Объятий Системы, поистине, избежать невозможно; они простираются и до организаций, прежде всего: рабочего движения, части сферы образования и прессы, которые в иных, не–диктаторских обществах, зачастую существуют в состоянии большего, или меньшего напряжения, если не открытой вражды, с силами установившегося социально–политического порядка. Мы уже рассматривали «вышколенные» японские профсоюзы. Школы и газеты не менее важны для выживания Системы. Чрезвычайно широкий размах ее объятий еще более подчеркивается тем, что в эту сферу включено образование и то, что в других странах в принципе считается совершенно маргинальным: криминальный элемент.
Может показаться извращением сводить вместе школьников, журналистов и гангстеров. Однако, японские школы, газеты и организованная преступность имеют то общее, что все они в высшей степени политизированы и являются слугами Системы. Система слишком не приемлет истинную оппозицию, чтобы оставить в покое хоть один важный социальный институт. Образования, становящиеся иногда достаточно сильными, чтобы испугать основные группы администраторов, будут инкорпорированы как второстепенные компоненты и займут место на низшем уровне политической иерархии. Примеры тому: пресса и, как это ни забавно, криминальные синдикаты. Относительно слабые институты могут быть полностью подчинены основным целями Системы, как это случилось с японскими школами.
По иронии судьбы — что, впрочем, вряд ли удивительно — профсоюз учителей Никкёсо, самый воинственный анти–Системный институт, обязан своим существованием тому самому образованию, которое питает Систему непосредственным образом и придает единство его несопоставимым и соперничающим компонентам.
Никкёсо воспрепятствовал введению форм идеологического образования, которые служили бы Системе в более явном виде. Несмотря на то, что из–за этого значительная часть влиятельного сегмента управленческого класса считает японское образование до прискорбного ущербным, присущая ему, тем не менее, идеология вполне благоприятна для Системы, хотя и редко признается таковой. Более важно, однако, почти полная подчиненность образования выстроенной иерархии предполагаемых достоинств. Школы работают, как механизм сортировки и агенты по найму для занятия должностей в различных перекрывающих друг друга иерархиях. Эта функция, доминирующая во всех лучших японских учебных заведениях, подчеркивается вплоть до исключения всего прочего и в ущерб интеллектуальному развитию национальной молодежи.
На взгляд из–за рубежа, японская образовательная система имеет репутацию одной из лучших — если не самой лучшей — в мире. Эта репутация основывается на высоких (часто — наивысших) баллах, которые японские школьники получают на международных математических олимпиадах, и на предполагаемой связи этого с японскими экономическими успехами. Ее поддерживают отзывы специалистов, впечатленных дисциплиной в японских школах, упорством матерей и способностью учеников поглощать массу фактологии.
То, что японские ученики хорошо успевают в письменных международных тестах, неудивительно. Прохождение таких тестов — именно то, чему учат их с начальной до высшей школы. Однако, если бы в этих тестах оценивали, скажем, способность делать выводы, абстрагироваться от фактов, сводить абстракции, организовать свои мысли в эссе, выразить себя на чужом языке, или просто задавать вопросы, то они бы показали, в чем ущербна система японского образования.
Цель японских школ вряд ли может отстоять еще дальше от исходного смысла слова «образование»: выработать и развить силы ума, а не просто вложить фактическую информацию. Японская образовательная система не просто далека от того, чтобы оттачивать способности постигать причинность вещей у своих подопечных, она враждебна такой цели. Спонтанное реагирование, так же как и спонтанное поведение, систематически подавляется практически во всех школах; оригинальность в них не допускается. Учеников не учат думать логически, или задавать правильные вопросы (собственно — задавать вопросы вообще). Вместо этого ударение делается на механическом запоминании. Японские выпускники, которые «хорошо успевали», носят в головах массу фактов; соединить эти факты и преобразовать их во вразумительную картину мира, они могут только сами. Первостепенная цель японской системы образования была суммирована ответственным лицом из этой сферы, как «формирование поколений дисциплинированных работников для техно–добродетельной системы, требующей в высшей степени социализированных индивидуумов, способных надежно функционировать в жестком, иерархическом и хорошо настроенном организационном окружении».
Решая, кто закончит на каком уровне, в каком сегменте, какой иерархии в пределах Системы, японское образование исполняет функцию, которую можно найти в большинстве, если не во всех прочих странах; однако эта функция им отправляется гораздо жестче, чем где бы то ни было на Западе и, возможно, также и в коммунистическом мире. Оно вырабатывает элиты, которые, будучи распылены по Системе, придают ей спаянность, в чем–то так же, как это делает сеть английских публичных школ и университетов, выпускники которых обращаются друг к другу словом «старина», однако в гораздо более увеличенной и расширенной степени.
Отбор начинается на очень ранней стадии, но, чтобы докопаться до причин этого, нам следует зайти с другого конца, где университеты ежегодно поставляют крупным корпорациям и бюрократии группы своих выпускников.
Высшее образование в Японии представляет собой иерархию, на вершине которой стоит Тодай (Токийский университет) и, прежде всего, его юридический факультет. Выпускники Тодай обладают высочайшими шансами на поступление в Министерство финансов — лучший трамплин для восхождения к посту премьер–министра, или делания иной карьеры в рамках ЛДП. Он также снабжает бизнес–конгломераты большинством из числа их высших управляющих. Киотосский и остальные бывшие императорские университеты, стоящие почти на том же уровне, что и Тодай, производят меньшую часть элиты. Нелегко передать достаточно точно — насколько почитается марка Тодай. В течение века его юридический факультет «посвятил в сан» почти всех высших японских руководителей; диплом этого заведения практически является пропуском в правящий класс.
Французские студенты могут счесть этот феномен узнаваемым и указать на роль своих grandes écoles. Однако, вариативность среди последних значительно большая, к тому же имеет большое значение — какой предмет изучал там студент и насколько упорно.
Ступенькой ниже в иерархии, но, тем не менее, в качестве весьма почитаемых и трудных для поступления, расположились Васэда и Кэйо, два частных токийских университета. Васэда приобрел свою репутацию от выпускников, ставших политиками и журналистами, а Кэйо всегда открывал путь к высоким постам в мире бизнеса. Еще ниже стоят такие университеты среднего ранга, как Тюо, Мэйдзи, София (управляемый иезуитами) и Риккё. Далее располагается множество небольших провинциальных и частных университетов и колледжей, младших женских колледжей и специализированных институтов с такими предметами, как искусство и музыка, причем последние образуют свою небольшую иерархию.
Качество университетского образования никогда не являлось критерием для достижения высот в японском административном аппарате. Как только в последних десятилетиях девятнадцатого века стало ясно, что принятие политических решений становится привилегией класса, в который попадают прежде всего через экзамены, а не наследственным порядком, или по какому–то иному признаку, не требующему особых заслуг, споры сконцентрировались не на качестве, и даже не на содержании того, что преподавалось, но на том, какие и кем принимаемые экзамены явят собой фильтр для отбора. То, что учат сегодня студенты из курса права в Тодай, позволяющего им взойти на вершины административных иерархий, совершенно не впечатляет в сравнении с тем, что должны знать студенты, заканчивающие многие европейские и лучшие американские университеты.
Качество преподавания в самых незначительных школах необязательно хуже, чем в элитных. Средние и высшие университеты не потеряют свою марку и репутацию несмотря на то, насколько они могут прийти в упадок. Дело в том, что, хотя бюрократия и крупные компании устраивают вступительные экзамены, теоретически открытые для всех, в действительности они производят набор в соответствии с системой квот, принимая более–менее фиксированные порции выпускников каждого из различных университетов. Образовательная иерархия соответствует экономическо–бюрократической. Фирма средней руки не станет и мечтать, чтобы принять на работу выпускника Тодай; по этому же принципу тот, кто закончил, скажем, Тюо, редко взбирается на высшие уровни бизнеса и никогда не попадет в правительство.
Японцы прекрасно знают, какие заведения посещали люди, с которыми они имеют дело. Одного моего знакомого не–японца его девушка однажды попросила не встречаться с ней несколько месяцев, так как велось расследование всей подноготной ее сестры, которая должны была выйти замуж, а ее предполагаемый жених закончил Тодай. На пути подобной удачи не могло стоять ничего, включая отношения одного из членов ее семьи с иностранцем.
То, чем занимаются студенты четыре года до выпуска, не принимается в расчет, разве что они учатся на медицинском, инженерном или физическом отделениях, что в большинстве случаев приводит к карьере вне бизнес–бюрократического «элитарного курса». Право, экономика и коммерция — с почти исключительным ударением на том, что сказали авторы работ по административным аспектам этих областей — наилучшие предметы, дающие возможность вступить на высшие уровни Системы. За четыре года преподавания в Университете Васэда я обнаружил, что студентам, занимающимся на высших политических и экономических отделениях есть мало чем заняться. Они читают немногие, зачастую невнятные книги по своему предмету, из которых чаще всего мало что запоминают. Меня проинструктировали, что, до тех пор, пока студенты регулярно посещают занятия, им следует ставить нормальные проходные оценки.
Выпуск происходит практически автоматически. Студенты, способные продемонстрировать, что занимались упорнее прочих, имеют лучшие шансы попасть в бюрократию и в высшие коммерческие фирмы. Однако те выпускники, что провели четыре года в безделье, всегда могут трудоустроиться на более высоком уровне, чем более способные выпускники с дипломами менее громких заведений. Для большинства студентов университет означает чистое расслабление, короткий период беззаботности в жизни перед тем, как вступить в регламентированный мир деловых организаций.
Многие японцы считают, что «отдых», получаемый студентами «лучших» университетов, вполне заслужен, так как поступление в них — процесс, требующий немалых нервных затрат. Хотя деньги и родительские связи иногда и играют свою роль, в особенности при поступлении в медицинские и стоматологические заведения, в подавляющем большинстве случаев амбициозным молодым людям приходятся стараться превзойти десять, двадцать, или более соперников на вступительных экзаменах. Наименее сложный путь к достижению этой цели — поступление в высшую школу с репутацией выпуска богатого урожая удачливых соискателей. Фактически, японские высшие школы ранжированы по этому критерию. Три из 5453 высших школ в стране выпускают около десяти процентов удачливых абитуриентов Токийского университета.
Это означает, что в высших школах, считающихся выше среднего уровня — а оценка школ в таких терминах является почти общенациональным способом проведения времени — ученики большинство времени проводят в подготовке к экзаменам. Лучшие школы имеют лучшее представление о том, какие вопросы будут на экзаменах (исключительно письменных). А, поскольку профессора, составляющие экзаменационные листы, часто имеют весьма спорные взгляды на то, что есть правильный ответ, целью этих школ является не столько преподавание предмета, сколько научение чтению мыслей этих профессоров.
Если, на пример, взять обучение английскому языку, то здесь ученики высших школ учатся сдавать экзамены, состоящий из вопросов с различными вариантами ответов, сведенных воедино профессорами, которые сами не вполне комфортно ощущают себя при встрече с реальным языком. В тестах часто содержатся двусмысленности, или прямые грамматические ошибки. После десяти лет изучения английского, который вместе с математикой и японским языком является одним из трех основным экзаменационных предметов для всех университетов, студенты, за редким исключением, неспособны общаться на этом языке.
Математика и физика больше подходят для письменных экзаменов, — соответственно, больше внимания в школах уделяется прохождению математических тестов. В случае с историей, или общественными науками, экзамены представляются, как выразился один эксперт, «не более, чем гигантским состязанием в ерунде, составленном учеными, вместо того, чтобы представлять собой популярные капризы культуры».
Критическая важность вступительных экзаменов вызвала к жизни прибыльную вторичную индустрию в форме специальных школ, предлагающих частное репетиторство после обычных школьных часов. Называемые дзюку, они также ранжируются на основе того, как много их выпускников сдало определенные экзамены. Многие абитуриенты, не сдавшие тексты в университеты с высокой репутацией, делают новую попытку, иногда три или четыре года подряд. В промежутках они посещают дзюку, где рассматриваются экзамены прошлых лет, или репетиторские школы (ёбико), возникшие как раз для подобной категории «не сдавших». Обучение в подобных школах в высшей степени эзотерическое: рассматриваются опубликованные вопросы прошлых экзаменов, разбираются и комментируются, почти так же, как классический ученый занимался бы вновь открытым древнекитайским манускриптом. Некоторые профессиональные репетиторы вырабатывают для своих клиентов даже теории вероятностей, подобно «теоретикам», торгующим «систематическими подходами» к азартным играм в Лас–Вегасе.
Для того, чтобы быть принятым в высшую школу с хорошей репутацией, почти абсолютно необходимо посещать до этого хорошую среднюю школу. Большинство учеников, чьи родители решили рискнуть и сделать высокую ставку на должность в Системе, готовятся к вступительным экзаменам в две, три, или даже четыре различных школы. Попаданию в одну из самых многообещающих средних школ помогает окончание правильной начальной школы. Так, репутация последних, в свою очередь, зависит от того, сколько ее выпускников попало в привилегированные средние и высшие школы. На рынке есть книги со специальными тренировочными упражнениями для детей, готовящихся к вступительным экзаменам в элементарные школы. Однако, часто отбор начинается еще раньше.
Относительно гладкий переход от начальной школы к университету гарантируется определенными дорогими частными образованиями, состоящими из университетов со своими собственными «приданными» высшими, средними и начальными школами, а иногда даже с детскими садами. При попадании на такой конвейер с испытаниями на каждом уровне, экзамены становятся в значительной степени формальностью. Подобная система получила название «эскалатор», и самый лучший способ попасть на такой эскалатор — посещать детский сад, ведущий к школам высшего уровня. Вследствие этого появились знаменитые и чрезвычайно дорогие детские сады, имеющие свои собственные вступительные экзамены. Кэйо, Гакусюин, Сэйдзё Гакуэн и Аояма Гакуин — лишь некоторые из хорошо известных частных университетов на вершине эскалаторов, начинающихся на уровне детских садов. По словам одного очевидца, экзамены в детском саду в основном проверяют способность распознавать литеры японской азбуки, умение выстраивать кубики и тому подобное. В самый критический момент одного из обычных тестов, на котором присутствовал мой знакомый, только что начавшему ходить ребенку дали конфету в обертке; все взгляды сошлись на нем в ожидании — сложит ли он аккуратно обертку, или бросит ее на пол.
Но даже это еще не самое начало. Некоторые матери организуют частное репетиторство для своих трехлетних детей с тем, чтобы у них было больше шансов пройти экзамены в детский сад. Поступление в один из известных детских садов в Токио обычно требует занятий в дзюку для младенцев. Известны случаи, когда родители переезжали в Токио лишь затем, чтобы устроить своих детей в «правильный» детский сад. Один родильный дом даже давал объявление, что роды могут быть включены в пакетное соглашение, гарантирующее новорожденному последующее устройство в желаемый детский сад.
Девочки, цель которых — занять должность в бюрократической системе, должны состязаться с мальчиками. Однако, для большинства девочек с амбициозными родителями существует параллельная иерархия частных женских колледжей, место в которых очень важно не только для матерей, желающих сделать своим дочерям «хорошую партию», но так же для вербовщиков компаний, ищущих невест высокого класса для своих сотрудников. Также существует лестница для голубых воротничков, поставляющая высококачественных промышленных рабочих для производительных областей.
Образовательная система — один из самых критикуемых элементов Системы. Бывший замминистра Министерства международной торговли и промышленности (MITI) утверждает, что «наша нынешняя образовательная система способна всего лишь на то, чтобы производить подчиняющихся роботов». Один из самых разносторонних японских эссеистов считает, что она «производит тренированных морских котиков». Публика в целом привычно порицает сикэн дзигоку, букв. «экзаменационный ад» и тот социальный стереотип, который он произвел: кёику мама, «образовательная мама», лишающая своих детей нормального детства, проталкивая их по образовательной лестнице. Кёику мама движимы сильнейшей мотивацией. До значительной степени именно мать считается ответственной за рост своего ребенка, чьи успехи и неудачи на экзаменах оказывают значительное влияние на ее статус среди соседей. Семья чувствует, что вложила очень много в юного ученого, и иногда ведет себя так, как будто в предэкзаменационный период на кону стоит вся жизнь. Провал на экзамене может быть катастрофичным в психологическом смысле, причем не только для абитуриента. Зачастую сверхчеловеческие усилия, приложение которых требуется от ребенка, и напряженность, царящая во всей семье в связи со сикэн дзигоку, приводит к драмам в жизни японского среднего класса.
Желающие продемонстрировать свои серьезные намерения дети должны отказаться от своих увлечений, занятий спортом и круга общения, полностью посвятив себя приближающемуся экзамену, до которого обычно бывает еще два года. Подготовка включает зубрежку до поздней ночи после школы и часов, потраченных в дзюку. В одной из дзюку занятия для двенадцатилетних ведутся с 21:00 в субботу до 06:00 в воскресенье. Некоторых детей заставляют проходить тренировку на физическую выносливость, напоминающую армейскую подготовку. Совершенно обычное дело, когда четырнадцатилетние дети все еще сидят за книжками в час ночи. То, что после пары часов зубрежки они практически ничего не воспринимают, ничего не значит; они демонстрируют миру серьезность своих намерений и наличие требуемой выносливости.
Подобная селекционная система может функционировать лишь до тех пор, покуда с ней мирятся сами дети, а их дисциплинированное поведение невозможно понять без учета их отношений с матерями. При типично японском воспитании идеи должного поведения прививаются ребенку не столько в соответствии с универсальной схемой положения вещей в мире, сколько путем манипулирования детскими эмоциями. Он, или она учатся распознавать хорошее и плохое поведение прежде всего в зависимости от отношения их матерей. В результате этого кёику мама способна возбудить в своем ребенке острейшее чувство вины, которым она пользуется, как шпорами.
Истории о самоубийствах в связи с экзаменационными переживаниями, или провалами получают широкую огласку и создают впечатление, что сикэн дзигоку — основная причина смертности среди детей школьного возраста. Это не так, однако отклонения в личностном развитии и трудности в отношениях между родителями и детьми, без сомнений, усиливаются хронической «экзаменационной возбужденностью».
Даже при том, что практически каждый японец согласится, что экзаменационная система жестока и должна быть отменена, большинство понимает, что ничто и никогда не сможет быть сделано ради изменения подобного метода отбора. В целом он прекрасно подходит для Системы. Даже если масса фактов, забитая в их головы, в основном бесполезна, даже если (как в случае с английским языком) у студентов возникают плохие привычки, которые трудно переучивать, люди, избранные для достижения вершины будут очень настойчивыми и натренируют великолепную память. Официальная сфера и мир бизнеса ценят упорство, преданность делу и память гораздо выше изобретательности.
Эти наблюдения не новы. Один из первых иностранных преподавателей в Японии, американский миссионер Уильям Гриффис писал о японских учителях в 1874 году, что их «основным долгом является набить и заполнить умы … учеников. Расширять, или разрабатывать ментальные силы мальчиков, увеличивать их кругозор, означает именно то, чему должен препятствовать учитель».
Школьная система воспитывает высокую степень слаженности семейной основы среди членов правящего класса. Хотя лестница к успеху теоретически достижима для каждого, бедные семьи не могут позволить себе дорогих частных школ и редко обеспечивают среду, необходимую для подготовки к вхождению в известные правительственные организации. Прошедшие тщательную предварительную сортировку «члены» японских корпораций поддерживают связи с бывшими соучениками, которые могут представлять ценность для компании посредством своих позиций в других частях Системы. Важность не–договорных и вне–официальных связей в японской корпоративной и бюрократической жизни дает возможность этой прекрасно сотканной сети функционировать, как нервная система. Она позволяет важной информации достигать нужных сегментов, разбросанных по всей Системе, буквально в течение нескольких минут. Она позволяет смягчать трения между системными компонентами. В пределах деловых конгломератов общение скрепляется неформальными группами, участники которых часто заканчивали те же школы, в которые ходили их вышестоящие начальники.
Образовательная система, настроенная исключительно на производство специалистов в прохождении тестов с несколькими вариантами ответов, не производит оригинальных мыслителей. Более того, поскольку интеллектуальное любопытство может угрожать традиции, его активно подавляют, делая японскую учебную среду крайне негостеприимной для творческой мысли. Некоторые сегменты делового мира и бюрократии в последние годы стали выказывать обеспокоенность относительно в целом общепризнанного низкого творческого уровня в Японии. Когда живший в Соединенных Штатах японец в 1987 году получил Нобелевскую премию по медицине, во многих комментариях прессы указывалось, что он никогда бы не смог стать лауреатом без стимулирующих десятилетий учебы и лабораторных работ за рубежом. Ученые в японских университетах связаны чрезвычайно жесткой академической иерархией, удерживающей талантливых исследователей на второстепенных позициях, а также чрезмерным регулированием со стороны бюрократов от образования.
На протяжении трех послевоенных десятилетий проблема творчества никого не беспокоила, поскольку многие базисные изобретения были общедоступны, а технологии стоили недорого. Однако, по мере того, как японская промышленность стала достигать областей, где никто не находится впереди, а иностранные патенты стало доставать гораздо труднее, чем в прошлом, необходимость в японских изобретателях увеличилась. Эта озабоченность выразилась в ежегодных отчетах, которые MITI посвящает проблеме творчества, равно как и в так называемом проекте компьютеров пятого поколения, участников которого, необычно молодых исследователей, поощряют к тому, чтобы они вели себя как более раскрепощенные западники, в надежде, что за этим возникнет и творчество.
Летом 1985 году ad hoc совет по образовательной реформе, образованный тогдашним премьер–министром Накасонэ и состоявший из академиков, интеллектуалов и бизнесменов, выпустил предварительный отчет, который воспринимался исключительно как упрек всей образовательной системе. Совет описал продукцию японского образования, как стереотипы без ясной индивидуальности, неспособные верно мыслить и формировать собственные суждения. В нем также говорилось о барьерах для творчества. Коротко говоря, в нем было суммировано все недовольство, озвучивавшееся либеральной интеллигенцией на протяжении многих лет. Однако, в предложенных средствах исцеления отчет явил отпечаток взглядов менее либерально мысливших членов комитета — представителей Министерства образования и лоббистов образовательной реформы в ЛДП. (Это привело к тому, что независимый Женский Совет по Образованию издал свой собственный отчет, обвинявший клуб Накасонэ в игнорировании действительных чаяний родителей.) В дальнейших отчетах, опубликованных в 1986 и 1987 годах, Совет отступил еще дальше, выказывая признаки увиливания от необходимости производить индивидуально мыслящих людей.
Экономические воротилы могут жаловаться на проблему творчества, однако они должны взять на себя весомую часть ответственности за стиль современного школьного обучения. В начале 60–х представители деловых федераций предложили меры для частичной перестройки национального образования, дабы превратить школы в «места, где обучается дисциплинированная, высококвалифицированная рабочая сила» в интересах оптимального экономического развития. Два года спустя образовательный комитет из Никкэйрэн (Федерации организаций нанимателей) выступил с более специфическими предложениями относительно роли средних школ. За этим и другие крупные деловые объединения представили свои соображения, и все предложения были сведены в отчет, подготовленный центральным образовательным комитетом правительства. Трансформированные в конкретные планы подкомитетами, эти предложения отразились в постепенных изменениях учебных сеток, проведенных Министерством образования в 1970 году.
В результате этих изменений по прикидкам учителей была собрана статистика, согласно которой 30% школьников начальной школы, 50% — средней и 70% высшей были не в состоянии угнаться за учебным процессом. В правительственных школах подстраиваться к медленно обучающимся невозможно — а их посещает примерно девять из десяти учеников, — поскольку весь учебный план, а также и скорость усвоения предметов предписывается Министерством образования.
В качестве части того же плана, предложенного деловым миром, руководители сферы образования принялись разделять учеников на пять групп в соответствии с их успеваемостью, чтобы установить, в какие школы высшего уровня они могут быть «направлены». Давление на учеников еще более усилилось в середине 80–х с введением системы хэнсати, когда ученики проходят регулярные промежуточные тесты, иногда ежемесячно, для определения их шансов на занятие определенного уровня, позволяющего сдавать экзамены в избранные школы.
Почти все ученики проходят экзамены и становятся выпускниками, поскольку в Японии это обычно происходит автоматически. Однако, большинство из тех, у кого отсутствует выдающаяся память, почитаемая образовательной системой, ко времени исполнения им двенадцати лет полностью осознают, что остаток своей жизни им придется провести на средних, или низших ступеньках социальной лестницы. Никкёсо, профсоюз учителей, считает, что чувство безнадежности, вызываемое этим обстоятельством, усиливает неуправляемость и количество правонарушений среди учеников средних и высших школ. Что еще более усложняет проблему поддержания порядка, это ненормально большое количество учеников в классе — по 40–50 человек, — что делает практически невозможным личный контакт с учителем. С другой стороны, новая система рангов дала учителям массу возможностей косвенного контроля над учениками.
В первой половине 80–х годов японской публике постоянно напоминали о недостатках образовательной системы в связи со школьной преступностью. В 1983 году несколько месяцев газеты были полны историй о нападениях учеников на учителей. Мстительные подростки устраивали некоторым засады после выпускного вечера. Другим бросали в лицо коробки со школьным завтраком или ножницы. Истории, доходившие до ушей полиции и прессы, весьма вероятно представляли собой лишь верхушку айсберга, поскольку японские школы чрезвычайно дорожат своей репутацией, и почти все происшествия хранятся в тайне. Затем, в 1985 году на поверхность вышла гораздо более серьезная проблема в форме идзимэ, — травли и организованного преследования, широко распространенного в японских школах. Национальное Полицейское Управление и Министерство юстиции издали об этом отчеты, за чем последовал и документ из Министерства образования, которое впервые за все свое существование решило проверить состояние с преступностью в 40000 начальных и средних школах. Общенациональная конференция Никкёсо выяснила, что около половины его членов считают телесные наказания иногда требуемыми для поддержание порядка. Группа юристов обнаружила, что в большинстве из 985 школ, которые они обследовали, учителя били, или наносили отдельные удары ученикам практически ежедневно. Эту форму «дисциплинарных мер» сочли тесно связанной с идзимэ.
Задавая тон, «Асахи симбун» выпустила редакционную статью с примерами. Учитель средней школы пришел в дом к девочке, которую поймал за курением, и предложил ей совершить харакири кухонным ножом, а затем пнул ее в голову, когда она легла на пол, моля о прощении. Газета делала вывод, что, поскольку расследования выявили гораздо больше инцидентов, чем сообщалось в прессе, телесные наказания в школах могут считаться ежедневным делом. Проводившие расследования официальные лица выяснили, что учителя часто возглавляли групповые наказания тех, кого считали неудачниками, а также часто давали согласие на остракизм тех из учеников, кто нарушал неписанные законы. Хотя конформизм в японском обществе весьма приветствуется, обозреватели в прессе сделали заключение, что идзимэ, как средство его достижения, терпеть нельзя. Либерально настроенные члены вышеупомянутого комитета по образовательным реформам зашли довольно далеко. В беседах с представителями СМИ они высказывали предположения, что проблема отражает непорядок в японском обществе в целом, проявляя этим осознание редко признаваемого факта: мягкие (а иногда и не очень) формы устрашения помогают соблюдать иерархию власти в обществе. Собственно, подстрекающий к травле учитель — почти парадигма того, как работает Система.
Проблема притеснений и травли снабдила прессу сенсационным материалом и возможностями для негодующих редакторских статей, однако ее значение выходит далеко за эти рамки. Это момент символический, с глубокими моральными подтекстами, находящийся между двумя лагерями, борющимися за контроль над методами адаптирования новых поколений японцев к Системе.
До некоторой степени даже эта проблема служит целям дисциплинарного Министерства образования и группы связанных с образовательной сферой политиков от ЛДП: и те, и другие желают создать определенное настроение в общественном мнении, благоприятствующее возврату довоенной практики. Им противостоят учителя–активисты и группы заинтересованных интеллектуалов и родителей. Администраторы уверены, что главной проблемой образовательной системы является отсутствие верного «морального» наставничества с тех пор, как американские оккупационные силы отменили учебу на националистической основе. Официальное мнение, озвученное бывшим премьер–министром Накасонэ, видит источник проблемы в отдельных семьях и общем отсутствии дисциплины.
Японская федерация ассоциаций адвокатов, Нитибэнрэн, сделала заключение, что реальная опасность, напротив, лежит в излишней дисциплине. Увеличение количества происшествий в публичных средних и высших школах, причину которых Никкёсо визит в неспособности учеников своевременно усваивать материал, а также недавно введенная система рангов вызвало во многих школах еще большее ужесточение правил. Школьные регулирования значительно усилились с конца 70–х и во многих случаях ограничения доходят до абсурда. Федерация юристов составила отчет, вывод которого: нарушение человеческих прав детей широко распространено. В большинстве обследованных школ до мельчайших подробностей расписано, как ученики должны сидеть, стоять и ходить, до какой высоты и под каким углом они должны поднимать руку. Зачастую также определен маршрут, которым они ходят из дома в школу. В некоторых школах правила запрещают одноклассникам разговаривать друг с другом на улице. Иногда расписан порядок, согласно которому следует обедать в школе. Школьные правила распространяются даже на дом и на время каникул: в целом запрещено выходить на улицу после 18:00; предписывается, во сколько ученики должны просыпаться, даже по воскресеньям. Читать можно лишь специально отобранные книги. Школа, а не родители, решает — какие телепередачи можно смотреть. Некоторые школы требуют испрашивания у них разрешения на поездки с семьей во время каникул.
То, что все ученики в таких спартанских школах должны носить школьную униформу, само собой разумеется, однако и прически у всех должны быть одинаковыми. Девочкам с естественно кудрявыми волосами, или с такими, цвет которых не глубоко черный, советуют в начале школьного года принести записку от матери с подтверждением этого, поскольку суровое наказание ждет ученицу, осмелившуюся завить, или покрасить волосы.
Ясно, что многие из этих ограничений были выработаны по принципу «чем больше правил, тем меньше проблем с дисциплиной». По крайней мере отчасти, но это было просчетом. Юристы и Никкёсо видят прямую связь между бессмысленными ограничениями и преступлениями учеников против учителей и друг против друга. Усиление дисциплины с апеллированием к общественной необходимости получать «продуктивных» членов отбрасывает всех к периоду Мэйдзи, когда так же реагировали на либеральные идеи о праве на общее и гуманное обучение.
Новая ретрогрессивная тенденция представляется неостановимой, поскольку силы Никкёсо иссякают. Юристы регистрируют крайности, но ничем не вооружены, чтобы с ними бороться. В японской прессе раздаются одинокие тревожные предупреждения, но в целом она заняла соглашательскую позицию и почти не занимается исследованиями и анализом. Те же самые редакторы, которые, на первый взгляд, не согласны с подходами бюрократов от образования, тут же одобряют официальное приписывание беспорядков отсутствию дисциплины дома. Их отношение к праву администраторов определять образовательные приоритеты и образцы дисциплины в лучшем случае двойственны, — именно это и характеризует японскую прессу.
Японская пресса более независима, чем образовательная система, и на первый взгляд кажется, что она занимает противостоящую Системе позицию. Однако, ее почти неизменное «критическое» отношение весьма искусственно. В действительности газеты никогда не бросали Системе реального вызова. Иногда они могут со страстностью накинуться на какой–то ее элемент, но редко бывают последовательны более пары недель. Ярость же их часто оказывается на руку одной из конкурирующих сторон. Но, что более важно, они не делают ни малейшей попытки проанализировать Систему, предоставить критический объем данных, позволивший бы читателям задавать вопросы о сущностной природе Системы и о направлении, в котором она их влечет.
В этом смысле современные журналисты представляются менее храбрыми, чем их предшественники, работавшие в 1920–х годах. Революционные изменения 1868 года принесли с собой идею прессы, оказывающей поддержку национальным лидерам. Многие ранние журналисты являлись самураями, обойденными при раздаче правительственных назначений. В 1870–х эти «пионеры» вели оживленные споры о новых обязанностях олигархии и об относительной желательности наличия у Японии ряда выборов направления политического развития; подобная дискуссия тогда была возможна, поскольку, «хотя концепции журналистской свободы еще и не созрели, не возникло еще и строгих методов контроля за прессой со стороны правительства». Концепции и методы развивались одновременно, и к середине десятилетия газеты нанимали «тюремных редакторов», готовых отсидеть срок в соответствии с Указом о прессе 1875 года.
В заключительных десятилетиях девятнадцатого века власть придержащим уже не нужно было прикладывать много сил для получения от газет согласия на сотрудничество. Журналисты играли важную роль в распространении нового мифа о божественности императора и националистической идеологии «семейственной страны». В первых трех десятилетиях двадцатого века контроль над прессой осуществлялся в основном через самоцензуру, поощрявшуюся непоследовательностью и капризностью цензуры официальной. Зачастую не было понятно — что может быть запрещено, поскольку официальные инструкции переполняли неясности, абстракции и двусмысленности.
Многие важные события — рисовые бунты, нападения на этнических корейцев сразу после Великого землетрясения в Канто 1923 года — освещались слабо, или не освещались вообще. Упоминания о состоянии и развитии коммунистической партии являлись строгим табу. Но даже помимо таких, очевидно политизированных предметов, в целом неприятные факты игнорировались либо из «патриотизма», или как результат давления сверху. Законы и специальные кодексы являлись лишь незначительными средствами этого давления; любимым методом правительственных чиновников было личное предупреждение, которое нигде не регистрировалось. До сих пор это остается предпочитаемым методом японской бюрократии в целом: неуловимый контроль, за который никто не отвечает.
С 1920 года и далее свобода прессы непрерывно урезалась. Однако, в отличие от общего мнения современных японских интеллектуалов, это было не столько результатом растущего «милитаризма», сколько комбинацией бюрократического контроля и самоконтроля СМИ.
Самоцензура продолжает оставаться заметной особенностью японской прессы. Газеты, агентства и телевещательные компании получают новости от правительства и бизнеса через клубы кися (репортеров), возникшие в военные годы, когда цензура была официальной. Клубы кися представляют собой институционализированный симбиоз журналистов и организаций Системы, деятельность которых они освещают. Они помогают журналистам, так что тем нет нужды беспокоиться, что они могут пропустить серьезное событие; они также предоставляют власть имущим основные способы координации самоцензуры СМИ. Существует около четырехсот клубов кися, приданные каждому министерству и правительственному агентству, Банку Японии, ЛДП, полиции, промышленным ассоциациям, — короче, всему и всем, кто помогает Японии вертеться вокруг своей оси. В них входят около двенадцати тысяч журналистов, представляющих более 160 средств массовой информации. Получить подлинную информацию от значительных организаций без посредства клубов кися трудно, а зачастую просто невозможно. Формальные пресс–конференции в Японии театральны до курьезности.
Каждый день за премьер–министром следует несколько человек от основных газет, не отходя ни на шаг и фиксируя каждое его слово. Когда премьером был Накасонэ, членам клуба кися запрещалось следовать за ним лишь во время еженедельных медитаций в дзэнском храме. Любимый журналистский прием — поздно вечером являться ко входу в дом какого–либо политика. Долгие часы ожидания могут быть вознаграждены приглашением войти внутрь и поговорить с облаченным в пижаму тяжеловесом от ЛДП в семейной обстановке. Внутренний круг наиболее лояльных репортеров, которым позволено неформальное общение с политиками, никогда не станет рисковать своим статусом, публикуя свои открытия и откровения собеседника; обе стороны понимают, что большинство сведений, полученных таким путем, никогда не пойдут в печать. Члены клубов кися могут также получать подарки от лица, действия которого они освещают.
Большинство японских журналистов проводят весь день со своими коллегами по клубу кися и в целом практически не контактируют с информантами вне данной среды. Их клуб принимает коллективные решения относительно того, что его члены могут публиковать, а что не могут, а иногда даже о тоне их репортажей. Такие правила могут быть строгими. По рассказу одного моего японского коллеги, репортер одной из основных газет был исключен из клуба кися на шесть месяцев за то, что его газета напечатала статью, которую было решено не публиковать. Тот факт, что ответственным за это был его коллега из другого отдела, получивший информацию по другому каналу, не был сочтен смягчающим обстоятельством. Клубы кися — организации с ограниченным доступом; многие из них закрыты для иностранных журналистов, несмотря на более чем десятилетние переговоры и просьбы нескольких сменявшихся председателей Ассоциации иностранной прессы в Японии.
Вряд ли стоит специально указывать на то, что система клубов кися создает весьма теплые отношения между газетами и теми людьми, чью деятельность и цели они призваны тщательно исследовать. Для индивидуальных журналистов не существует практически ни малейшего стимула расследовать что–либо своими силами, а также ни намека на вознаграждение за то, что они могли бы представить свою историю в манере, противоречащей представлениям его коллег. Но, как правило, когда разражается политический или промышленный скандал, который освещается всей прессой, на читателей обрушивается лавина достоверной информации, поскольку многим журналисты все это время были прекрасно известны все детали. По наблюдениям одного из ветеранов среди иностранных журналистов,
Хотя редакторы и журналисты рутинно подчеркивают «право народа знать», а иногда церемониально возглашают, что правительство пытается лишить публику такого права, они зачастую сами помогают держать в секрете детали того, как администраторы в действительности управляют Японией. Большинство журналистов, специализирующихся в какой–либо отрасли, прекрасно осведомлены о том, сколь далека практика от официальной «реальности». Поразительно, однако, до какой же степени они смешивают две эти категории в тех сферах, которые лично не освещают. Мало кому открыта реальность Системы, в основе своей функционирующей не в согласии с правилами и договоренностями парламентской демократии. Те же, кто осведомлен, зачастую определяют это затертым клише «монополистический капитализм».
Результат самоиндуцированного редакторского невежества может быть довольно–таки жутковатым. Газеты, к примеру, могут причитать по поводу парламентского бойкота партиями меньшинства на том основании, что он мешает избранным японским представителям дискутировать важнейшие события, происходящие в мире, — жизнерадостно игнорируя тот факт, что в парламенте никогда не дебатируются моменты международной политики, даже те, что прямо воздействуют на национальные интересы. Относительно случая о крупной растрате редакторская статья «Ёмиури симбун» заявляла, что держателям акций и профсоюзу следовало тщательнее следить за происходящим в соответствующей компании; однако, эти организации никогда не располагали возможностями, даже отдаленно напоминающими таковые. Подобные примеры встречаются практически ежедневно.
Основным источником силы японской прессы является монолитность ее природы. В первом утреннем выпуске пяти основных ежедневных газет (чьи совместные тиражи утренних и вечерних выпусков достигают 39 миллионов) выбор новостей и тон редакторских комментариев может несколько варьироваться. Однако, к последнему утреннему выпуску — читаемому в большинстве городов — мы находим уже почти однородный подход ко всем предметам, за исключением некоторых постоянных отличий (как, на пример, в отношении расходов на оборону), по которым газеты узнаваемо разнятся. Редакторы спешно читают статьи друг друга и постоянно корректируют собственные. Обычно редкая сенсация сохраняется до последнего утреннего выпуска, продаваемого в городах, потому что, появись она ранее, никто бы не знал, что это сенсация. Главные статьи в дни, следующие за важными событиями, характеризуются неопределенностью, туманностью и двусмысленностью, так что в целом их трудно отличить одну от другой. Большинство из того, что печатают эти газеты, является предсказуемым продуктом работы редакторов отделов, скомпилированным из «наработок», поставляемых репортерами и созданных под воздействием внешних политических факторов. Результат почти никогда не ставится под сомнение, опять–таки за исключением рутинных расхождений. Все японцы ежедневно читают приблизительно одно и то же и формируют свое мнение на основании по сути единого источника сведений.
Объединенный голос прессы часто критичен и звучит подобно скорбным возгласам небольших парламентских партий. Наматывание властей на кулак время от времени считается допустимым, но мало чем отличается от ритуального действа. Некоторые компоненты Системы используют это предсказуемое поведение прессы для того, чтобы напасть, или сравняться со своими соперниками. По сути, пресса играет важную роль в соблюдении длительной балансировки, с помощью которой некоторые группы власть предержащих не дают другим группам излишне усилиться.
Политическая полемика по ограниченному количеству насущных вопросов вызывает у прессы практически одинаковую реакцию, столь же предсказуемую, как и слюноотделение у собаки Павлова при звуке звонка. Даже при наличии трещины в единодушии общую канву предсказать несложно. На пример, «Асахи симбун», престиж которой наиболее высокий, имеет тенденцию хмурить брови на все то, за что могут выступать японские «правые» силы, включая призывы к большей японской доле ответственности за собственную безопасность. Также, она с подозрением отнеслась к попыткам Накасонэ усилить политическое воздействие на бюрократию. Редакторская линия «Асахи» находится под влиянием очеркистов и редакционных советников, зачастую настроенных анти–американски, а в некоторых случаях даже отлученных от старомодной японской версии марксизма.
Наиболее значительным событием в мире прессы за последние годы был разрыв «Ёмиури симбун» с обычной для нее анти–американской и анти–оборонной позицией. «Ёмиури», крупнейшая газета, распродает в день девять миллионом выпусков. «Майнити симбун» все еще, как представляется, следует в этом линии «Асахи», как привыкли делать и все остальные. «Санкэй симбун», самая маленькая из четырех не–экономических общенациональных газет, имеет репутацию склоняться вправо. Она подтвердила ее, отказавшись от соглашения японских СМИ с китайским правительством в обмен на разрешение на создание корпунктов в Пекине писать исключительно положительные статьи о Китае при Мао Цзедуне. Смена позиции «Ёмиури симбун», анти–левая направленность «Санкэй» и более уравновешенные интерпретации «Нихон кэйдзай симбун», крупнейшей финансовой и экономической газеты, во многом помогли разрушить послевоенные табу на дискутирование военных вопросов. Одновременно, меньше чем ранее внимания стало оказываться голосам левых групп.
Иногда японские журналисты осознают дилемму, с которой они сталкиваются в обществе, не награждающем тех, кто указывает на его противоречия. Пресса идеально предрасположена к тому, чтобы подмечать и комментировать, когда власть имущие не прибегают к официальным правилам, однако ей серьезно мешают в этом собственные журналисты и редакторы, которые боятся разодрать ткань реальности в том виде, в котором ее представила Система. Что делать японскому журналисту с тем богатством информации, которое он имеет, относительно реальных действий Системы? Примись он непрестанно указывать на институционализированные нарушения основных правил, его собственная маленькая часть реального (отличающегося от идеального) мира немедленно падет на него и сокрушит. Вечная проблема — где остановиться в составлении честного репортажа. Способность осознавать необходимость самоцензуры в целом считается «взрослостью мышления» журналиста.
Некомфортность от ощущения того, что живешь не соответствуя профессиональным стандартам журналистики (которые, безусловно, являются частью программы их подготовки), вполне обычное явление. Проблема еще более усложняется самонавязанной прессой, но социально принятой (и ожидаемой) функцией сохранения общественного порядка и охранения общественной морали. Существуют и отдушины для возникающего в результате разочарования. Как и во многих прочих случаях с якобы неразрешимыми конфликтами в японском обществе, обычный способ: найти временное решение в ритуализированном поведении. Так, газеты, помня о традиционном предписании «наказать одного, чтобы предупредить сотню», периодически проводят кампании, в ходе которых выпускается значительная часть энергии негодования.
Каждый второй год газетчики «находят» преподавателя, опрометчиво желающего продать экзаменационные вопросы амбициозным родителям. Чиновников Международной телефонной и телеграфной корпорации однажды поймали на нелегальном ввозе в страну небольших партий потребительских товаров, и пресса пинала их до тех пор, покуда компания с раскаянием пообещала снизить стоимость (непомерную) международных телефонных звонков. Высшего управляющего знаменитого торгового универмага извозили в грязи, когда обнаружилось, что продававшийся там «персидский антиквариат» производился в Йокогаме. Еще один пример — обращение прессы с владельцем отеля «Новая Япония» после того, как он сгорел, и было обнаружено отсутствие в нем предписанных средств безопасности. Материалы расследований в таких избранных случаях не сходят с первых страниц на протяжении недель, а иногда и месяцев, а ответственных лиц негодующие редакторы бросают в сточные канавы и пинают в унисон, зачастую еще до того, как произведены какие–либо аресты.
Следующими могут стать другие хозяева универмагов, отелей, или руководители каких–то иных организаций, поэтому они пребывают в должном напряжении и испуге: их предупредили. Так служат обществу, использовав вездесущий рэкет в одной конкретной точке. В стране, где законы существуют для административных нужд бюрократии, а не служат защите интересов граждан, пресса играет важнейшую роль в раздаче санкций. Такое стало возможным, так как японцы весьма опасаются последствий подрыва собственной репутации. Это стремление сохранить свое доброе имя до значительной степени замещает легальные меры по сохранению правопорядка среди организаций и между людьми.
Японская пресса служит Системе тем, что журналисты косвенно внушают обществу необходимость принимать ее, как неизбежность. Впрочем, иногда их корректирующее воздействие направляется на некий плохо функционирующий аспект самой Системы. Время от времени японская публика набрасывается на отдельный предмет с яростной мстительностью, и в СМИ он обсуждается день за днем. Привлекающий столь интенсивное негативное внимание предмет известен как мондай, что в различных контекстах означает «проблема», «тема», или «вопрос».
Мондай преследований в школах, описанная выше, установила рекорд, продержавшись на слуху более года. Большинство генерируемых прессой мондай присутствуют на первых страницах максимум пару месяцев, и в течение этого времени можно с большой точностью предсказать, что будут обсуждать в барах, кофейнях и других общественных местах. В любом случае, это создает ощущение единства и согласия. Альтернативные мнения относительно мондай месяца, отличные от тех, что распространяют средства массовой информации, окажутся для японского собеседника столь же поразительными, как и несогласие с обыденными замечаниями о состоянии погоды.
Самой монументальной мондай за последние десятилетия была когай мондай, фокусировавшаяся на промышленном загрязнении воздуха, земли и воды. В едином концерте национальная пресса вела кампанию, публикуя пугающие истории на протяжении более полугода. Наконец, это привело к тому, что люди почти вообще прекратили есть рыбу, что создало серьезнейшую угрозу рынку морепродуктов. Возможно, для предотвращения перехода ситуации в разряд неконтролируемых, когай мондай была сметена с первых страниц кучей новостийных статей и рассказов о возможности крупного землетрясения, которое уничтожит большую часть столицы, где степень подготовленности правительства ставилась под вопрос. Близкой к единому голос прессы иногда может вызвать чрезмерную реакцию на события, которая иногда, как кажется, подходит к той границе, за которой начинается массовая истерия.
Иногда пресса обращается к злоупотреблениям, на которые официальные лица закрывают глаза. Хорошим примером представляются саракин, компании «зарплат–кредитов». Эти связанные с гангстерами ростовщики устанавливают нормальные деловые отношения с банками, страховыми компаниями и другими финансовыми институтами и часто проводят свои операции в респектабельных офисах.
Причиной их возникновения была неразвитость японского потребительского кредита. Десятилетиями японцы приносили свои сбережения (в среднем чуть менее одной пятой дохода) в коммерческие банки и в систему почтовых вкладов, откуда деньги текли исключительно в большую промышленность. Банки не были в состоянии судить о кредитоспособности потенциальных заемщиков, и о несвязанных кредитах отдельным индивидуумам долго практически ничего не было известно. В конце 70–х — начале 80–х, когда прочие обстоятельства усилили необходимость потребительского кредита, на сцену вышли саракин, соблазняя конторских служащих взять краткосрочный кредит без дополнительного обеспечения. Ловушка заключалась в размере процентов: от 40 до 70 и даже выше. Большое количество неопытных заемщиков все глубже увязали в долгах, и процесс этот шел при поощрении акул–кредиторов.
В 1984 году пресса начала писать о семейных убийствах и самоубийствах, вызванных таким положением дел. Были ужасные истории о том, как гангстеры приходили к входным дверям с требованием уплаты, в результате чего имя человека покрывалось позором в глазах соседей; о письмах, присылавшихся в школы детям должников; об отчаявшихся домохозяйках, становившихся проститутками под управлением саракин.
Регулирующие этот бизнес законы были противоречивы, а решения в ряде крайних случаев, предшествовавших примирительной процедуре, не воодушевляли. В отсутствии организации или группы, представлявших бы жертву, пресса оказалась единственным сторожевым псом и, действительно, добилась некоторого ослабления напряженности ситуации, стимулировав появление новых (хотя и неадекватных) законов и бюрократического надзора, что привело к возникновению категории менее ростовщических саракин.
Процесс, приведший к законотворчеству, хорошо иллюстрирует, что интересы потребителя — последнее, что интересует Систему. Юридические диспуты и ходы политиков из ЛДП, направленные на защиту ростовщиков в обмен на «политические фонды», блокировали пять законопроектов и отложили принятие законов на шесть лет. Принятый наконец закон легитимизировал саракин и снизил верхнюю границу интереса с 73 до 40 процентов с того момента, когда «экономические условия» саракин это позволят, — и это при том, что на бумаге существовал альтернативный проект, снижающий планку до 20%! Больше всего выиграли от нового закона крупнейшие саракин и Министерство финансов. Последнее больше всего беспокоило неорганизованное состояние этого новейшего сектора финансового мира, в остальном прекрасно контролируемого; теперь же новый закон требовал регистрации бизнеса саракин, означавшей, что министерство устанавливает канал принудительного предоставления информации с одной стороны и способно административно управлять с другой.
Недостаточная юридическая защита общества помогла развиться в Японии многочисленным формам рэкета. Саракин — лишь один из примеров; помимо этого существуют школы зубрежки дзюку, доктора, выписывающие излишне большое количество лекарств, и коэнкай, помогающие избираться политикам ЛДП. Рэкет также распространен в сферах торговли землей и акциями. Ни одна из них не является целью серьезного реформирования, а прессе оставлена работа по реагированию на такие крайности, которые действительно могут угрожать сохранению общественного порядка.
Наиболее поразительным примером того, как Система использует группы предполагаемых аутсайдеров в собственных интересах, являются отношения между полицией и криминальными бандами. В Японии существует процветающий и довольно романтизированный «подземный мир», состоящий из около ста тысяч гангстеров, называемых якудза. В отличие от американских мафиози, современные якудза четко отделяют себя от респектабельного мира бизнеса; основная часть их доходов поступает от нелегальной деятельности. Они также не стремятся скрыть свою принадлежность, будучи хорошо узнаваемы в своих темно–синих двубортных костюмах, белых галстуках и черных солнечных очках.
По подсчетам полиции доход якудза от одной только нелегальной деятельности составляет около 1.5 триллионов иен в год. Независимые эксперты считают эту цифру неимоверно заниженной; она не включает приблизительно такую же по величине сумму, получаемую от секс–индустрии, оперирующей по обеим сторонам закона. По мнению одного юриста, работающего на крупнейший криминальный синдикат, Ямагути–гуми, здесь также не учитываются доходы от сбора долгов, «устраивания» банкротств и прочего рэкета. В любом случае, бизнес гангстеров весьма прибылен; вместе со стоматологами они, пожалуй, являются единственными покупателями больших и роскошных американских автомобилей, цены на которые безбожно задираются японскими дилерами.
В соответствии с традицией, прослеживаемой на протяжении веков, бандиты, сорганизовавшиеся в единый синдикат, помогают полиции контролировать неорганизованных преступников. Чиновники сёгуната Токугава, отвечавшие за соблюдение общественного порядка, показали себя мастерами прагматичного управления, решив, что, раз уж преступность все равно до конца не искоренить, то организованных преступников следует использовать для сведения к минимуму числа неорганизованных. В те дни криминал имел своим центром Токайдо, знаменитую дорогу между Киото и Эдо (позже ставшим Токио), которой пользовались как высокопоставленные чины, так и разбойники и всякий прочий сброд. Простым решением чиновников сёгуната было передать ответственность за поддержание порядка на дороге бандам темных элементов, организовавшим неизбежные игорные и публичные дома.
Якудза прославляются на киноэкранах, их терпят на социальном ландшафте. Почти так же, как ковбой, действующий на грани закона, кинематографический якудза часто спасает жертв несправедливости. Однако, в отличие от ковбоя, он никогда не изображается одиноким индивидуалистом. Среди обычных японцев все еще сильна уверенность в том, что якудза хранят почитаемые обычаи и добродетели, которые среди основной массы населения слишком трансформировались от веяний времени; в большинстве случаев это подразумевает тесную групповую солидарность и упрощенную демонстрацию абсолютной преданности хозяину. Как и фильмы о самураях, кинокартины о якудза романтизируют традиционную мужественность предполагаемого воинского прошлого. Собственно, «герои–самураи в некотором смысле менее традиционны, менее сущностно японские, чем якудза». Вне кинозалов, в реальной жизни якудза, особенно пожилые, имеют склонность верить в то, что они, действительно, являются хранителями традиции; «чисто» японское поведение на экранах сказывается и на поступках членов организованной преступности, которые любят эти фильмы.
В записи одного полицейского допроса говорится: «Я обязан подчиняться словам своего начальника любой ценой. Если он скажет, что ворона черная, и я скажу, что она черная. Если мне придется надеть белые одежды, [чтобы погибнуть в столкновении банд], или надеть синие одежды, [чтобы сесть в тюрьму], я приму это». Псевдо–кровные связи создаются церемониями, на которых вновь принятые пьют сакэ из одной чашки. Юрист, специализирующийся на защите якудза, говорит, что, если сперва он воспринимал их родственную терминологию, как бессмысленный сентиментализм, то потом стал понимать, сколь убедительна она для самих якудза. «Ни деньги, ни логика не смогут удержать гангстера, которым движет собственная воля. Однако, при помощи высшего иррационального принципа отцовства босса организация может манипулировать своим членом как захочет».
Якудза привыкли к тому, что их защищают высокопоставленные чины. И до, и после войны они использовались корпорациями для помощи в подавлении забастовок. Большие и известные компании с незапятнанной репутацией не считают чем–то низким использовать их для запугивания, а в редких случаях — даже судиться с ними. То, что гангстеры иногда делают грязную работу за политиков, — секрет полишинеля. У премьер–министра Сато Эйсаку был «телохранитель» якудза по вызову, а некоторое число других политиков предусмотрительно приглашали гангстеров на предвыборные собрания. Учитывая то, сколь многого можно достичь в Японии запугиванием, представляется неудивительным, что некоторые политики из ЛДП считают полезным поддержание хороших отношений с высокопоставленными якудза. Не становятся сенсацией случаи, когда министры кабинета присутствуют на брачных церемониях якудза, или присылают по случаю цветы. Бывший премьер Киси Нобусукэ был вице–председателем комиссии, организовывавшей похороны якудза в 1963 году. В 1974 году он послал поздравительную телеграмму Таока Мицуру, сыну босса Ямагути–гуми, по случаю его женитьбы.
Мир якудза граничит, а иногда и частично смыкается с миром правых, выставляющих себя исключительными патриотами. Крайне правый фланг состоит из более чем восьми тысяч группировок, куда входят более ста тысяч человек, пятая часть которых в высшей степени активна. Активисты напоминают Японии о своем существовании в основном производимым ими шумом, виляя между движущимися автомобилями на своих грузовичках, из установленных на которых динамиков несутся военные марши, а также несколькими попытками взрывов в помещениях профсоюза учителей. Однако, в 1987 году репортер «Асахи симбун» был застрелен убийцей, который, как сочли, принадлежал к мистической крайне правой организации под названием Сэкихотай. С той поры эта организация угрожала убить бывшего премьер–министра Накасонэ Ясухиро, не говоря уже о дальнейших угрозах в адрес газеты.
Помимо этих крайностей в СМИ, университетах и ЛДП существует довольно большое количество симпатизирующих правому делу. Два хорошо известных правых деятеля, в частной жизни — богатых брокеров на бирже власти, обделывавших дела для многих высших политиков, достигли своих постов частично с помощью связей с гангстерами. Это: Кодама Ёсио, привлекавший большое внимание своей вовлеченностью в скандал о взятках по «делу Локхид» вплоть до своей смерти в 1984 году, и Сасакава Рёити, все еще известный своей филантропической деятельностью. В 1980 году Сасакава, всерьез надеявшийся получить Нобелевскую премию, основал Японско–Американский Фонд для проведения культурных обменов с США; он также является самым крупным частным финансовым донором ООН. В 1978 году он получил от японского правительства орден Священного Сокровища первой ступени, а в 1987 году —орденВосходящего Солнца за заслуги с тесьмой первой ступени.
И якудза, и правые набирают новых сторонников из числа малолетних правонарушителей, в частности — из известных босодзоку, или банд мотоциклистов. От 30% до 40% новичков Ямагути–гуми являются выходцами из босодзоку.
На протяжении двадцатого века полиция и корпорации использовали гангстеров для создания противовеса марксистскому влиянию. Во время борьбы в 60–х в связи с расширением сферы деятельности Договора безопасности с США, в которой правительству противостояли протестующие левые студенты и левые профсоюзы, Кодама Ёсио был посредником между ЛДП и боссами токийских банд при организации армии из более чем 30000 якудза и правых, которые должны были помогать полиции сохранять порядок во время запланированного визита президента Эйзенхауэра. В бандах были заготовлены листовки, нарукавные повязки, транспорт и тыловое снабжение, однако из–за возможных беспорядков визит был отменен. В те времена якудза были совершенно уверены в себе, а их количество достигло в 1964 году максимального числа — 200000 человек.
В середине 60–х, когда они стали слишком мощными, полиция усилила давление на некоторые банды, а в некоторых регионах страны периодически поддерживала группы граждан, стремившихся избавиться от якудза, поселявшихся по соседству. Однако не было предпринято никаких серьезных попыток уничтожить банды. В основе такого положения лежит не коррупция, но тот факт, что низкий уровень японской преступности немедленно стал бы высоким, если бы полиции пришлось в одиночку управляться с хаосом отдельных криминальных личностей, или небольших групп. Как заключил один из слушателей полицейской академии, «отношения взаимовыгодны: полиция и гангстеры считают полезным поддерживать согласие, укрепляя его фасадом корректности. Это ядро доброй воли и понимания сохраняется даже тогда, когда полиции приходится жестоко расправляться с какой–то бандой после серьезного инцидента».
Специалисты полиции регулярно посещают гангстерские штабы, чтобы выяснить: не были ли какие–либо члены организации исключены из рядов; в подобном случае их немедленно арестовывают. Это идет на пользу обеим сторонам, поскольку означает, что по улицам не будут бродить одинокие волки, вынашивающие планы мести. Крупные синдикаты открыто имеют свои офисы — украшенные эмблемами банды — в крупных городах.
Полиция и боссы банд иногда проводят встречи в верхах, нацеленные на уточнение территориальных границ и подтверждение неформальных соглашений. Нередки сделки, в особенности в связи с огнестрельным оружием. Полиция может попросить якудза расстаться со своими нелегальными пистолетами в обмен на то, что она закроет глаза, скажем, на контрабандный ввоз медицинских препаратов–стимуляторов. Были случаи, когда банды покупали оружие просто для того, чтобы удовлетворять подобные просьбы.
Похоже, японские гангстеры уверены, что выполняют социально значимые функции. Их предводителей можно спросить о деятельности якудза, и они искренне и убедительно ответят, что без их организаций анти–социальной молодежи будет просто некуда идти, и она превратиться в серьезное неудобство. Эхом этого звучит высказывание самого известного из якудза нового времени, покойного Таока Кадзуо, о том, что ни один отброс общества не должен выйти за рамки дозволенного. Хотя этот факт и не рекламируется, но банды — немногие японское образования, приветствующие вступление членов меньшинств буракумин и выходцев из корейских общин, сталкивающихся со значительной дискриминацией. В этом одна из причин того, что так много банд возникло в районе Кансай, вокруг Киото, Осака и Кобэ, где сконцентрированы подобные общины.
В своих мемуарах Таока заявляет, что его банда защищала полицейское управление в Кобэ от нападения корейской банды, которую он помог уничтожить. В ходе часовой телепередачи, посвященной Ямагути–гуми и транслированной в августе 1984 году компанией NHK (сравнимой по функционированию и престижу с британской ВВС), представители объединения получили возможность разъяснить аудитории в 25 миллионов телезрителей сущность сомнительных услуг, оказанных ими обществу.
«Внутренний» журнал, выпускаемый Ямагути–гуми, дает некоторое представление о том, как японские бандиты видят самих себя. На внутренней стороне обложки помещено напоминание цели, которой себя посветил синдикат: развитие «нашей страны и нашего общества в соответствии с духом кёдо», означающим, что все члены должны (1) сохранять гармонию для усиления группы, (2) любить и почитать людей вне группы и помнить, чем они им обязаны, (3) всегда быть почтительными и помнить об отношениях старший–младший, (4) учиться на опыте старших и работать над самосовершенствованием, (5) быть сдержанным в контактах с внешним миром.
За этим следуют поэтические строки о природе и жизни. В эссе Такаока Кадзуо рассказывается, как большой босс стал членом Всеяпонского движения против наркотиков, поскольку иметь дело с наркотиками плохо, и члены синдиката не должны этим заниматься. Другое высокопоставленное лицо синдиката сообщает, как социально угнетенные собирались в незаконные банды в период Токугава, чтобы поделиться друг с другом теплом и взаимопониманием. Далее следуют предложения еще одного руководителя, как сделать Ямагути–гуми более уважаемой среди людей извне, объясняя, что это не просто криминальная банда. Затем в журнале помещен некролог умершему гангстеру, написанный его дочерью. Колонка читателя предоставляет одному из членов небольшого подразделения возможность переместиться в прошлое и рассказать, как его банда помогала городским властям Кобэ справляться с возмутительным поведением корейцев и китайцев вскоре после окончания войны. Там есть и предостережения от слишком быстрого расширения территории, причем подчеркивается, что создание местных гангстерских суб–подразделений далеко не то же самое, что расширение коммерческого франчайзинга. Есть жалобы на несправедливости в японском обществе и советы руководителей локальных организаций о том, как углублять внутреннюю гармонию. Еще один исторический экскурс изображает полицию бессильной перед лицом уличных грабителей, изнасилований, убийств, похищений и тому подобного, покуда банда, в которую входит автор, не придет ей на помощь. После урока законодательства и поэмы одного из бандитов, написанной с целью упокоить дух его усопшего босса, номер журнала заканчивается персональной информацией о членах банды, которые вскоре выйдут на свободу, и о том, где и когда будут проводиться церемонии встреч. Есть информация о похоронах и женитьбах членов организации, а в самом конце — список адресов, по которым можно связаться со всеми теми, кто отбывает наказание в тюрьме.
Большинство японцев с трудом разделяют фольклор типа робингудовского и довольно неаппетитную действительность. Даже помимо рэкета вымогательства, жертвами которого становятся продовольственные и развлекательные учреждения во многих районах, якудза способны отпугнуть клиентуру любого магазина просто поселившись рядом и открыв такое же заведение.
По неписанным правилам Системы гангстеры могут заниматься охранным рэкетом, контролировать проституцию и связанный с ней нелегальный бизнес, но им запрещается носить оружие и заниматься наркотиками. Полиция также резко против попыток собрать федерации в общенациональный синдикат, поскольку это лишит ее преимуществ положения «разделяй и властвуй». Железное правило: якудза должны обеспечить целость и сохранность невольных свидетелей при своих разборках. Совершенно очевидно, что особые отношения с полицией могут существовать лишь до тех пор, пока общество не поражено наркоманией и не проливается невинная кровь. Существуют многочисленные примеры, когда банды сами передавали правосудию тех, кто нарушал эти правила. Однако арест и заключение в тюрьму дают немалые преимущества в продвижении по иерархической лестнице якудза.
Был лишь один случай, когда Система предприняла слабую попытку провести кампанию против одного из своих особых компонентов — сокайя («координаторов общих собраний»), гангстеров–вымогателей с обликом бизнесменов, возникших в 70–х. Этот типаж менее популярен, чем татуированные киногерои. Их жертвами становились большие и респектабельные корпорации.
Появление таких вымогателей стало возможным из–за широкого и постоянного разрыва между формальной и сущностной реальностью в деловом мире. Поскольку официально существуют владельцы акций японских компаний, для того, чтобы не нарушать формальную реальность необходимо проводить собрания акционеров. В действительности акционерные компании никогда не имели намерения давать какое–либо право голоса никому, кроме членов советов директоров. Целью сокайя и было сохранение такого положения.
Все началось с того времени, когда гангстеров призывали для избиения жертв промышленного отравления, которые, купив акции и требуя, чтобы их выслушали на собраниях акционеров, нашли способ пробить броню безразличия корпораций, продолжавших загрязнять среду. Это привлекло внимание других якудза к уязвимости остального японского бизнеса, и в течение десятилетия сформировалась хорошо организованная система вымогательства, против которой ни у одной крупной компании не было защиты. В 1982 году существовало около 6300 сокайя; пятая часть из них действовали сами, четверть принадлежала к большим криминальным синдикатам, а остальные входили в новообразованные банды вымогателей.
К концу 70–х сокайя разработали утонченный стиль поведения, открыли «исследовательские институты» и публиковали периодические издания по вопросам экономики. Многие крупные фирмы создавали специальные отделы по «делам сокайя», но почти все в конце концов платили деньги. Если же проплата была недостаточной, то престарелых президентов впервые в их жизни часами «поджаривали на вертеле» на ежегодных собраниях акционеров. Когда же сумма была адекватной, гангстеры соблюдали на таких собраниях неписанный закон «нет вопросов». Поправка в Коммерческом кодексе от 1982 году сделала практику сокайя нелегальной теоретически, но для большинства их жертв это было слабым утешением. Директораты, сотрудничавшие с полицией, продолжали переживать на таких собраниях трудные времена. К тому времени в глазах многих корпораций сокайя стали неизбежным злом. Они защищали компании, которым было что скрывать. Помимо этого, как могли директора порвать отношения с «дружескими» сокайя и ожидать, что их охранят от «враждебных»? Поэтому, ради продолжения функционирования их института придумывались более утонченные тактики. Некоторые сокайя получали деньги в годовщину создания их «консультативного бюро», или в честь открытия новых офисов, или по случаю выхода новых публикаций. Другие продавали «членские карточки» по немыслимым суммам за «административные консультации». Хотя этот паразитический феномен и много поносят, для Системы в нем есть свои преимущества. Сокайя уклоняются от эксплуатации самых уязвимых сегментов общества, а корпорации, действуя более честно, стараются уменьшить количество «грязи», откапываемой сокайя.
Гангстер, встречающийся с представителем крупной фирмы в качестве, скажем, издателя экономического журнала, более утончен, нежели в дни, когда он носил двубортный синий костюм, белый галстук и солнечные очки. Подобные же признаки усиливающейся «респектабельности» можно усмотреть и в других сегментах мира якудза, постепенно входящего в новый бизнес, таких как вышеупомянутые саракин, необязательно являющихся нелегальными.
В конце 80–х появилась новая популяция гангстеров — дзиагэя («занимающиеся землей», или «земельные акулы»). Подобно сокайя и саракин, бывших до них, они возникли, как результат экономических изменений, способствовавших существованию рэкета. В течение 1986–7 годов шел экстраординарный рост цен на землю, которые и так были самыми высокими в мире, — результат ненасытного спроса на недвижимое имущество среди корпораций, купающихся в наличности, что ускорило концентрацию богатств в еще меньшем количестве рук. Однако, иногда грандиозным планам инвесторов в недвижимость мешают индивидуумы, отказывающиеся продавать свои участки, или выезжать из квартир, планируемых под снос. Здесь в дело вступают дзиагэя, сперва «убеждающие» неуступчивых владельцев изменить свои позиции, а затем, если простые слова не производят воздействия, запугивающие их шумом, ложными телефонными звонками и мусоровозами, врезающимися в стены. Некоторые случаи поджогов, как выяснилось, были делом рук дзиагэя. Результат равнодушной реакции прессы, которую вызывают подобные происшествия, отражает редакционная статья «Ёмиури симбун», писавшей, что «сфере операций [с недвижимостью] в целом следует получше следить за особенностями своего бизнеса ради завоевания общественного доверия, — ключа к успеху».
В 80–х годах отношения между полицией и якудза стали несколько напряженными. Незаконный оборот оружия значительно увеличился, а в некоторых префектурах бандиты резались, как недовольно выразился один из инспекторов национальной полиции, «как будто они снимают кинофильм». Полицию беспокоила также интернационализация якудза. Рост применения мета–амфетаминов (стимулирующих препаратов), нелегально ввозимых якудза, еще больше подрывал их репутацию. В завершение всего, проблема лидерства в Ямагути–гуми, последовавшая за смертью Такаока, привела к масштабной гангстерской войне в середине 80–х, лишь постепенно затихавшей, пока в 1987 году не был церемониально восстановлен мир.
Детали этого происшествия проливают свет на нечто большее, чем внутренние дела самих якудза. Реальные неприятности начались в июле 1984 года, когда, после трех лет борьбы за власть, вдова великого босса передала кинжал Такэнака Масахиса, скрепив церемониальной печатью его восхождение на пост руководителя самой крупной банды. Однако, соперник, сторонник более умеренной политики, к тому времени основал альтернативную Ямагути–гуми, ставшую известной как Итивакаи.
Хотя большинство и присоединилось к отколовшемуся синдикату, Ямагути–гуми восстановила свои основные силы месяц спустя, и начался период кровавых столкновений, который ясно показал, что раскольники проигрывают. Эмблема Ямагути–гуми доказала, что она — слишком основательный символ, чтобы его игнорировать. Кроме того, «не каждый, — как выразилась полиция, — может быть квалифицирован, как гангстер», и спешный набор членов, с помощью которого Итивакаи попыталась остановить свое падение, лишь ускорил его.
Крайним «решением», к которому пришел синдикат Итивакаи, было убийство Такэнака, нового босса Ямагути–гуми, с двумя его заместителями. На глазах японских зрителей по крайней мере трех телеканалов, не менее 1500 гангстеров, одетых в черное, сопровождали гроб Такэнака, покоившийся на плечах восьми боссов подчиненных ему банд, и за всем следили 400 полицейских из сил спецназначения; население поняло, что в мире якудза наступил смутный период. Но даже при этом, через полгода, в течение которого случилось 174 вооруженных столкновения, в которых погибло 16 и было ранено 47 человек, якудза проявили себя весьма ответственными в общественном смысле, согласившись на перемирие, дабы не подорвать репутацию Кобэ, расположенного в самом горячем месте боевых действий, поскольку в городе должно было проходить международное спортивное событие — Универсиада.
В соответствующем масштабе и с учетом преувеличенного контекста традиционных ритуалов групп якудза, происшедшее между Ямагути–гуми и Итивакаи отражает то, что случается между компонентами и диссидентами на нижних уровнях Системы. В данном случае отсутствие уважаемого обеими сторонами посредника в мире гангстеров, который смог бы выработать компромиссное решение, приемлемое для враждебных структур — служба, которую всегда ожидают в Системе от посредников — привело к использованию голой силы и, как результат, к кровопролитию. Но здесь вступает в силу динамический закон, по которому более крупное тело постепенно поглощает источник силы менее крупного и делает его неэффективным, как иллюстрирует это вся Система.