобщим забастовкам произошел в соответствии с пожеланиями властей после того, как разгневанные пассажиры, попавшие во многочасовые ловушки из переполненных общественных электричек, устроили погромы на нескольких станциях. Сюнто же стало представлять собой ежегодный ритуал. Вместе с картами, на которых отмечается продвижение по островам «фронта цветущей вишни», газеты теперь стали печатать детальные расписания, указывающие, какие железнодорожные линии замрут на протяжении одной, или двух недель, пока продлится кампания, предупреждая, таким образом, преданных служащих о том, когда им следует приносить в офисы постельное белье. Слово сюнто даже добавили в список терминов, официально считающихся подходящими для японских поэм (регулярно сочиняемых сотнями тысяч любителей), как «сезонный индикатор».
Весенний ритуал Сохё вовсе не является для менеджмента нежелательным. Беспокойные служащие, даже если они и не участвовали в них, могли получать некоторое компенсаторное удовлетворение от таких массовых акций. Также, несмотря на преобладание ритуала, эти ежегодные действия были, по крайней мере, более наполнены содержанием, нежели забастовки в обеденный перерыв, организуемые профсоюзами компаний, поскольку помогли установить ежегодные стандарты повышения зарплаты в целом по всей стране.
Когда в 1981 году железнодорожные профсоюзы провели свои последние забастовки, которые можно было назвать этим словом, лидерство в сюнто уже было перехвачено профсоюзами металлургического сектора. С конца 70–х и далее стандарты увеличения зарплат решались на переговорах между Японским Советом Международной Федерации Металлургов и восемью крупнейшими компаниями главных отраслей металлургической промышленности: сталелитейной, кораблестроительной, машиностроительной и электротехнической. Работники этих отраслей, однако, выказывали немного решимости, так что сюнто в 80–х начинались и прекращались почти незамеченными. Рабочее движение, лишенное зубов и когтей еще в 50–-х годах, казалось, также потеряло свой голос.
На первый взгляд ситуация на японском рынке труда выглядит совсем неплохо. Первомайские парады — большое ежегодное событие, а редакционные статьи в газетах, где говорится о «требованиях» и «стратегии» рабочего движения создают впечатление его активности. За этим скрывается тот факт, что японские трудящиеся не участвуют в общенациональном принятии решений. Приручение профсоюзов предотвратило разрушение некоторых отраслей промышленности руками сильных профсоюзных боссов, однако оно также лишило его членов шанса участвовать в любом виде дискуссий относительно будущего курса экономики.
Это стало ясно еще раз весной 1986 года. Посреди настоятельных призывов от промышленности и бюрократов к большим потребительским тратам ради увеличения внутреннего спроса, а также несмотря на обещания Японии, данные ее торговым партнерам, предпринять постепенный переход от экспорта к внутренним тратам в виде основного стимула экономического роста, японские компании инвестировали за границу свои большие доходы, полученные в предыдущем году. Увеличение зарплаты, к тому же, было еще меньшим, чем весьма незначительные увеличения в предыдущие семь лет. Ни от одного официального представителя профсоюзов по этому поводу не поступило никаких комментариев.
В конце 80–х случались одноразовые организационные изменения, вызванные приватизацией Японской Телефонной и Телеграфной Компании (NТТ), а также приватизацией и регионализацией национальных железных дорог, персонал которых всегда составлял оплот Сохё. На протяжении пяти лет новый «зонтичный совет», Дзэммин Рокё, под руководством Домэй, аффинированного СДП и находящегося под покровительством крупных корпораций, работал над грандиозной схемой, призванной свести все профсоюзы в единую умеренную общенациональную организацию. В ноябре 1987 году это привело к провозглашению создания японской конфедерации профсоюзов частного сектора Дзэммин Рорэн, или сокращенно Рэнго, и объявлению о самороспуске Сохё в 1990 году.
Рэнго резко противопоставляет себя организациям, связанным с Японской Коммунистической Партией. На собрании Дзэндэнцу, одного из главных нервных узлов NТТ и самого крупного японского профсоюза предприятий, проведенном в феврале 1985 году, такие термины, как «класс», «реакция» и «фашизм» были вычеркнуты из употребления. В июне того же года Дзэндэнцу стал первым членом Сохё, призвавшим к его роспуску. Доминирование в Рэнго традиционно весьма умеренной группы Домэй более заметно, чем предполагали элементы, симпатизировавшие Сохё и расформированные более малые федерации. Многие профсоюзы общественного сектора смягчают свою ритуальную воинственность, дабы быть принятыми в новую федерацию.
Уже весной 1983 году группа левых профсоюзных лидеров, ученых и интеллектуалов создала противостоящую организацию для сохранения столь лелеемых концепций, как «классовая борьба», и маленькая федерация, состоящая в основном из самых левацких профсоюзов, ранее входивших в Сохё, вероятно, сохранится, чтобы напоминать стране о «продажности» своих бывших коллег «монополистическому капитализму» и «правым» вообще.
Организаторы Рэнго представили Японии грандиозную схему объединения социалистической СПЯ с СДП. Однако, возможность появления большей и более сильной оппозиционной партии, казалось, нимало не волновала руководителей. И ЛДП, и бюрократы, и бизнесмены аплодировали планам Рэнго и помогали их реализации. Не следует забывать, что СДП, маленькая политическая партия, поддерживаемая Домэй, за исключением присоединения к ритуальным и нерегулярным оппозиционным бойкотам, была практически неотличима от ЛДП в плане своей парламентской позиции.
Собственно, Рэнго очень хорошо подходил к идеологии ЛДП, желавшей расширить свое избирательное поле путем подключения рабочих профсоюзов. Он мог стать полезной петиционной группой, оказывающей помощь на выборах в обмен на посреднические услуги политиков из ЛДП.
Рэнго действительно отвечает целям менеджеров в гораздо большей степени, чем предыдущие общенациональные федерации. Его первый президент Татэяма Тосифуми, руководивший новаторским Дзэммин Рокё, является исполняющим директором Центра Японской продукции, — организации бюрократии и большого бизнеса, одной из целей которой долгое время было: обучать профсоюзы предприятий добродетели сотрудничества между управляющими и рабочими. Помимо этого Татэяма связан с различными группами советников из ЛДП–бюрократов–бизнесменов. Главной целью Рэнго, провозглашенной в момент его рождения, было не стремиться к постоянному увеличению заработной платы, но создавать более лучшие условия труда и повышение благосостояния его членов и их семей. Также было заявлено, что эта организация не приветствует забастовки. Ожидается, что большинство рабочих со сравнительно низкой зарплатой в малом и среднем субподрядческом секторе, останется вне сферы его внимания.
Такое дальнейшее «одомашнивание» федерализованных профсоюзов на национальном уровне сопровождалось дальнейшим «одомашниванием» многих профсоюзов на предприятиях. Сохранившиеся красные флаги и красные головные повязки (которые носили во время забастовок в обеденные перерывы) сменились флагами других цветов, в особенности — зеленым, символизирующим «природу». Там, где многие профсоюзы предприятий во время переговоров делали упор на деньгах, теперь их программы все больше призывают к самореализации и семейному счастью.
Утвердившаяся оппозиция хорошо служит Системе. Эта институционализировавшаяся, импотентная оппозиция вобрала в себя оппозицию потенциально реальную. Мы уже коротко упоминали Сохё, ассоциирующемся с Социалистической Партией Японии, однако главным примером является сама СПЯ. Крупнейшая японская оппозиционная партия прекратила представлять собой реальную альтернативу ЛДП в середине 50–х, и ее роль политического противовеса в парламенте неуклонно снижалась. Ее члены уже давно предпочитают проводить время, ссорясь по поводу марксистской доктрины, частично из–за серьезной электоральной зависимости от более догматического сегмента Сохё.
Японский марксизм, в основном — теоретический, представляет собой удобную и безопасную нишу, из которой можно критиковать status quo без необходимости приводить практику в соответствие с теорией. Интеллектуалы, определяющие приоритеты СПЯ, лишены конкретного знания того, какую именно жизнь ведет «народ», от чьего имени они, предположительно, должны сражаться с несправедливостями, совершаемыми «монополистическим капитализмом». Отношения японского правительства с Соединенными Штатами вызывают у японских социалистов большую тревогу, чем домашние оскорбления, в ответственности за которые правительство можно было бы обвинить. Их искаженное видение политической реальности проявлялось в длительном признании Великого и Мудрого Руководителя Ким Ир Сена, как единственного представителя Кореи, и в их бесконечных дебатах о том, «признавать», или «не признавать» реальность существования Южной Кореи.
Большое и сильное левое крыло СПЯ придерживается идеологической чистоты, как самоцели, не давая этим всей партии осознать собственные возможности. В конце 50–х ее все более радикализировавшийся курс стал причиной того, что самая значительная фракция правого крыла откололась и в 1960 году образовала СДП. Левое крыло продолжало мешать попыткам структуральной реформы и идеологического смягчения в 70–х, отторгая другие значительные фигуры правого толка. В сравнительно недавнее время, в 1986 году, принятие Дои Такако на себя функций руководителя (первая женщина, вставшая во главе политической партии в Японии) привнесло несколько запоздалую струю прагматизма, необходимого как никогда после кончины Сохё — традиционной основы мощи партии.
Разумеется, в официальных правилах нет ничего, что могло бы помешать реальной оппозиции стать достаточно сильной, чтобы взять контроль над правительством; некоторые даже говорили, что, если бы СПЯ занимало менее доктринально идеологизированную позицию и предлагала реальные политические шаги, то могла бы стать истинно оппозиционной партией. Некоторая часть правды в этом есть, однако вопрос — отчего СПЯ стала столь безответственно непрактичной и непривлекательной, что не явила электорату достойную альтернативу ЛДП, остается без ответа. А ответ совершенно прост: сговор промышленников–бюрократов, стоявший за слиянием «консерваторов» в ЛДП, и симбиозные отношения правящей партии с правящей элитой из служивших бюрократами до войны и в военное время, дал понять реалистам из японских левых, что существует очень мало шансов (если вообще существует), что каким–либо альтернативным политическим силам вообще позволят набрать силу.
Существует широко наблюдаемый феномен: когда партии далеко устранены от возможности участия в работе правительства, их руководство имеет тенденцию ко все большему сползанию к радикальным методам. В их политических маневрах «экспрессивные» подходы все более замещают «инструментальные». СПЯ в этом смысле являет просто пример из учебника.
Уже в 1960 году один из ведущих японских историков сделал вывод, что ЛДП и СПЯ не следует рассматривать в качестве конфронтационных субстанций, но, скорее, как спортсменов, играющих различные матчи на отдельных полях. Поэтому ни одна сторона не может проиграть другой, и функция СПЯ состоит не в соперничестве, но в абсорбировании негативных элементов, естественным образом притягиваемых к ней. Небольшие группы по интересам, которые по тем или иным причинам не примиряются с Системой, имеют, таким образом, возможность присоединиться к левой мини–Системе, дающей им — нет, не субсидии, но — известность и моральную поддержку. Хорошим недавним примером является группа корейцев, отказавшихся предоставить отпечатки своих пальцев при регистрации иностранных граждан, вместе с симпатизирующими им японскими активистами и отказчиками сдавать отпечатки среди других национальностей.
Лишь в одном особом случае СПЯ вместе с коммунистами помогает устранить то, что иначе может стать постоянным источником неприятностей: проблему общин «бывших отверженных». Эвфемистически называемые буракумин («людьми из селений»), члены этих общин хоть и являются физически неотличимыми от японцев не–буракумин, но представляют собой потомков смеси ритуально «нечистых» людей (мясников, кожевников, могильщиков) и бродяг из низших слоев. В прошлом исключение их из членов общества было столь полным, что на картах даже не указывались их поселения. С модернизацией Японии были выработаны специальные постановления, объявлявшие их особыми общинами с особыми целями — и, соответственно, привилегиями. Однако, дискриминацию законодательно не запретишь, и, поскольку буракумин лишились монополии на выделенные им сферы деятельности, их экономические лишения лишь усугубились. Сегодня многие из них пытаются избавиться от своей «отмеченности», уезжая жить в другие места, однако списки мест проживаний буракумин и службы частных детективов регулярно используются нанимателями и различными семьями, дабы выяснить — не происходит ли соискатель должности, жених или невеста из бывшей общины отверженных.
Эти общины сконцентрированы в основном в районе Кансай, вокруг Осака, Киото и Кобэ, а также на о–ве Сикоку. Во многих других частях страны люди даже не знают о существовании такого меньшинства, равно как и степени дискриминации, которой те подвергаются. Этот предмет очень трудно обсуждать, даже с хорошо информированным японцем.
Совместно с СПЯ, Лига Освобождения Бураку (ЛОБ) нашла свой modus vivendi с Системой. ЛОБ выработала способ самоутверждения, состоящий в «отказе» от общения с людьми и организациями, которые, по ее мнению, виновны в дискриминации. Обычно за этим следуют раскаяния и извинения, однако они не имеют большого значения. ЛОБ не использует легальные каналы для борьбы с дискриминацией, что приветствовалось бы бюрократами, поощряющими ритуализированный протест. Начальство предпочитает церемониальную самокритику (равно как и субсидирование определенных сфер и предоставление грантов) развитию норм, которые сделали бы необходимой политику интеграции, — ведь это лишило бы Систему значительной доли умиротворенности и спокойствия, сузив сферу, из которой приходит большинство дешевой рабочей силы. Всего буракумин около трех миллионов, а их общесемейный доход, даже при том, что половина замужних женщин среди них ходят на работу, составляет от половины до двух третей среднего дохода по стране. Большинство из этих работников занято тяжелым физическим трудом и получает травмы спины и плеч в шесть раз чаще, чем это бывает в среднем по стране. На ножах с ЛОБ находятся буракумин, связанные с КПЯ, которая предпочитает использовать суды и яростно критикует все увеличивающуюся зависимость ЛОБ от подачек правительства. Однако, КПЯ рассматривает бывших отверженных в узких идеологических терминах, как угнетенных тем же самым образом, что и прочие японские жертвы «монополистического капитализма». Ни одна из сторон, соревнующихся за популярность у буракумин, не проявляет серьезного интереса к достижению их реального раскрепощения.
Остаются некоторые немногочисленные элементы, активно сопротивляющиеся Системе, которые непреклонны и ею не усваиваются. Студенческое движение, которое даже на пике активности отмечалось ритуалистичностью своей оппозиции, выродилось в 70–е годы почти до исчезновения, однако перед этим оно породило такие в высшей степени радикальные группы, как «Красная Армия», Тюкаку–ха и Какумару–ха, остающиеся на слуху в основном из–за своей террористической деятельности за рубежом и убийств лидеров друг друга из чувства мести.
Новые радикальные группы, появившиеся в середине 80–х, вызвали большое волнение у властей (и значительное усиление специальных полицейских подразделений), когда им удалось безнаказанно запустить несколько примитивных самодельных ракет, ни одна из которых не достигла цели. До сего дня аэропорт Нарита остается серьезно охраняемым объектом с опускающимися оградами, электронными датчиками и большим полицейским контингентом. Все это демонстрирует, что японское общество не свободно от глубоких политических конфликтов. Однако, помимо радикальной периферии — а в 80–е она была, действительно, весьма маргинальной, Системе удалось устранить практически всю истинную политическую оппозицию.
Что бы произошло с группами по интересам, если бы они сражались с Системой, а не соединились бы с ней? Это — не гипотетический вопрос, поскольку одна из основных японских групп действительно воспротивилась попыткам себя нейтрализовать: Японский Союз Учителей, известный как Никкёсо. Его опыт показывает, что намерение правителей поставить оппозиционные группы под свой контроль нельзя недооценивать.
После поражения Японии в 1945 году большинство японцев согласилось с тем, что война принесла им великие страдания и поэтому была ошибкой. Однако, учителя не могли так же легко, как большинство их сограждан, стряхнуть с себя всю прочую ответственность за эту ошибку, отнеся ее на счет безликих «милитаристов». Уже с последних десятилетий девятнадцатого века они представляли собой основной гражданский канал распространения националистической идеологии, а в 30–х власти полагались на них в пропаганде верований и отношений, направленных на то, чтобы молодые японцы захотели пожертвовать своими жизнями для расширения японской империи. Даже когда учителя знали, что их просят распространять ложь, их единственным выбором было: соглашаться или оказаться выброшенными на улицу. Многие чувствовали за собой вину. Даже сегодня главным лозунгом их союза, повторяемым на каждом съезде и в каждом интервью, является: «Никогда больше не посылать наших учеников на поле боя!».
Никкёсо образовался в 1947 году, когда слились группы коммунистов и социалистов, образовав смешанное умеренно–радикальное марксистское руководство, сохранявшееся до 80–х годов. Частично по причине Красной Чистки, умеренные марксисты постепенно набирали силу и к началу 60–х стали доминировать в федерации. Министерство образования является их заклятым врагом.
Отношения между Никкёсо и этим министерством просто не могли не стать проблематичными. Идеологически они не могут расходиться более, чем уже расходятся. Левый Никкёсо неколебимо противится всему, что может предположить ностальгию по довоенным дням. Министерство образования, ряды которого образовались во время войны и остались практически нетронутыми, когда в 1950–1 ггоду в него вернулись «очищенные» чиновники вместе с официальными лицами из Наймусё, никогда не прекращало верить в необходимость «правильного мышления» в школах, «морального образования», которое насаждало бы такое мышление, и в формального почитания неизменных довоенных символов — флага и гимна. Поскольку министерство определяет содержание школьных учебников, ему постепенно удалось снизить начальный уровень однозначного отрицания старого национализма; оно стимулировало эвфемистическое отношение и частичную рационализацию японского империалистического прошлого.
С самого начала учителя с подозрением относились к планам послевоенного Министерства образования. Дзэнкё, в котором преобладали коммунисты и который позже стал частью Никкёсо, предупреждал на образовательном съезде 1 декабря 1945 году, что связанные с правительством профсоюзы организуются для того, чтобы позволить Министерству образования уйти от ответственности за его действия в военные годы и для подавления движения свободных союзов. И, обратным образом, главным идеологическим свидетельством против Никкёсо в глазах Министерства образования и его союзников среди политиков стало то, что он объявил себя представителем «трудящихся сферы образования». В довоенные дни это был многозначительный термин, имплицитно отрицавший конфуцианский взгляд, эксплуатировавшийся ультра–националистами, на обучение, как на «божественную миссию». Сверх того, левый уклон — это последнее, чего бы хотели чиновники видеть в японском образовании. Следует подчеркнуть, что оппозиция Никкёсо со стороны бюрократии и ЛДП никогда не возникала по вопросу качества образования. В ЛДП улучшения в образовании и отчисления в него из бюджета сами по себе не имели приоритета, тогда как «программы, направленные на ослабление … Никкёсо, активно приветствуются». Принятый в 1950 году закон, в котором содержатся положения, направленные на подрыв организационной основы Никкёсо, ознаменовал практически полный разрыв связей между учителями и правительством, начав войну, которая еще идет полным ходом.
Вплоть до середины 80–х годов настойчивость в высшей степени идеологизированного союза учителей перед лицом частых попыток Министерства образования подчинить его была весьма впечатляющей. В марте 1954 году Никкёсо провел многочисленные школьные бойкотирования и выступления, протестуя против законодательного запрета организаций, которые подстрекают учителей к участию в политической деятельности. Закон был принят в ходе рукопашного боя в парламенте между депутатами от ЛДП и СПЯ. Через два года правительство выдвинуло регулирующие положения, по которым местные школьные советы назначались, а не избирались. Действующий и бывший президенты Токийского университета заявили свои протесты закону, «противоречащему тому, что мы провозглашали после войны». 18 мая полмиллиона учителей вышли из своих классов. 1 июня социалисты — депутаты парламента дрались с депутатами от ЛДП в здании законодательного органа, а на следующий день закон был принят, и пятьсот полицейских охраняли кабинеты Нижней Палаты.
Во время американской оккупации министры образования были не–политическими, не–бюрократическими фигурами чисто академического толка. Однако, почти немедленно после ухода американцев Министерство образования было укомплектовано бывшими бюрократами–тяжеловесами, дабы они помогали справляться с вызовом, брошенным Никкёсо. В 1953 году министром образования был назначен Одати Сигэо, являвшийся мэром Сингапура во время ее печально знаменитой оккупации японцами. Он был выходцем из Наймусё, единственного бюрократического органа, расформированного оккупационными властями за его репрессивную деятельность до и во время войны. С собой он привел некоторых «вычищенных» чиновников и нескольких коллег из Наймусё. Определенное количество официальных лиц Министерства образования ушли в отставку в тот период в качестве протеста против все возраставшего политического воздействия на их департамент.
Другой бывший чиновник расформированного Наймусё, Надао Хирокити был министром образования беспрецедентное число раз — четыре срока при четырех премьер–министрах с 1957 года. Среди министерских чиновников он заработал необычную репутацию жесткого, волевого руководителя и стал самым опасным врагом Никкёсо, так как получил задание умерить «чрезмерности» оккупационной политики в сфере образования. Закон о более строгом контроле над школьными учебниками был для парламента неприемлем, так как слишком уж напоминал довоенную цензуру, однако он осуществил такой контроль на практике благодаря тому, что Министерство образования ввело свою версию «административного управления».
Самые крупные столкновения, приведшие в некоторых местах к кровопролитию, произошли между 1957 и 1959 годах в ходе акций протеста против введенной правительством системы степени эффективности для градации учителей, которая могла стать орудием против членов Никкёсо в руках школьных директоров. В анкетах, которые должны были заполняться для определения уровня, задавались нечеткие и двусмысленные вопросы, а принятые критерии оценки представлялись в высшей степени спорными. Мировая Конфедерация Организаций Учительских Профессий, собравшаяся в Вашингтоне в 1959 году, приняла резолюцию, в которой система уровней объявлялась вредоносной как для образования, так и для самих учителей, и послала телеграмму протеста в адрес японского правительства.
Эта стычка с Министерством образования стоила Никкёсо исключения около 80000 учителей, включая 15.000 директоров. Более 200 преподавателей были арестованы, более 400 выгнаны с работы, или временно отстранены от нее, более 1000 понижены в должности, более 3000 получили выговор, а у более 52000 понизили зарплату. Начало финансовых проблем в Никкёсо, которые в середине 80–х помогли заинтересованным группам в ЛДП и в Министерстве образования вбить клин в эту организацию, датируются этим периодом.
Идеологическая диспозиция Никкёсо легко позволила Системе объявить его стоящим на нереалистических позициях, подрывающих национальную гармонию. Действительно, помимо того, что он противился возврату «морального образования», Никкёсо также сражался бок о бок с левыми за их цели: оппозиция так называемым японским Силам Самообороны, Договору безопасности с Соединенными Штатами и американским базам в Японии. Однако, иностранные ученые, изучавшие предмет, практически единогласно делали один и тот же вывод, что мотивация поддержки Никкёсо среди большинства его членов лежала не в сфере марксистской идеологии, но в стремлении к независимому образованию. Действительно, иногда эту организацию называют тантёдзуру, белым журавлем с красной головой. Именно активисты в рядах Никкёсо обычно считаются лучшими преподавателями, «самыми энергичными, желающими улучшить образовательную систему, глядящими вперед».
Выиграло ли бы японское образование от наличия профсоюза учителей, руководство которого рассматривало бы себя прежде всего, как преподавателей, а не общественных активистов, ввязавшихся в яростную схватку, — вопрос дискуссионный. Ясно, однако, что, если бы они были просто преподавателями, то не смогли бы столь непреклонно противостоять возврату надзора японских администраторов над проведением в жизнь моральных инструкций. Это становится совершенно очевидным при взгляде на другие оппозиционные группы, которые, попав в «объятья», потеряли способность быть реальной оппозицией.
Война ЛДП и Министерства образования с одной стороны и Никкёсо с другой воспрепятствовала большинству попыток провести крайне необходимые образовательные реформы. Она продолжает тлеть, причем силы Системы постепенно завоевывают все большую территорию, так как силы японских левых в целом становятся все слабее. Сложившаяся к 1987 году ситуация, когда глава Никкёсо и часть его членов завязали дружеские связи с центральными фигурами в группах Системы, связанных с образованием, предполагает постепенную потерю решимости перед лицом неослабевающего давления.
Никкёсо также является любимой целью новых групп правых, атакующих его шумовыми волнами из своих «звуковых грузовичков». Уже с того момента, как правые смогли объявить членов штаба Никкёсо «заложниками», вход в здание серьезно охраняется. Дважды в день «звуковые грузовички» правых на протяжении десяти–пятнадцати минут объезжают здание, «поливая» его волнами высоких децибел. Регулярно происходили физические столкновения, когда правые старались воспрепятствовать Никкёсо провести его ежегодные съезды. В сентябре 1968 году 270 правых групп мобилизовали 2620 своих членов для запугивания участников этого съезда, для проведения которого стало чрезвычайно трудно найти место: многие муниципалитеты отозвали свои разрешения на использование общественных помещений на том основании, что хаос, который может возникнуть в результате действий правых, потревожит жизнь обычных людей. Полиция отказалась защищать Никкёсо от этих подрывных действий правых.
Почему одни учителя продолжают противостоять Системе?
Возможное объяснение состоит в необычности происхождения, разделявшегося, по крайней мере, до недавнего времени, всеми лидерами Никкёсо. Никто из них не заканчивал ни Токийского университета, ни какого–либо иного элитного заведения, производящего управленцев, поэтому они были навсегда отделены от мира принимающих решения. И, в то же время, они являлись интеллектуалами, ощущавшими особую ответственность перед обществом. Они преподавали в начальных школах в деревнях и небольших городках во время Депрессии. Они воспитывались в школах подготовки учителей, известных своей жесткой идеологической дисциплиной, а дальше их заставили участвовать в распространении националистической мифологии, в которую они не верили. Все эти обстоятельства способствовали особо глубокой рефлексии относительно значения их работы и образованию твердой интеллектуальной позиции в последующей жизни.
Есть, вероятно, еще одна связанная с этим причина. В начале данной главы мы говорили о том, что религия нередко представляет собой источник альтернативной власти, противостоя и ограничивая власть правителей каждого данного периода. Руководство Никкёсо, преданно следуя псевдорелигии марксизма, нашли себе подобный источник. Некоторые из первых организаторов этого движения из–за своих убеждений провели в тюрьмах годы. Не является случайным совпадением также и то, что Никкёсо предоставлял идеологическое и интеллектуальное руководство для Сохё, поскольку демонстрировал редкую для Японии способность манипулировать универсальными идеями, как орудиями обретения средства воздействия на установившийся порядок.
Марксизм был и, до определенной степени, остается мощной силой в японских образовательных кругах. Многие из тех самых профессоров, которые преподавали для членов правящей элиты, являются приверженцами набора анти–капиталистических теорий, столь же негибких, сколько и нереалистичных. У Системы не было иного выбора, кроме как терпеть их существование, и мы уже видели значение предохранительного клапана для подобного символического радикализма. Лишь когда интеллектуальный радикализм решается на конкретные действия, Система приходит в движение, чтобы предотвратить распространение заразы. Опыты Никкёсо от столкновения с физическими нападками правых групп и атак со стороны ЛДП и Министерства образования не являются отдельными проявлениями нетерпимости. Полиция, общественные обвинители и судьи систематически дискриминируют отдельных лиц и группы, чья деятельность инспирируется левой идеологией. Система не переносит идеологического многообразия, являющего угрозу ее существованию.
Все это, в сущности, предполагает, что может прийти время пересмотра некоторых допущений, сделанных после 1960 года относительно японских левых и японского радикализма, поскольку многие из тех, кто собирался вокруг левых лозунгов, в глубине сердца являлись либералами. Трагедия в том, что, будучи пленниками жесткой групповой марксистской идеологии, они потеряли своих естественных союзников — американцев, тех самых союзников, которые дали им наличествующие ныне послевоенные свободы и возможности. Долгое время название «Никкёсо» вызывало образ идеологической непреклонности, однако в этом контексте его можно увидеть и по–другому. Вместе с некоторыми прочими небольшими группами граждан, имевшими свои интересы и желавшими их защищать, но не намеренными помогать дальнейшему обогащению Системы, он не имел доступа к принятию базисных управленческих решений. Без своей твердой идеологической решимости японские левые группы не смогли бы долго противостоять агрессивности Системы. В этом смысле они равным образом получали пользу от своих доктрин и являлись их жертвами.
Американские оккупационные власти предвидели это, — по крайней мере, до некоторой степени. Один из чиновников, которого никак нельзя было упрекнуть в неверии в мудрость генерала Маккартура, вспоминал, что «высшее руководство [оккупационных сил] не только высоко оценивали руководство и организационные способности [коммунистического лидера] Носака [Сандзо], но частным образом высказывали убежденность в том, что его сторонники станут наиболее последовательно и эффективно отстаивать новую демократическую систему».
Несмотря на нетерпимость к инфицированным левой идеологией, Система не является Большим Братом. Собственно, столько внимания оказывается всем видам недовольств, столько терпения выказывается преградам выставляемым перед чиновниками и кругами ЛДП, стремящимися провести некие политические изменения, что некоторые серьезные наблюдатели делают вывод: японская политическая система, сколь бы она ни отличалась от западной традиции парламентаризма, в конечном счете является плюралистической. Однако, хотя такой взгляд и понятен, как защита от взглядов, инспирируемых марксизмом, — твердо укоренившихся среди японских интеллектуалов, — на правящую элиту, «стоящую на службе у монополистического капитализма», существует весомая причина не согласиться с этим. Распространить идею плюрализма на политическую реальность Японии значит лишить ее исходного значения.
Политический плюрализм не просто означает, как иногда считается, существование многих групп и правительственных институтов, ограничивающих пространство друг друга; в этом случае, Япония бы являлась безусловной моделью плюрализма уже с начала двадцатого века. Плюрализм при принятии решений в общенациональном масштабе подразумевает способность значительных групп населения помогать выбирать, посредством своих представителей, долгосрочные национальные цели. Японцы не имеют голоса в выборе долгосрочной цели — безграничной промышленной экспансии за счет других жизненных преимуществ. Вероятнее всего, большинство японцев сперва отнеслось к этому с энтузиазмом (с тем же энтузиазмом, с каким они вначале встретили расширение Японской империи), однако «ВНП–изм» перестал быть вдохновляющим где–то в середине 70–х. Отсутствие плюрализма в истинном смысле можно узреть в отсутствии политических партий, политическое воображение которых могло бы выработать новые, более обещающие приоритеты, равно как и в отсутствии возможности у японцев с воображением создать их. То, что подавляющее большинство японцев не заинтересовано в подобной политической конкуренции, поскольку никогда ее не знали, не делает Систему плюралистической демократией.
По тем же причинам является обманчивым и термин «консервативная коалиция». Коалиция предполагает уровень политического выбора, отсутствующий у компонентов Системы.
В конце 70–х и в 80–х годов некоторые специалисты сделали вывод, что Японию вполне можно считать «корпоративным государством». Корпоративная теория рассматривает ключевые организации на вершине профессиональных и любительских иерархий, как соревнующиеся за влияние в процессе делания политики. Безусловно, это верно для политического регулирования в Японии, иными словами — в отношении принятия административных решений. Однако, здесь отсутствуют более важные инициативы, приводящие к политическим переменам, инициативы, противостоящие существующей политике. Голландия, Швеция и Австрия считаются хорошими примерами государств, чьи действия можно классифицировать с помощью корпоративной теории. Политическая же система этих стран настолько отличается от японской — в таких важнейших моментах, как выбор, предоставляемый гражданам, и способы выйти из положения, если граждане сочтут решения администрации неверными — что называть Японию корпоративным государством означает практически обессмысливать корпоративную теорию.
Сущностная характеристика японской Системы, пропускаемая как плюралистической, так и корпоративной теориями (двумя самыми популярными взглядами в современной политической науке) состоит, в конечном счете, в отсутствии политических инструментов для глобальных перемен в японской политике. Японская политическая система должна впечатлять нас тем, что она не пытается совершить в сферах, где действие представляется крайне необходимым, и когда в других государствах правительственная координация была бы воспринята, как само собой разумеющееся.