Дайдодзи Юдзан (1639–1730), известный также как Дайдодзи Сигэскэ, был выходцем из известной самурайской семьи, ведшей свое происхождение от клана Тайра через Тайра Корэхира (Х век). Его предком в пятом поколении был Сигэтоки, старший брат Исэ Синкуро Нагаудзи, прославившийся как Ходзё Соун, повелитель Одавара, один из самых известных военных правителей своих дней. Сигэтоки взял имя «Дайдзёдзи» от названия деревни, куда он удалился на покой. Его внук Масасигэ покончил жизнь самоубийством, когда войска Хидэёси взяли Одавара в 1590 году, а его сын Наосигэ стал вассалом Токугава Хидэтада и храбро сражался при осаде Осака, помогая воодушевлять войска сёгуна, сильно потрепанные отчаянными вылазками осажденного гарнизона. Сигэхиса, отец Юдзана, был вассалом Токугава Тадатэру, шестого сына Иэясу и младшего брата Хидэтада, которого стали подозревать в заговорщической деятельности, лишили удела и отправили в ссылку. Юдзан родился в провинции Ямасиро (в настоящее время — часть префектуры Киото), жил и обучался в Эдо под руководством Ходзё Удзинага. Похоже, какое-то время Юдзан служил Токугава Тадатэру так же, как и его отец, однако одновременно он изучал науки и стал ортодоксальным конфуцианским ученым, специалистом по военным делам и занял пост военного советника при Мацудайра — повелителе Айдзу. Затем он удалился в Ивабути, что в Мусаси, а позже стал жить в усадьбе Мацудайра, Этидзэн-но Ками, главы камон — семей прямых родственников сёгуна. Судя по всему, в жизни он придерживался тех же правил, которые рекомендовал в своих произведениях, поскольку его описывали, как образец преданности, выдержки и самообладания. Прославился он, однако, своими литературными произведениями и в последние годы жизни много путешествовал и выступал с лекциями по приглашениям различных даймё. Он был также небесталанным поэтом. Из его прозаических произведений хорошо известны Ивабути Ява («Вечерние рассказы в Ивабути») — серия историй о Токугава Иэясу, расположенных в хронологическом порядке, Отибосю — история Иэясу, его родственников и сподвижников, города и замка Эдо, построенного ими, Тайсёдэн («Предания о великих полководцах») и Госинрон («Записки и пяти вассалах»). Книга Будо сёсин-сю («Сборник наставлений на воинском пути») не была опубликована при его жизни, но считается весьма важной для исследований классического Бусидо по причине своей относительной свободы от конфуцианского влияния; она была широко читаемы в конце периода Эдо.
Тот, кто является самураем, прежде всего должен держать в уме — днем и ночью, с утра, когда он берет свои палочки, чтобы съесть новогодний завтрак, и до ночи старого года, когда он оплачивает все годовые расходы — тот факт, что ему предстоит умереть. Это — главное его занятие. Если он будет всегда помнить об этом, то сумеет прожить в соответствии с Путями Преданности и Сыновней Почтительности, избежит множества зол и искривлений, освободится от болезней и смущений и, более того, насладится долгой жизнью. Он будет, также, приятным человеком со многими достойными чертами характера. Ибо существование непостоянно, как вечерняя роса и утренний заморозок; особенно же неопределенна жизнь воина, и, если он думает, что способен умиротворить себя мыслью о вечном служении своему господину, или непрестанной привязанностью к своим родным, [то следует помнить:] вполне может произойти нечто, что заставит его пренебречь долгом в отношении к господину и забыть об обязанностях к своим родителям. Но, если он просто решит жить сегодня, не заглядывая в завтра, так что, представ перед господином для получения приказа, он будет считать это своим последним перед ним появлением, а, глядя в лица родных, будет чувствовать, что более никогда их не увидит, тогда его долг и привязанность к ним станут полностью искренними, а его сознание — в гармонии с Путями Преданности и Сыновней Почтительности.
Если же он не будет сохранять в уме [мысли о] смерти, то станет небрежным и подверженным разбросанности; примется говорить вещи, оскорбительные для других и вызывающие споры, и пусть [сразу] на это и не обратят внимания, все может открыться, а в случае, если кто-либо возмутится, возникнет ссора. Затем, если он поедет в места развлечений и удовольствий полюбоваться на виды в людных местах без нужных приготовлений, то может столкнуться с другим таким же большим дураком и затеять ссору еще до того, как осознает это, и даже быть убитым, так что в происшествие будет замешано и имя его господина, а его родители и родственники подвергнутся упрекам.
И все эти несчастья могут возникнуть оттого, что он забыл о необходимости постоянно держать в мыслях [образ] смерти. Тот же, кто об этом не забывает ни когда говорит сам, ни когда отвечает другим, будет всегда тщательно взвешивать каждое слово, как и подобает самураю, и никогда не ввяжется в бессмысленный спор. Также он никогда не позволит никому затащить себя в неподобающие места, где можно неожиданно попасть в неудобное положение, и поэтому избежит зол и смущений. И высшие, и низшие, когда забывают о смерти, становятся весьма склонными к нездоровым излишествам в пище, сакэ и женщинах, почему и умирают неожиданно рано от болезней почек и раздражения; однако, даже когда они еще живут, их болезненность делает их бесполезными для всех. Те же, кто постоянно держат смерть перед глазами, — сильны и здоровы в молодости, а, поскольку они заботятся о своем здоровье и умеренны в еде и питье, избегают путей, [на которых встречаются с] женщинами, будучи воздержанны и скромны во всех делах, то остаются свободными от болезней и проживают долгую и здоровую жизнь.
Кроме того, тот, кто долго живет в этом мире, может развить [в себе] все виды желаний, а его скупость возрасти так, что он возжелает принадлежащего другим и не будет в силах расстаться со своим добром, и станет по сути простым торговцем. Если же он будет постоянно глядеть смерти в лицо, то мало привяжется к материальным вещам и не станет культивировать такие «хватательные» и «держательные» свойства, а обретет, как я уже писал выше, прекрасный характер. Говоря же о созерцании смерти, следует вспомнить, как Ёсида Кэнко в Цурэдзурэгуса[1] писал о монахе Синкай, который имел обыкновение сидеть дни напролет, размышляя о своей кончине; несомненно, для затворника — это весьма достойное время провождение, но отнюдь не для воина. Ибо в этом случае ему пришлось бы отвратиться от своих воинских обязанностей, от пути преданности и сыновнего долга и постоянно быть занятым собственными делами — как частными, так и общественными. Тем не менее, когда только у него появляется свободное время, которое можно провести в спокойной обстановке, ему следует тут же обратиться к вопросу о смерти и тщательно его обдумывать. Разве не записано, что Кусу ноки Масасигэ заклинал своего сына Масацура постоянно держать смерть перед глазами? Все это — для наставлений юным самураям.
Поскольку самураи стоят выше трех остальных классов общества и облечены обязанностями управления, им непременно следует быть хорошо образованными и иметь широкие знания о причинности всех вещей. Однако, в период гражданской войны молодой воин уходил на битву в возрасте пятнадцати, или шестнадцати лет, и поэтому был вынужден начинать свое военное образование лет в двенадцать-тринадцать. Так как у него не было времени, чтобы сесть с книгой, или взять в руки кисть, он зачастую был совершенно необразован. Собственно, в те дни было много самураев, не умевших написать и одного китайского иероглифа. Таким образом, то ли от отсутствия у них самих должных наклонностей, то ли от неверных наставлений родителей, в этом направлении ничего не предпринималось, поскольку вся жизнь целиком была посвящена Пути Воина. Теперь же, когда в стране воцарил мир, родившиеся в самурайских семьях безразличны к военной тренировке; нет и речи о том, чтобы их принуждали начинать воинскую карьеру в возрасте пятнадцати, или шестнадцати лет, подобно воинам прежних дней. Поэтому лет в семь-восемь, когда он еще растет, мальчик должен быть ознакомлен с Четырьмя Книгами и Пятью Классиками[2], обучен каллиграфии, дабы запомнить написание иероглифов. Затем когда ему исполнится пятнадцать, или шестнадцать, можно начинать практиковаться в стрельбе из лука и верховой езде, а также прочим воинским искусствам, ибо таков способ воспитания сыновей самурая во времена мира. В этом случае безграмотности нет оправдания, как это было с воинами в период гражданских войн. Также нельзя упрекать в недостатке образованности и самих детей. Все это — полностью вина небрежных и незнающих родителей, которые недостаточно привязаны к своим отпрыскам.
Самураю следует основывать свое поведение на верности долгу перед родителями. Каким бы способным, умным, красноречивым и красивым ни был рожден человек, если в нем отсутствует сыновняя почтительность, то он ни к чему не годен. Ибо Бусидо — Путь Воина — требует от него правильного поведения во всем. Поскольку, если отсутствует различение вещей, то не будет осознания того, что есть правильно, [а что — нет]. Тот же, кто не знает, — что верно, не может быть назван самураем. А тот, кто располагает полным внутренним осознанием, понимает, что родители — причина его существования, а он — часть их плоти и крови. И именно склонность преувеличивать ту часть, которой являемся собственно мы, вызывает иногда у нас пренебрежение к части исходной, родительской. Это — недостаток различения очередности причины и следствия. Теперь, в отправлении сыновнего долга просматриваются две разновидности. Первая — это когда отношение родителя достойное, когда он обучает своих детей с искренней добротой и оставляет им всю свою собственность, включая доход выше среднего, оружие, лошадиную сбрую, домашнюю обстановку, а также устраивает им хорошую свадьбу. Когда такой родитель уходит на покой, нет ничего достойного удивления, или похвалы в том, что его дети будут ухаживать за ним и обращаться со всевозможным почтением. Мы бываем очень по-доброму расположены даже к совершенно постороннему человеку, если он — наш близкий друг и в чем-то ущемляет себя, чтобы быть нам полезным, — в этой случае и мы делаем для него все, что можем, хотя это иногда и противно нашим интересам. Насколько же более глубокой должна быть привязанность, если речь идет о родителях! Таким образом, сколько бы мы ни делали для них в качестве их детей, мы все равно будем ощущать, что, как бы хорошо мы ни исполняли свой сыновний долг, этого все равно недостаточно. И все это — обыденная сыновняя почтительность, в которой нет ничего примечательного. Если же родитель не добр, но стар и капризен, то постоянно нудит, напоминая о том, что все домашнее имущество принадлежит ему, сам не дает детям ничего, но, не думая об ограниченных средствах семьи, постоянно и назойливо требует различную еду, напитки и одежду. И не только это; встречаясь с разными людьми, он обязательно скажет что-то вроде: «Этот мой проклятый сын неблагодарен, так что мне приходится постоянно мириться со всякими неудобствами. Вы даже не можете себе представить, какие неприятности я претерпеваю в старости,» разнося этим дурную славу о своих детях среди посторонних. Однако даже такой сварливый родитель должен почитаться, как родитель; его плохой характер — ублажаться, а его возрастные немощи прощаться; к ним следует относиться со снисходительностью, не выказывая ни малейшего признака недовольства. Ибо напряжение всех своих сил ради такого родителя и есть настоящая сыновняя почтительность. А самурай, обладающий подобным духом, когда он поступает на службу к господину, глубоко осознаёт Путь Преданности и будет выказывать его не только в дни процветания его хозяина, но и тогда, когда для того наступят трудные времена, и не оставит его, когда сотня всадников уменьшится до десятка, а этот десяток — до одного, но будет защищать его до конца, не заботясь о своей жизни при отправлении долга верности. Итак хотя слова «родитель» и «господин», «почтительное поведение» и «преданность» различны, по значению они совпадают. Есть древнее выражение «Ищи преданного подчиненного среди почтительных»; неразумно, поэтому, считать, что, если человек непочтителен к своим родителям, то он, тем не менее, может быть преданным своему господину. Ибо, если кто-либо неспособен исполнять свой сыновний долг к родителям, от которых произошел, очень маловероятно, что он будет преданно служить господину, не являющемуся его родным, из чистой благодарности. Поступив на службу, такой непочтительный сын будет порицать всякий недостаток своего хозяина, а, когда с чем-либо не согласится, то отбросит всю свою верность и ускользнет в самый критический момент, или предаст своего господина, сдавшись противнику. Во все времена были случаи такого бесславного поведения, которого следует с отвращением избегать.
В Бусидо[3] есть два разделения и четыре группы. Два первых — это обычное и чрезвычайное, причем обычное подразделяется на две группы: для официальных лиц и солдат, а чрезвычайный — на армию в [мирное время] и в сражения. Что касается группы самураев — официальных лиц, то им следует мыть руки и ноги вечером и утром, а также принимать горячую ванну, поддерживая себя в чистом состоянии. Самурай должен укладывать свои волосы каждое утро и правильно состригать их со лба. Затем, он должен всегда носить одежду, соответствующую случаю, а также, разумеется, два своих меча вместе с веером за поясом. Принимая гостя, ему следует соблюдать этикет в соответствии со своим рангом и избегать пустых разговоров. Даже принимая чашу с рисом, или чашку чая, он должен делать это правильно, без замедленности, но и не суетливо. Если он несет службу в месте, которое предоставляет некоторую свободу для отдыха, то ему не следует болтаться бесцельно, но нужно читать и практиковаться в письме, обогащая свою память историями древности и обычаями воинских домов, — короче говоря, вести себя достойно во все времена, дабы его манеры были всегда самурайскими.
Далее идет группа солдат. В ней внимание уделяется упражнениям в фехтовании, с копьем, верховой езде, стрельбе из лука, а также всему прочему, относящемуся к воинскими искусствам, что следует глубоко изучать и практиковать так, чтобы все они были дисциплинированны и решительны. В случае, если две эти установки для самураев и солдат будут хорошо осмыслены, обычное разделение можно считать полным, каковое и будет представляться всем людям вполне достаточной основой для хорошего воина, или чиновника. Но самурай — ответственное лицо в чрезвычайных обстоятельствах, и, когда в стране наступают беспорядки, он должен отставить в сторону свой повседневный образ жизни и служить у своего господина, который превращается в командира, старшие и младшие подчиненные которого становятся офицерами и солдатами. Тогда все откладывают в сторону свои церемониальные одежды, облекаются в доспехи и берут в руки оружие, чтобы наступать на вражескую территорию; и именно различные способы устраивания дел в подобных кампаниях называются правилами воинского поведения, и это следует знать. Затем идут правила ведения сражений, под которыми подразумевается способ руководства армией, входящей в соприкосновение с силами противника с целью проведения битвы. И, в случае, когда все идет по плану, получается победа, а, если нет, то поражение. В этом также заключено немало секретов, которые следует [для себя] открыть. Первоклассным же самураем можно назвать того, кто искусен во всех четырех группах этих двух разделений. Имеющие опыт лишь в двух группах обычного могут вполне удовлетворительно исполнять обязанности среднего управляющего, но ни один из тех, кто не разбирается в группах чрезвычайного, не сможет стать командующим, или старшим офицером, как, например, моногасира, или бугё. Таким образом, очень важно, чтобы все самураи поняли, что им не удастся подняться на высшие посты без глубокого изучения чрезвычайного разделения.
Чрезвычайно важно, чтобы самурай никогда и не при каких обстоятельствах не лишался наступательного духа. Ибо наша страна отличается от остальных земель тем, что даже последний из людей, крестьян, ремесленников и торговцев всегда хранит какой-нибудь заржавленный клинок, в чем проявляется воинский дух Великой Японии. Три класса [из вышеуказанных] не являются солдатами по профессии, однако в военных семьях принято, что даже последний самурайский слуга никогда ни на мгновение не расстается с коротким мечом. И уж, разумеется, высшее самурайство всегда носит свои перевязи. Некоторые же, самые приверженные, надевают тупой или деревянный меч даже тогда, когда принимают ванну. Если так принято в помещении, то насколько же обязательно, когда кто-либо оставляет его, куда-то отправляясь, поскольку на пути можно встретить пьяницу, или другого дурака, который внезапно завяжет ссору. Есть старая поговорка: «Выходя из своих ворот веди себя так, как если бы в твоем поле зрения находился враг». Таким образом, будучи самураем и нося на поясе меч, человек никогда не должен забывать о духе наступления. В таком случае его сознание будет прочно привязано [к мысли о]смерти. Тот же самурай, который не культивирует подобный агрессивный дух, даже если он и носит на боку меч, есть не кто иной, как крестьянин, или торговец в самурайском обличье.
С древнейших времен среди самураев существует обычай становиться отшельниками, и, действительно, между ними существует много общего. К примеру, среди дзэнских монахов есть те, кого называют дзосу и сюдза — обыкновенные «бритоголовые» того же ранга, что и обычные сподвижники воинского сословия — простые и обыкновенные солдаты подразделений. За ними следуют танрё и сэйдо, рангом выше, которые в большей или меньшей степени соответствуют мэцукэ (чиновнику тайного надзора), либо капитану охраны, или пехотному капитану в среде самураев. Затеи, среди затворников есть те, кого называют тёро, или осе, и они носят разноцветные одеяния, а в руках посох с хохолком; обычная толпа подчиняется им точно так же, как это бывает в случае с командующим самураями пехоты, либо — шести Буге лучников, имеющих право на собственный штандарт, накидку и жезл, отдающих приказы армиям и командующим в полевых условиях.
Лишь в сфере учености эти общины затворников значительно превосходят самураев. Причина этого состоит в том, что таков путь обычных монахов — оставлять своих учителей и странствовать по стране от одного монастыря к другому для обучения и ради того, чтобы встретиться со многими выдающимися учеными людьми, а также укрепить свои достоинства, практикуя добродетельность и созерцание. И, когда они становятся танре и сэйдо, или даже тёро и осе, и превращаются в настоятелей великих храмов и монастырей, то ни в малейшей степени не стыдятся продолжать свои ученые занятия и разыскания ради того, чтобы быть достойными для дальнейшего продвижения вверх.
Мне хотелось бы видеть подобное и среди самураев, но даже самый обычный из них, без должности, занятый лишь иногда и имеющий немало свободного времени, получает довольно неплохой доход и хорошо обеспечен всем необходимым для жизни, так что те, кто еще молод, заводят жену и детей, и их единственным занятием бывает утренний и полуденный сон. Они не изучали даже двух групп обычного порядка самураев, а уж тем более не знают ничего о более трудном для понимания чрезвычайном порядке, и потому продолжают проводить месяцы и годы своей жизни в праздности, покуда их бороды не седеют, а головы не лысеют. Затем, когда они достигают приемлемого возраста, их назначают на освободившуюся должность, а, в случае если им приходится исполнять обязанности пукаибан, или посланника, они немедленно от этого отстраняются, воспользовавшись помощью какого-либо учебного заведения; если же их посылают в какую-то отдаленную провинцию, они приходят в волнение и смущение от необходимости подготовиться к путешествию; когда же им действительно приходится исполнять свои обязанности, они едва в состоянии это делать, всецело полагаясь на инструкции от вышестоящих и заимствуя справочные книги, — такое положение вещей не может быть сочтено долженствующим. Ибо, поскольку обязанности самурая практически все фиксированы, ему следует оценивать их лишь тогда, когда нечего делать, а в случае, если он встречает человека со способностями и опытом, нужно оставить бессмысленные разговоры и стараться выспросить у него то, в чем, по его мнению, ему требуется совет. Ему следует ознакомливаться со всеми фактами, собирать и переписывать старые книги и планы, чтобы быть в курсе своих обязанностей в пол ной мере, и тогда, когда бы и что бы ему ни было приказано сделать, это станет нетрудно. Если же полагаться на старших и коллег в добывании сведений и исполнять обязанности с их помощью, то в случае с обычными людьми это может и сойти, однако в редких случаях, когда случается нечто необычное, можно не получить никакой поддержки, и тогда — хорошо это, или плохо — приходится рассчитывать лишь на свои способности в решении вопроса. А инспектору вооруженных сил приходится знать все о таких вещах, как численность противника, лучшие места для лагеря и расположения войск, преимущества и слабости географического положения и шансы на победу, так что с древних времен эта должность считалась трудной. Тем не менее, если инспектор допустит просчет, дело вероятнее всего закончится лишь его позором, тогда как те, кто занимают должности выше командующего пехотой (асигари таисё), держат в руках командирский жезл и непосредственно распоряжаются войсками, отвечают за жизни всех людей в своих армиях. Поэтому самое недостойное — принижать эти важные командные посты, важничая причастностью к ним, но не располагая, в то же время, нужными знаниями, или способностями.
Это положение будет подобно тому, как если бы дзэнский монах, пренебрегавший занятиями в молодости, всего лишь благодаря своей лысой голове и преклонному возрасту был возведен в ранг тёро, или осе, носил бы пышные одеяния и посох с хохолком и распоряжался бы большим количеством приверженцев. Однако, случись этому недостойному монаху возвыситься неверными путями до такого уровня, он станет посмешищем для всей общины, будет публично пристыжен и принужден к отставке, так что не сможет принести особого вреда сообществу. Совсем же другое дело — самурай, назначенный на соответственно высокий пост и совершенно неспособный толково распоряжаться, ибо он подвергает опасности жизни тех, кто находится в его подчинении, и может причинить очень большой вред. Посему им необходимо упорно учиться, когда. только у них выпадает свободное время, дабы обрести глубокие знания, об армейских делах и сражениях, ибо как занятия, так и практика чрезвычайно важны для тех, кто занимает высшие командные посты.
У воина должно присутствовать глубокое понимание этих двух качеств. Если он знает, как отправлять первое и избегать второго, то поистине привержен Бусидо. Правильное и неправильное — не что иное, как добро и зло, ибо, хотя я и не стану отрицать, что между двумя наборами понятий существует определенная разница, однако поступать правильно и делать добро трудно и считается утомительным, тогда как поступать неправильно и творить зло — легко и увлекательно, поэтому естественно, что многие склоняются к неправильному и злому, недолюбливая правильное и доброе. Но быть столь неустойчивым и не делать различия между правильным и неправильным противно здравому смыслу, поэтому всякий, кто понимает эту разницу и все же творит неверное — не есть настоящий самурай, но грубый и необразованный человек. Причина же тому — в малой способности к самоконтролю. Хотя, возможно, это звучит не так уж плохо, но, дойдя в своих поисках до истока, мы увидим, что возникает она из трусости. Вот почему я утверждаю, что для самурая сущностно необходимо устраняться от неправильного, стремясь к тому, что правильно.
Далее, существуют три степени правильных поступков. К примеру, человек отправляется в путешествие, и у него есть сто рё[4] золотея, которые он не желая брать с собой, оставляет у соседа до тех пор, пока не вернется. И он уезжает, не сказав об этом никому. Затем, во время путешествия, он внезапно заболевает от переедания, или от удара, или от чего-то другого, и умирает, так что не остается никого, кто знал бы о деньгах. Тем не менее, тот другой человек, из одного лишь чистого сочувствия и сострадания и без единой злой мысли немедленно сообщает обо всем родственником умершего и возвращает им все деньги. Именно это — человек, поступающий правильно. В другом случае, предположим, что человек, отдавший деньги, имел очень мало знакомых и не был ни с кем особо близок, так что никто не знал о той, что он оставил, уезжая, и тем более никто не стал наводить никаких справок. Также, если другой не был особо обеспечен, то ног бы посчитать случившееся подарком небес и счесть, что не будет никакого вреда, если он никому ни о чем не расскажет и оставит деньги у себя. Но внезапно после этого его охватит стыд за такие дурные мысли, и он немедленно отбросит все подобные намерения и вернет деньги. Все это происходит непосредственно от стыда, возникающего в чьем-либо сознании. Затем, может быть случай, когда кто-то в его доме — либо член его семьи, либо один из слуг — знает об этих деньгах и устыдится того, что может подумать этот человек, или что о нем могут сказать в будущем, и поэтому возвращает деньги. Это человек, поступающий так из-за стыда за других. Но здесь мы можем подумать о том, что бы он сделал, если бы никто об этом не знал. Тем не менее, его вряд ли можно назвать лицом, поступающим верно, не зная в то же время — что это такое.
Однако, правило верного поведения состоит в том, что прежде всего мы должны испытывать стыд в отношении своей семьи, слуг и друзей, а затем уже перед более широким кругом знакомых и незнакомых людей, и поэтому избегать неправильного и поступать правильно. Затем это станет естественной привычкой, а со временем мы обретем способность предпочитать правильное и не любить неправильное.
Опять-таки, на пути доблести для того, кто рожден храбрым, не составляет ничего чрезвычайного броситься в бой и сражаться под горячим дождем стрел и пуль. Верный чувствам преданности и долга, он будет рваться вперед, превратив свое тело в мишень, являя своей сияющей доблестью неописуемо прекрасный пример своим соратникам. С другой стороны, может найтись и такой, чьи колени трясутся, а сердце отчаянно бьется при мысли о том, что ему придется с достоинством предстать перед всеми опасностями, однако он идет вперед, так как стыдится выглядеть единственным оробевшим в глазах своих товарищей по мере наступления и от страха лишиться в будущем своей репутации. Поэтому он собирает в кулак свою решимость и следует за тем, кто храбр по своей природе. Таким образом, хотя он и может значительно уступать тому, кто рожден доблестным, после неоднократного опыта он привыкнет, найдет себя, так что понемногу его храбрость укрепится, и он станет воином ни в чем не уступающим тому, кто родился бесстрашным. Так что и в [основе] поступания правильным образом, и в проявлении доблести нет ничего другого, кроме как чувство стыда. Ибо, если люди говорят о неправильном, что это ничего не значит, или просто смеются, когда видят труса, и говорят, что и это ничего не значит, — какими же средствами можно будет дисциплинировать такого рода человека?
В Бусидо сущностно важны три качества: Преданность, Правильное Поведение и Храбрость. Мы говорим о преданном воине, воине с правильным поведением и воине храбром, и именно тот, в ком сочетаются все три эти достоинства, является воином высшего класса. Однако, среди великого множества самураев трудно отыскать хотя бы одного такого. Собственно, преданного воина, или того, кто поступает правильно, нетрудно выделить, проследив за его обычным, повседневным поведением, однако можно усомниться, что в такие мирные и спокойные времена, как сейчас, легко было бы найти храброго человека. Тем не менее, это не совсем так, ибо бесстрашие не проявляется сразу, как только человек одевает доспехи, берет в руки копье и алебарду и отправляется на бой. Можно увидеть — есть оно у него, или нет и тогда, когда он сидит на циновках в повседневной жизни. Ибо рожденный храбрым будет преданным и почтительным к хозяину и родителям, а когда у него выдастся свободное время, то использует его для занятий, но также не станет пренебрегать и занятием воинскими искусствами. Он будет всегда начеку, чтобы не предаваться праздности, и весьма аккуратным, тратя каждую монету. И будут неправы те, кто увидит в этом неприятную скаредность, так как в случае необходимости он тратит деньги незадумываясь. Он не делает ничего, что шло бы вразрез с установками его господина, или что не понравилось бы его родителям, как бы он того не желал. Поэтому он, всегда послушный своему хозяину и родителям, сохраняет жизнь в надежде, что в один прекрасный день совершит выдающийся поступок, умеряя свой аппетит в еде и питье, избегая излишеств в плотских утехах — этом сильнейшем соблазне для человечества, дабы сохранить свое тело здоровым и сильным. Ибо в этом, как и во всем другом, начало доблести лежит в жестком самоконтроле.
Тот же, кто не храбр, напротив, будет лишь на вид предан и почтителен к своему повелителю и родителям, не имея никакого искреннего намерения таковым оставаться. Безразличный к правилам своего хозяина и склонностям родителей, он будет слоняться без дела там, где ему быть не следует, занимаясь тем, чем не должно, во всем ставя на первое место собственные желания. Он любит спать и утром, и в полдень, и особенно не любит учиться. Что касается воинских искусств, то он знаете них все, но ненавидит их практиковать, лишь хвастаясь о своем умении и о том, чего в действительности не может, переполняемый стремлением удовлетворить какую-нибудь свою пустую страсть. Он тратит любые деньги на роскошные пиршества, выбрасывает на ветер свое содержание и сбережения, не заглядывая в будущее. Но там, где ему действительно следует потратиться, он прижимист, и даже не позаботится, чтобы починить изделие с потрескавшимся лаком, или порвавшиеся перевязи на старых доспехах, которые наследовал от своего отца. И уж совсем невероятно, чтобы он приобрел новую одежду, или конскую сбрую взамен старой. Его здоровье слишком слабо и не позволяет служить хозяину должным образом; он не заботится о тех волнениях и несчастьях, которые причиняет своим родителям. Он ест и пьет слишком много, а также излишествует в плотских удовольствиях, и это истощение и утекание физических сил и лет жизни происходит ни от чего другого, как от слабого, неуправляемого сознания, неспособного к самоконтролю, поэтому мы будем недалеки от истины, указав на источник всего этого: трусость у самурая. Так можно отличить доблестного от малодушного, даже если оба сидят дома на циновках.
Два Пути, [о которых говорилось выше] — Преданности и Сыновнего Долга обязательны не только для одних самураев. Они также приветствуются и в среде крестьян, ремесленников и торговцев. Но у этих людей ребенок, или, к примеру, слуга, сидя со своим родителем, или хозяином может скрестить ноги, а руки держать как попало, либо — говорить с ними стоя, когда те сидят, или совершать различные прочие не церемониальные, невежливые поступки, и это ничего не значит. Если он действительно искренен в своих сыновних чувствах и по-настоящему уважает своего хозяина, или родителей, этого достаточно в случае с указанными тремя сословиями. В Бусидо же, как бы ни был человек предан и по сыновнему почтителен в своем сердце, если в его манерах и отправлении этикета, посредством которого выражается уважение хозяину или родителю, существует какой-либо изъян, невозможно сказать, что он живет в полном соответствии с [правилами Пути Воина]. Любое упущение такого рода — не только в отношении хозяина, но также и к родителям, не есть достойное поведение для того, кто называет себя самураем. Даже находясь вне их поля зрения, или в одиночестве он не должен расслабляться, как если бы переходил из света в тень, в своем чувстве преданности, или сыновнего долга. Когда он лежит, или спит, его ноги ни в коем случае не должны быть направлены к месту, где находится его хозяин. Если он устанавливает соломенное чучело для практикования в стрельбе из лука, надо сделать это так, чтобы стрелы не летели в направлении, где находится его хозяин. Точно так же, когда он кладет на землю копье, или алебарду, их острия не должны быть направлены в сторону хозяина. Если он услышит какой-то разговор о своем хозяине, или что-то о ней слетит с его собственных губ, то, в случае, если он лежит, ему следует немедленно вскочить, а если сидит свободно — выпрямиться, ибо таков Путь Самурая.
Другие признаки, указывающие на отсутствие должной почтительности, это: указывание локтем в сторону, где, как известно, находится хозяин; разговор о нем, когда свободно раскинешься на циновках; отбрасывание в сторону, или разрывание письма от своих родителей, или использование его кусков для чистки трубки, или ночного светильника. Люди с таким поведением очень часто, встретившись с кем-то чужим, злословят о делах своего хозяина. А когда кто-либо, даже совершенно посторонний человек, придет и ловко с ними переговорит, они будут польщены, и без малейшего колебания выложат им много скандального относительно своих родителей, или старших братьев, будут говорить о них нехорошо и оскорбительно. Без сомнения они подвергнутся наказанию от своего хозяина, или с ними в один прекрасный день случится какое-то несчастье, и конец их будет не тот, какой подобал бы воину; однако, даже если они и останутся в живых, это не будет достойным существованием, и уж во всяком случае не нормальная жизнь в мире и довольстве.
В былые дни, в эпоху правления Кэйтё[5] жил храбрый воин по имени Кани Сайдзо, командир пехоты, повелителем которого был Фукусима Саэмон-тайю Масанори, несший охранную службу днем и ночью у железных ворот замка Хиросима в Аки. Будучи человеком преклонного возраста, он в интервалах между службой время от времени засыпал, и один раз случилось так, что молодой посланник от Масанори пришел к нему и принес молодого ястреба с запиской, где говорилось, что птица — подарок от хозяина по какому-то случаю. Сайдзо немедленно вскочил на ноги, надел хакама[6], которые перед этим снял и положил рядом, затем повернулся к Хоммару и принял подарок, сказав, что немедленно зайдет и принесет слова благодарности. Затем он продолжал: «Что же касается тебя, то, если бы ты был моим сыном я бы назвал тебя глупым дураком, ибо, раз ты принес послание от нашего повелителя, твоей обязанностью было сказать об этом сразу, чтобы я смог к этому подготовиться, и не передавать его так, без предупреждения, пока я спал. Очень хорошо, что ты — не мой сын, и, поскольку ты — простой посланник, мне кажется, ты просто не можешь ничего другого знать, поэтому я тебе прощаю.» Мальчик со стыдом удалился и рассказал своим молодым товарищам о том, что произошло, так что со временем это дошло до ушей самого Масанори. Тогда он вызвал к себе посланника и расспросил его о происшедшем, и, когда тот подтвердил, что все было именно так, повелитель сказал: «Сайдзо был совершенно прав, рассердившись на подобную оплошность. Я хотел бы, чтобы все самураи в Аки и Бидзэн имели такой же дух, ибо тогда они смогут сделать все, что угодно."
В древние времена все самураи — знатные и простые рассматривали стрельбу из лука и верховую езду как первые среди всех воинских искусств, однако позже они стали предпочитать искусство владения мечем и копьем, а уже после этого ставить езду верхом. Более того, весьма правильно для молодого самурая ежедневно упражняться в обращении с луком и фитильным ружьем, а также в фехтовании и дзюдзицу[7] прежде всех остальных воинских искусств, поскольку с возрастом у них уже не будет времени заниматься тем, чем они хотят.
Поэтому мне хотелось бы, чтобы молодые самураи особое внимание уделяли верховой езде, и в частности привыкали ездить на тех лошадях, у которых есть огрехи и которые не любят ходить под седлом. Ибо хорошие лошади и те, на которых ездить легко, — сравнительно редки, так как их забирают себе вышестоящие, и их не встретишь в стойлах простых воинов. Но, если человек — хороший наездник и видит перед собой приличный экземпляр, у которого имеется небольшой дефект, или плохая привычка, или склонность сбрасывать седока, то может приобрести его за вполне умеренную цену, так что при тех средствах, которые он может потратить на коня, приобретет он нечто превосходящее эти возможности. Такие качества, как цвет, или состоянии лошадиной шкуры имеют значение лишь для тех, кто занимает высокое положение; нижестоящему же лошадь не может не нравиться по той при чине, что у нее неподходящий для него цвет, или малый волосяной покров; раз она хороша, ему следует ее купить и сохранять.
Давным-давно жил в провинции Синано некий Какугандзи из дома Мураками командовавший отрядом из трехсот всадников, которые были все хорошими лучниками. Он завел в своем семействе обычай отбирать и сохранять лошадей, отвергнутых другими по причине каких-либо дефектов. Он не утомлял своих людей тренировками на площадке для верховых скачек, но брал пятьдесят, или сто из них на неровную местность у города вокруг замка, где было много места, становился впереди всех и вел их галопом вперед и назад, и во все стороны. И они прыгали из седел и в седла, пока их лошади мчались вперед с заданной скоростью, и ездили так хорошо, что прославили свои имена по всей стране. Даже Такэда из Каи почитал этих людей из Синано, так как нет смысла отвергать в противнике все целиком, — очень высокое признание заслуг Какугандзи.
Далее, для военных действий воину необходима лошадь где-то на три сума выше обычного роста со средних размеров головой и обычным задом, но для простого воина, у которого нет сменной лошади, лучше, чтобы его скакун был как можно выше, и ему не следует печалиться, если голова его животного будет поднята высоко, а зад — широченным, типа того, что называют «двухметровым крестцом». Заниматься же такими неестественными уловками, как растягивание сухожилий на ногах для более широкого шага, или подрезание их у хвоста, чтобы тот не подымался, — значит стремиться к оригинальности, несовместимой с Бусидо. Ибо лошадь, у которой сухожилия ног неестественно растянуты, быстро устает и бесполезна для долгих подъемов в горах, или пересечения рек. Та же, у которой подрезаны сухожилия хвоста, часто дергает крупом при прыжках через ямы и ручьи. Слишком же широкий крестец считается неудобным при проезде по узким тропинкам.
Далее, для воина существуют два способа в оценке лошадей: хороший и плохой. Воин древности рассматривал свою лошадь, как незаменимое средство передвижения, когда был облачен в тяжелые доспехи, со знаменем и полным вооружением, которое он ни за что не смог бы перемещать, будь он лишь на своих двух ногах. Когда же случалось, что его лошадь ранили, или даже убивали, то, несмотря на то, что это было не более, чем животное, он весьма сильно ей сострадал, тщательно за ней ухаживал и следил, чтобы ее всегда хорошо кормили. Сейчас же люди думают лишь о том, как бы купить лошадь с недостатками по низкой цене и исправить ее дефекты, либо — выбрать воспитанного в деревне жеребенка и обучить его, чтобы потом продать кому-нибудь, кому тот понравится, выручив хорошие деньги. Такие мысли достойны коновала, или конного барышника, а для ценителя представляют малый интерес.
Самурай, даже если он невысокого ранга, непременно должен отыскать себе подходящего наставника и обучаться традиционным воинским искусствам с целью знать все, что следует знать об этом предмете. Могут сказать, что для мелкого самурая это совсем не важно, но такой взгляд, по-моему, весьма поверхностен, поскольку во все века было немалое количество воинов, поднявшихся с самых низов и ставших знаменитыми полководцами, а также правителями районов и провинций. Даже сейчас, я думаю, нет ничего невозможного для мелкого подчиненного в деле становления командующим армией. Более того, занятия воинскими искусствами сделают того, кто смышлен по природе, еще умнее, а того, кто родился ограниченным, — не таким глупым. Поэтому этим делом следует заниматься всем самураям. Неверно использует такие занятия тот, кто чрезмерно ими гордится и говорит со своими соратниками пренебрежительно, применяя массу высокопарных, но неверных доводов, которые лишь сбивают с толку молодых, отравляя их дух. Ибо такого рода разговоры являются не чем иным, как словесным потоком, со стороны кажущимся верным и достаточно приемлемым, но, по сути, человек, его изливающий, стремиться лишь к эффекту и думает только о своей выгоде, так что результатом будет не более чем дальнейшее ухудшение его характера и потеря настоящего самурайского духа. Этот недостаток возникает от поверхностного изучения предмета, поэтому начинающие ни в коем случае не должны удовлетворяться, достигнув лишь половины пути, но трудиться далее покуда не постигнут все секреты, и лишь тогда уж возвращаться к своей прежней простоте и жить спокойной жизнью. Если же человек потратил много времени на подобные занятия и прошел только половину пути, но не способен стать мастером своего дела, не исключено, что он не сможет восстановить своего прежнего «простого» состояния, но впадет в состояние смущенное, что весьма прискорбно. Под их первоначальной «простотой», или «невежеством» я имею в виду их душевное состояние до того момента, как они стали заниматься воинскими искусствами. Есть старая поговорка, что нехорош тот бобовый соус, который пахнет бобовым соусом; то же самое и в случае с педантами военного дела.
Самурай, обнаруживший, что отношения с женой его не устраивают, увещевает ее с помощью резонных аргументов, хотя в мелочах ему следует быть уступчивым и спокойным с ней. Если же ее отношение остается неизменно неверным, и ему кажется, что пользы от нее уже никакой не будет, в чрезвычайной ситуации он может с ней развестись, отправив ее к родителям. Если же он не поступит так, но оставит ее в качестве жены, и люди будут продолжать обращаться к ней с почтительными титулами окусама и камисама, а потом кричать на нее и обзывать всяческими унизительными словами, то станет поступать, — как пристало, возможно, наемникам и грузчикам, живущим на задах улиц деловых кварталов, но уж никак не самураю — человеку высшего происхождения. Еще менее пристало ему класть руку на меч, или угрожать жене сжатым кулаком, — поведение омерзительное, помыслить о котором может лишь трусливый самурай. Ибо девушка, рожденная в доме военного, достигшая возраста замужества, если бы была мужчиной — ни на мгновение не снесла бы такого обращения, когда ей кто-то грозил бы кулаком. Ей приходится лить слезы и оставлять все как есть лишь потому, что на ее долю выпало несчастье родиться женщиной. Унижать же кого-то, кто слабее тебя — поведение недостойное храброго самурая. Тот же, кто любит и делает то, что ненавидит и чего избегает отважный человек, совершенно справедливо именуется трусом.
Обычно в среде крестьян и торговцев дети старшего и младшего братьев считаются племянниками, как и от замужних сестер, и к ним обращаются одинаково, однако у самураев все по-другому. Например, сын старшего брата, являющийся наследником, хотя и есть племянник, но, поскольку он станет хозяином дома старшего брата и заранее объявлен наследником, то почитается, как старший брат, и относятся к нему особо почтительно. Такое необычно почтительное отношение к одному из двоюродных братьев объясняется тем, что он знаменует собой линию [происхождения] до предка-основателя семейства.. Что же касается второго и третьего сыновей, то вполне достаточно, если в отношениях с ними установятся обычные связи дяди и племянника как и в случае с сыновьями младшего брата. Дети сестер также считаются племянниками, однако, поскольку родство их несколько отдаленное, это не следует забывать, и общение с ними хорошо поддерживать на среднем уровне, — и в письменном, и в устном виде, удерживая дистанцию. С племянниками, младшими братьями и собственные детьми, в случае, когда их отсылают к кому-то в качестве приемных детей, следует обращаться именно как с таковыми. Встречаясь с ними в частном порядке, либо обмениваясь словами на какой-либо семейной встрече, следует употреблять приветствия формальные и отстраненные, как и в случае с теми, кто принадлежит к другим домам и семействам, в отличие от ближайших родственников. Ибо, если после того, как они отправились в другой дом, вы продолжите обращаться с ними, как с сыном, или младшим братом, это будет выглядеть, как если бы вы предпочли оставить их дома, и такое отношение будет расцениваться приемным отцом и всей его семьей, как неуважение. Лишь в том случае, когда этот приемный отец действительно не является родственником, а также, если в его доме дела будут не в порядке, и процесс наследования представится не таким простым, тогда вполне правильно обращаться с сыном, или младшим братом, как с таковыми, помогать им и не оставлять их.
Опять-таки, в случае, если вы отдали дочь в жены в чужую семью, и у нее родился сын, а ее муж умер, и ваш маленький внук остался наследником, то, в случае упорядочения наделов, когда вам приходится вступать в переговоры с родственниками и свойственниками этого зятя, необходимо из десяти, к примеру, моментов, восемь или девять оставлять решать им. Даже в случае, если ее мух жив, но семья сильно нуждается и становится обузой для родни, поскольку невозможно ничего не делать и не помочь собственной дочери, находящейся в затруднении, вполне допустимо предложить некоторую помощь.
Самураи на службе — как высокого, так и низкого положения — должны всегда быть бережливыми, намеренно поступая именно в этом духе, дабы у них не возникало недостатка для домашних расходов. Что касается тех, у кого большой доход, то, в случае, если они обнаружат, что живут не по средствам, должны быстро изменить ход своих дел, и, будучи осторожными, сберегая там, ограничивая себя тут, вскоре восстановят свою платежеспособность, так как поступления имеют значительные. Однако, когда мелкий служащий пытается жить, подобно известному вельможе, и поэтому входит в ненужные расходы и попадает в трудное положение, он не может уже вернуться в нормальное состояние, поскольку ему не на что опереться, поэтому, как бы он ни пытался экономить, но становится все более и более связанным, покуда не приходит к полному разорению. А, поскольку домашние дела человека — его частное дело, а тот, кто состоит на службе, должен делать то, что делают его сослуживцы, а потому входить в определенные неизбежные расходы, то он будет принужден пускаться на все мыслимые уловки и авантюры, вплоть до того, что станет говорить то, чего не стоило, и делать то, чего не нужно было бы, ибо именно денежные затруднения принуждают даже тех, у кого репутация весьма высока, совершать безнравственные поступки, совершенно им неприсущие. Именно поэтому следует твердо решить для себя жить строго в соответствии со своими средствами и быть очень внимательным, дабы не впадать ни в какие бессмысленные расходы; тратить деньги лишь на необходимое, так как именно это и называется Путем Экономии. В связи с этим следует отметить еще одно. Постоянно говорить о бережливости, ненавидеть тратить средства вообще, ужимать и ограничивать во всем и радоваться, когда путем какой-то сложной махинации удастся добавить одну монету к другой, означает обрести сознание, обуянное страстью к низким барышам, и постепенно лишиться чувства собственного достоинства до такой степени, что станешь совершать то, чего не следует, и оставлять не сделанным то, что надлежало сделать. Люди такого типа теряют все инстинкты, кроме накопительского; совершаемое ими — не экономность, а крохоборство. Как бы ни было [принято] среди крестьян и торговцев, а среди самураев скопидомство почти то же, что отречение от Трех Сокровищ[8]. Ибо, если он за свою службу заработает кучу денег и поскупится их потратить, насколько же больше он будет скупиться, когда возникнет необходимость пожертвовать своей гораздо более драгоценной жизнью. Именно поэтому древние в Китае говорили, что скупость считается синонимом трусости.
Самураю на службе вполне пристало иметь внешние ворота и дом для стражи, крыльцо и вход, а также приемную настолько хорошие, насколько позволяет его доход. Ибо во всех замковых городах люди отовсюду доходят до внешних рвов, чтобы посмотреть вокруг, и, если жилища самураев выглядят хорошо снаружи, а внутри — спокойно и достойно, это лишь прибавит уважения их хозяину и им самим. С другой стороны, внутренние помещения дона, где живет жена с семьей, какими бы скромными те ни были, следует считать достаточными в случае, если они укрывают от дождя, ибо чрезвычайно важно тратить как можно меньше на ремонт и перестройки. Дело в том, что в этом неустроенном мире даже хозяин замка всегда должен держать в уме возможность осады, а жилища самураев между вторым и третьим районами следует строить низкими и неглубокими, чтобы их постройка обходилась дешево. Тем более тем, кто проживает во внешнем районе, и кому в чрезвычайных случаях придется поджечь и оставить свои дома, следует воздержаться от возведения чего-либо, кроме самого необходимого. Это должна быть возможно самая легкая постройка, не более, чем укрытие для сна. Осознавая все это, даже в сегодняшние мирные дни самурай, желающий оставить Путь Воина незапятнанным, безусловно не станет рассматривать свой дом, как постоянное жилище, или стремиться его как-то особенно украсить. Кроме того, если он загорится, приходится в спешке снова возводить подходящее укрытие, поэтому любой, кто не понимает этого, но тратит слишком много денег на постройки, а иногда даже с удовольствием залезает ради этого в долги, вполне может считаться человеком со слабо развитым осознанием соответствия вещей.
Каждый самурай на службе должен иметь набор оружия, соответствующий его целям. Всякий семейный клан располагает своими военными канонами, определенными знаменами, флагами и значками на шлемах, запасными лошадьми, гребнями на рукавах и маркировкой тягловых животных, — все это в соответствии с приказами хозяина должно быть строго унифицировано. Если же все указанное будет в спешке выдумываться, то явит собой очевидный признак небрежности и вызовет презрение. В истории известно немало людей, которые, по причине пренебрежения к подобным вещам, были атакованы своими же и понесли потери убитыми, поэтому в данном случае нелишни никакие предосторожности. Кое-кто может подумать, что его слугам вряд ли придется кого-то рубить, и поэтому решит заменить их [стальные] клинки на деревянные или бамбуковые, а также откажется снабдить их набедренными повязками фундоси, так как сочтет, что им не нужно будет подвязывать одежду, и очутится в затруднительном положении из-за недостатка дальносидности. Самурай же высокого происхождения, получающий немалый доход, но не знающий — когда ему придется выступить в поход, стократ заслуживает порицания — каким бы мирным не было время — в том случае, если не обеспечит себя необходимым вооружением, нежели молодой служивый с деревянным мечом, или без набедренной повязки. Итак, из опасений, что можно публично осрамиться, ему следует должным образом себя обеспечить. Вот небольшой совет в этой связи. Когда воин низкого уровня желает приобрести себе доспехи, и у него есть, скажем, три золотых, самое лучшее, что он может сделать, это потратить две трети [этой суммы] на доспехи и шлем, а на оставшееся купить все то, что ему еще может понадобиться — нижнюю одежду, штаны, куртку, нижние хакама, верхнюю перевязь, накидку, хлыст, веер, кошелек, плащ, бутылку для воды, чашку и прочее, так, что он будет иметь, помимо доспехов, все необходимое. Затем, даже если он молод и очень силен, лучше избегать тяжелых доспехов из толстого металла, а также массивных знамен и штандартов по той простой причине, что, хотя он и будет с ними управляться, пока молод и храбр, они станут слишком тяжелыми, когда он состарится. К тому же, даже молодой человек может заболеть, или его ранят, и тогда самые легкие металлические доспехи станут тяжкой ношей и помехой. Если же молодой человек прославится тяжестью своих доспехов и штандартов, ему будет трудно от них отказаться в более зрелом возрасте, но управляться с ними будет нелегко.
Воину незнатного происхождения даже в чрезвычайных обстоятельствах не стоит путешествовать со многими слугами, и поэтому ему не нужно более одного копья. Если же это единственное повредится, он окажется без прикрытия копьем со стороны. Таким образом, ему стоит иметь запасное лезвие, прикрепленное к бамбуковой рукоятке, чтобы им можно было сразу воспользоваться, так как важно, чтобы все было готово в случае нужды. Если же повреждение незначительно, для этих целей достаточно использовать длинный, крепко насаженный меч, который будут нести слуги.. Молодые оруженосцы могут использовать доспехи домару с железным шлемом, а младшие слуги и порученцы — мунэкакэ с полотенцем вокруг головы, или металлическую шапку, так как воин незнатного происхождения должен следить, чтобы его люди были вооружены легко. Если же пришлось вступить в поединок на мечах, в которой использовались и доспехи, и шлем, меч, вероятно, притупится, и его нужно будет заменить. Тогда старый может быть использован молодым оруженосцем и передается носильщику сандалий, или конюху.
Поскольку самураи — официальные лица, занятие которых — уничтожать бунтовщиков и затевающих беспорядки, а также обеспечивать мир и безопасность [остальным] трем классам людей, то даже последний из тех, кто носит это звание, никогда не должен совершать преступные и несправедливые действия в отношении [своих подопечных]. Иными словами, он не должен требовать большего оброка, чем это принято, от крестьян, или истощать их принудительными занятиями. Он не должен приказывать ремесленникам подать предметы, а затем отказываться за них платить; не следует, также, посылать за товарами к горожанам и торговцам, а затем заставлять ждать платы, и уж совсем недостойно давать им деньги, а потом брать процент в качестве ничего не делающего партнера. К этим людям всегда следует относиться заботливо, с симпатией к крестьянам своего удела и со вниманием — к ремесленникам, чтобы те не разорились. Несмотря на то, что можно единым ударом все решить с долгами, возникшими в ходе сделок с горожанами и торговцами, следует непременно выплачивать им что-то время от времени, дабы в их среде не множились убытки и не происходили разорения. Самурай, чей долг состоит в преследовании грабителей и воров, не должен подражать путям этих преступников.
Пятьдесят-шестьдесят лет назад, говоря об устройстве на службу, самурай без хозяина сказал бы, что некто вряд ли в состоянии содержать запасную лошадь, имея в виду доход, немногим превышающий пятьсот коку[9], либо — что кто-то еле-еле может держать полуголодное животное, если тот получал около трехсот. Таким же образом, если появлялась возможность занять место с доходом в сто коку, это описывалось, как состояние, в котором человек сможет иметь одно ржавое копье. Дело в том, что тогда еще оставался старый самурайский стиль, в соответствии с которым не пристало упоминать цифры и говорить, что у кого-то столько-то коку дохода, поэтому они пользовались такими выражениями. «Ястреб может голодать, но не притронется к зерну», а также «самурай может не съесть ничего, но будет ковырять во рту зубочисткой» — эти выражения хорошо описывают указанное настроение. В ту пору молодые люди никогда не говорили о доходах, никогда не упоминали цены какой-либо вещи и краснели, услышав любой разговор о любовных делах. И, несмотря на то, что вряд ли с ними можно теперь сравняться, мне все же кажется, что всем самураям следует уважать и изучать эти древние обычаи. «Хоть нос у человека и может быть кривым, если он может им дышать — все в порядке», — так и нам следует рассматривать все это.
Для самурая на службе чрезвычайно важно водить компанию и заводить друзей исключительно среди тех из сослуживцев, кто отличается доблестью, чувством долга, мудростью и влиятельностью. Но, поскольку люди такого рода немногочисленны, среди своих различных друзей он, вероятно, найдет лишь одного, на которого сможет действительно положиться в случае нужды. В целом, для самурая нежелательно заводить любых близких друзей, к которым он будет особо привязан и с которыми будет предпочитать есть, пить и гулять. Ибо, если он найдет в ком-то родственную душу и станет с ним близким другом, сочтя его приятным собутыльником, оба они легко могут начать вести себя так, как не подобает их кругу, обращаясь друг к другу безо всяких церемоний, развалившись рядом, проводя вечера горланя песни и [слушая] сказания дзёрури, пользуясь в обращении слишком фамильярными словами; только что они — в самых близких отношениях, но вот, из-за какого-то пустяка они отворачиваются друг от друга и перестают разговаривать. Потом они так же быстро могут помириться безо всякой помощи миротворца-посредника, как это принято. Такой прискорбный недостаток чувства собственного достоинства показывает, что, хотя человек и может выглядеть самураем, его сознание иногда не превосходит ум простых рабочих людей.
Одно из качеств Пути Воина, обязательно долженствующее присутствовать у самурая — надежность, однако совершенно нежелательно, чтобы он предлагал свою помощь без особой причины, выступал вперед в незначительных случаях, или принимал на себя обязательства в делах, его не касающихся, лишь для того, чтобы что-то сделать, или дать свой совет. Даже в той, что хоть в малейшей степени к нему относится, гораздо лучше держаться в стороне, если никто не просит вмешаться. Дело в тон, что даже незначительные проблемы, если в них окажется замешан самурай, могут вовлечь его до такой степени, что он не сможет из них выпутаться без риска для своей драгоценной жизни, которая может находиться в распоряжении лишь его хозяина, или родителей. Именно поэтому я говорю, что ему не следует быть бесцельно услужливым.
Если у самурая прежних дней просили об одолжении, он прежде всего думал — сможет ли его сделать, или нет, и, в случае последнего, немедленно отказывался. Если же он делал что-то, то брался за это лишь после тщательных размышлений, так что был хорошо подготовлен, и все завершалось достаточно быстро. В результате трудности просившего разрешались, а благодетелю доставалась слава. Если же, напротив, некто принимает на себя некую ответственность, и будет не в состоянии исполнить задуманное, то заработает репутацию ненадежного человека, когда все откроется. Опять же, давать совет, или высказывать свое мнение следует лишь после зрелого размышления. Ибо, хотя родители, учителя, старшие братья, дяди и другие могут дать неподходящий совет своим детям, ученикам и племянникам без особого для себя вреда, то все, что выходит из уст самурая, должно быть взвешено и рассчитано. В особенности осторожен должен он быть в высказываниях к своим друзьям и сослуживцам. Когда же его выбирают и просят принять участие в разбирательстве, он, разумеется, может сказать, что не имеет своей точки зрения на предмет и отказаться его обсуждать. Но, если уж он принял участие в разговоре, то будет максимально полезен, изложив именно то, что думает, ясно и кратко, безо всяких умолчании, не думая о возможном несогласии или негодовании других. Ибо, если из слабости, от страха противоречить кому-либо, или кого-то оскорбить, он будет демонстрировать неловкую нерешительность и уклонится от того, что справедливо, согласившись с тем, что неверно, а также, желая избежать ссоры, позволит кому-то сказать непреемлимые вещи, либо переложить на кого-то бремя ответственности, то в конце концов его станут считать бесполезным советчиком, ругать и презирать. Также, если кто-то глуп настолько, что считает себя слишком великим, чтобы принимать участие в дружеском разговоре, говоря, что в советах нет нужды, и желая решить все в соответствии с собственным мнением, чем путает абсолютно все, то он, в конечном счете, потеряет всякую популярность среди своих приятелей.
Может случиться так, что у самурая на службе среди знакомых, или сослуживцев будет один такой, с которым, по каким-то причинам, он не захочет иметь ничего общего. Однако, в случае, если хозяин прикажет ему нести службу именно с тем человеком, ему следует немедленно пойти к тому и сказать: «Мне приказали служить с тобой, и, хотя до этого времени мы не разговаривали, раз так сложилось, я верю, что мы будем действовать вместе, дабы исполнять свои обязанности должным образом и без упущений.» Если же этот человек — старше по чину, то следует спросить [у него] наставлений. Если на следующий день кого-то из них переведут на другое место, они могут вновь вернутся к прежним отношениям, но до тех пор им следует согласиться работатъ вместе благожелательно, исполняя свои официальные обязанности, что и есть правильное поведение для самурая. Насколько же более сердечное сотрудничество должно быть у товарищей, между которыми нет никаких трений, когда они служат вместе. Те же, кто постоянно стремятся к власти, и, когда другие только приходят на службу и еще не знакомы с ее особенностями, по недостатку доброты сердца не помогают им и не направляют, чтобы те с пользой исполняли свои обязанности, и даже радуются, когда они допускают ошибки, те выказывают свой грязный и злой дух и совершенно недостойны уважения. Это — разновидность самураев, которые могут предпринять какую-либо грязную уловку, например — выступить против своих, оказавшись в нелепом положении, поэтому всех таковых следует тщательно избегать.
Самураю следует постоянно читать записи древности, дабы укреплять свой характер. Ибо эти труды, повсеместно знаменитые, такие, как Коё гункан[10], Нобунага [ко]-ки[11] и Тайко-ки[12], дают детальные описания сражений с именами тех, кто совершил доблестные поступки, а также говорят о количестве павших. Среди этих последних немалое место должны были занимать известные подчиненные, однако, поскольку они не слишком стремились выделиться своей доблестью, их имен не осталось в записях. Даже среди малых сподвижников были отобраны те, чьи предсмертные подвиги были выдающимися, и их имена остались для вечности. Однако, и те павшие, имен которых не осталось, и те, чьи свершения стали известны в веках, чувствовали одинаковую боль, когда враг отсекал их головы. Поразмыслите над этим хорошенько. Когда самураю приходит время умирать, целью его должно быть пасть при исполнении какого-либо доблестного подвига, который потряс бы и его друзей, и врагов, и сделал бы его смерть причиной грусти для его хозяина и командира и оставил бы его имя в памяти грядущих поколений. Совершенно иная судьба труса, который последним поднимается в атаку и первым начинает отступать; который при наступлении на укрепление противника использует своих товарищей в качестве щита от огня врага. Пораженный случайной стрелой, он падает и умирает собачьей смертью, и его могут затоптать свои же. Это — величайший позор для самурая, о чем нельзя забывать, но следует размышлять очень серьезно, и днем, и ночью.
Два эти типа людей могут показаться очень похожими, однако на самом деле они весьма различны. В стародавние дни среди самураев было немало тех, кто имел репутацию хвастуна, к примеру — Мацудайра Кагаэмон и Окубо Хикодзаэмон, оба — офицеры охраны сёгуна. Собственно, в те дни у каждого даймё было по нескольку самураев такого типа. Это были люди, на счету которых числилось немало славных дел, и которые ничем не поступались на Пути Воина; однако время от времени они упрямились, и с ними было нелегко вести дело. Когда же у них случались трудности в условиях жизни, происходило что-то, связанное с их доходами, а [условия] службы становились несовместимыми с их высокой репутацией, они пренебрегали правилами и говорили то, что им вздумается, не обращая никакого внимания на свое окружение. Но их хозяева, советники и старейшины кланов смотрели на такое поведение сквозь пальцы, не обращая никакого внимания, так что те становились все более и более вольными в поведении, рассказывая любому о том, что думают о своих хороших и дурных сторонах, безо всякой сдержанности, или извинений и так продолжалось всю их жизнь. Такими были хвастуны старых времен, люди, совершавшие великие дела. Сегодняшние же хвастуны — это те, кто никогда не надевал кольчуги, кто проводит все свое время, сидя с друзьями и знакомыми, обсуждая недостатки управления своего хозяина, указывая на неудачи советников и посланников и, безусловно, (те упуская случая вспомнить промашки своих товарищей, подчеркивая в то же время свое превосходство. Такие пустословы живут в совершенно ином мире, чем храбрые хвастуны прошлого, и их совершенно правильно определяют, как злословящих, или трескучих глупцов.
Самурай незнатного происхождения на службе должен путешествовать, нагрузив багаж на вьючную лошадь. На случай падения, ему следует связать два своих меча вместе, чтобы они не выскользнули из ножен. Не нужно, однако, превращать рукоятку длинного меча в толстый кон, обматывая вокруг нее метровое полотенце. То же самое можно сказать о случае, когда насадку на пику привязывают толстой веревкой, чтобы та не соскользнула. В таких делах не может быть ни малейшей небрежности. Если ставишь на вещи тавро, или крепишь табличку — «подчиненный господина такого-то», это может показаться несколько неуважительно по отношению к его дому. Когда же, как это принято в наши дни, берешь лошадь непосредственно у конюха постоялого двора, а предыдущим наездником был самурай, следует подождать спешиваться до того, как тот спешится по приглашению конюха. Причина в том, что, если спешишься по приглашению конюха и будешь стоять, другой будет вынужден сменить лошадь, несмотря на то, что у него, возможно, и не было такого намерения. Если же кто-то возьмет на себя труд спешиться [сам по себе], то может быть разочарован, когда придется садиться на лошадь вновь.
Пересекая реки, попадающиеся по пути, следует всегда брать носильщика, так как, если поскупиться на расходы, или посчитать себя специалистом по бродам и перебираться в одиночку, может случиться так, что лошадь упадет и груз намокнет, а слуга, может случиться, получит телесные повреждения, и вы будете выглядеть очень глупо.
Опять-таки, если, желая укоротить путь, вы поедете на Ёккайти, или сядете в лодку в Авадзу, это будет очень близорукий поступок. Дело в том что, поехав обыкновенной лодкой от Кувана и встретившись с плохой погодой, вы имеете какое-то оправдание, однако, если вы перенесли много тягот и пустились окольной дорогой, на которой произошла беда, оправданий вам нет никаких. Так советует и старый стих:
Неужели воин думает,
Что брод в Ябасэ —
Это ближайший путь?
Ему следует знать, что кратчайший путь
Ведет через мост Сэта.
Этот принцип — длинный путь бывает кратчайшим — относится не только к дорогам. Следует помнить о нем во всех делах.
Самурай на службе постоянно должен следить за собой, чтобы не оказаться впутанным в непрямое порицание любых ошибок, допущенных его товарищами, о которых он может услышать, или стать свидетелем которых. Дело в том, что человек не в состоянии измерить, в какой степени, сам того не желая, он может ошибиться, или недооценить какие-либо веян. Сверх того, чиновники клана и, особенно, советники и высшие должностные лица являются выразителями мнения своего повелителя, поэтому любая критика в их адрес отражается на нем. Опять-таки, в один прекрасный день вам может понадобиться обратиться к ним с какой-нибудь просьбой, принимать во внимание их настроение, складывать руки, сгибать колени и нижайше выпрашивать их благоволения, внезапно сменив свой тон, так как только что ты клеветал на них за их спинами, — ни один самурай не должен заниматься ничей подобным, сколь бы тяжелой ни была ситуация.
В период гражданской войны, когда сражения происходили непрерывно, если самурай погибал в честном бою, или умирал от ран, в нем полученных, из уважения к его службе командир, или хозяин позволял его сыну, если таковой имелся, как бы молод тот ни был, наследовать его должность и жалование. Однако, в случае, когда этот сын являлся еще младенцем и не мог нести никакой воинской службы, тогда младший брат его отца, не пребывающий на службе, наследовал положение своего старшего брата и назначался повелителем своим охранником. В этом случае его называли дзиндай («наследующий место в бою»). На этот счет существует старинный обычай. Дело в том, что в подобном случае, хотя человек и занимает место своего старшего брата, он должен рассматривать своего племянника, как собственного сына, соответственно заботиться о нем и воспитывать его. А, когда он займет место во главе семейства, ему следует собрать все оружие и доспехи, лошадиную сбрую и прочие вещи, принадлежащие ему, а затеи с одним, или двумя членами семьи тщательно все пересчитать и занести в книгу.
Затем, когда ребенок подрастет до возраста пятнадцати лет, так что на следующий год он в любом случае должен стать независимым воином среди младших сподвижников, следует должным образом подать прошение, дабы ему позволили поступить на службу к повелителю и получать причитающееся жалование. В соответствии с тем, кто такой сам проситель, таковое разрешение может быть дадено, либо же вполне возможно, что, по причине молодости воспитанника, его опекуна могут попросить остаться на службе еще несколько лет. Тем не менее, сколь бы настоятельным не было такое предложение, ему следует однозначно его отклонить и, когда разрешение, наконец, получено, нужно предъявить список вещей и собственности, составленный ранее, передав все, принадлежавшее покойному отцу. Все вещи, приобретенные за время его опекунства, которые стоят того, чтобы их передать, должны быть добавлены к списку и переданы. Также, принимая должность главы дома, «наследующий место…» может получить часть дохода, например — двести коку из общего количества в пятьсот, причем оставшиеся триста достаются племяннику. Для него это может быть вполне удачным, но не для главного дома, чьи поступления значительно уменьшатся, поэтому ему следует попросить, чтобы сумма дохода его старшего брата перешла полностью к наследнику. Таково правильное поведение самурая, ставшего «наследующим место». Однако, встречаются и такие, которые не желают передавать управление наследнику, достигшему зрелого возраста, либо те, кто, уходя, оставляют имущество в плохом состоянии, а дом — не отремонтированным, даже и не пытаясь что-то в нем наладить. Еще хуже — такие могут навязать наследнику долги, которые не делал его отец, постоянно будут его беспокоить просьбами о вспомоществовании, содействии и прочем подобном. Такие люди — мерзавцы безо всяких моральных устоев.
Самурай — высокого ли, низкого ли положения — должен прежде всех остальных вещей думать о том, как он встретит свой неизбежный конец. Как бы ни был он умен и способен, если он будет расстроен и плохо выглядеть, когда столкнется с этим, то все его предыдущие значительные свершения пойдут прахом («станут, как вода»), а все достойные люди будут презирать его, и он покроет себя позором («стыдом»).
Дело в том, что, когда самурай идет на битву и совершает доблестные и прекрасные поступки, так что имя его становится известным, все это происходит лишь от того, что он приготовился погибнуть. Если же, к несчастью, ему придется столкнуться с худшим, а его тело будет вынуждено расстаться с головой, /все равно/ — когда противник спрашивает его имя, он должен объявить его немедленно, громко и отчетливо, высоко подняв голову и с улыбкой на губах, без малейшего следа страха. В случае, когда он серьезно ранен, так что ни один врач не может ничего для него сделать, если он еще в сознании, правильное поведение для самурая — ответить на вопросы старших офицеров и товарищей, сообщив им обстоятельства своего ранения, а затем уйти из жизни без излишних хлопот.
Так же и во времена мира, стойкий самурай, в особенности, если он стар, однако точно так же и в молодом возрасте, но поражен серьезной болезнью, должен выказать твердость и решительность, не придавая никакого значения тому, что придется покинуть этот мир. Разумеется, если он занимает высокий пост, однако равным же образом и в приниженном положении, покуда он в состоянии говорить, следует попросить о присутствии вышестоящего официального лица и сообщить ему, что в течении долгого времени он пользовался его расположением и благосклонностью, отчего постоянно искренне желал делать все, что в его силах, ради исполнения своего долга, но, к сожалению, на него напала такая серьезная болезнь, от которой трудно выздороветь, так что он дольше не в состоянии исполнять свои обязанности; теперь же, готовясь отойти, он желает выразить благодарность за проявленную к нему доброту и доверие и просить почтительно передать это советникам клана. После этого ему следует попрощаться с семьей и друзьями, объяснив им, что не дело для самурая умирать от болезни после того, как получил столько благодеяний от своего повелителя за все годы, но, к сожалению, в его случае это неизбежно. Однако они, будучи еще молоды, должны продолжить его дело лояльности, твердо придерживаясь намерения исполнить свой долг перед хозяином, и даже усилить свое чувство преданности, дабы служить со всем возможным рвением. Если же они не станут поступать таким образом, либо допустят акты нелояльности, или недостойного поведения, его дух лишит их собственности и наследства, возникнув отовсюду — пусть даже и из травинки. Так отправляется [в иной мир] истинный самурай.
В записях слов Святого[13] также говорится, что, когда человек умирает, слова его должны быть правильными. Таковым следует быть концу самурая, и насколько же он отличен от смерти того, кто отказывается признавать свое состояние неизлечимым и волнуется — как бы не умереть, кто радуется, когда ему говорят, что он стал выглядеть лучше, и сердится, когда говорят, что его вид ухудшился, кто возится с врачами, заказывает массу бесполезных молитв и служб и постоянно находится в состоянии растерянности и смятения. По мере того, как его состояние ухудшается, он ничего никому не говорит, и в конце концов оканчивает свою жизнь смертью не лучшей, чем у собак, или кошек. Причина же этого в той, что он не держал смерть постоянно перед глазами, как я советовал это делать в первом разделе, но отказывался даже думать об этом, считая дурным предзнаменованием; он, похоже, думал, что будет жить вечно, и цеплялся за жизнь с жадной отчаянностью. Тот, кто идет на битву, обладая подобным трусливым духом, вряд ли погибнет славной смертью, исполняя долг преданности, поэтому человеку, ценящему идеал самурая, следует знать — как умирать правильно и от болезни на циновках.
Когда самурай служит, вполне может случиться, что его хозяин внезапно столкнется с большими расходами, в результате которых его положение станет весьма стеснительным, так что ему придется занимать часть жалования своих подчиненных на протяжении нескольких лет. В этом случае, велика та сумма, или мала, совершенно не подобает самураю предполагать, или даже намекать в среде своих домашних, а уж тем более — вне ее, что это причиняет ему какие-либо трудности или неудобства. Ибо с древних времен было обычаем для сподвижников стремиться на помощь своему повелителю в час нужды, точно так же, как и он был готов помочь им в их трудностях. Когда же хозяин впутывается в частные долги, да так, что они препятствуют ему в общественных делах, не позволяя делать то, что пристало даймё[14], и, в результате сталкивается со множеством неприятностей, для сподвижников невыносимо это наблюдать.. И, если обычные дела еще можно кое-как вести то, представьте, что завтра на границе провинции происходит некоторое волнение, и вашему отряду приказывают немедленно выступать для занятия позиций; первое, что понадобится в этом случае — это деньги. И, как бы умен некто ни был, такого рода вещь не получишь немедленно; как говорится в пословице, подобно человеку, руку которого прижал камень, не позволяя двигаться ни в каком направлении, так и тогда будет очень сложно что — либо сделать, а все остальные даймё будут готовы выступить в назначенный день, а его невозможно перенести, и вот, как бы вы ни были неподготовленны, ничего не поделаешь, и приходится также выступать.
В мирное время военная процессия являет собой бравое зрелище, и даже деревенский люд толпится у городских домов, чтобы на него поглазеть, так что тут уж предстаешь перед глазами всех сословий, и, если ваши ряды уступают другим, для хозяина и его ближайших помощников это стыд на всю жизнь. Поэтому, рассмотрев изложенное, всю его важность, поймем, что всем самураям — прославленным и неизвестным, старым воякам и недавно пришедшим следует без колебаний поступиться приемлемой частью своего жалования. В период же, когда доход уменьшается, каждому стоит напрячь свой ум и придумать — как уменьшить количество прислуги, лошадей, носильных вещей из хлопка, зимней бумаги [для сёдзи[15]] и летних катабира[16]. Далее, на завтрак и ужин следует есть лишь неполированный рис, рисовые отруби и мисосиру[17], каждый должен сам колоть себе дрова, носить воду и мириться со всякими трудностями, ибо таков долг всех, служащих своему повелителю: все свои силы направлять на то, чтобы его дела содержались в должном порядке. И, когда мы примиримся с такими трудностями даже в столь стесненный период, мы сможем достойно встретить любую надобность нашего хозяина и срочно собрать необходимую сумму. К примеру, можно заложить свой запасной меч и рабочую корзинку жены и получить достаточно, причем без занятия в долг. Даже если ваш повелитель не знает об этом, а советники и высшие офицеры презирают вас за это, для самурая немыслимо даже подумать о том, чтобы жаловаться на уменьшившееся жалование.
Самурай, если он благородного происхождения и облагодетельствован жалованием от своего повелителя, не должен называть собственную жизнь, или личность своими. Однако, среди тех, кто несет воинскую службу, различаются два вида. Есть некие сподвижники и тюгэн, либо прислужники, и прочие, кто не имеет свободного времени ни днем, ни ночью, но должен тяжело и постоянно работать, однако они не обязаны отдавать собственные жизни за повелителя, и поэтому не подвергаются упрекам, если не проявляют себя особо тренированными и умелыми в воинских искусствах. Дело в том, что они — просто наемные рабочие, продающие свой труд и ничего больше. Если же это — буси (воин), то ситуация совершенно иная, так как он является слугой, отдающим, также, и свою жизнь. Его повелитель — также подчиненный, но на другом уровне, так как случись в империи любое беспокойство, ему приходится исполнять воинскую повинность в соответствии со своим положением. Иными словами, если он имеет удел, приносящий 100000 коку, то должен выставить 170 всадников, 60 пеших лучников, 350 стрелков-ружьеносцев и 20 знамен, в соответствии с положением правительства сёгуната; количество же людей, превышающее указанное зависит от его намерений и способностей командования. Помимо этих людей, которых он должен вести в сражение, у него должно оставаться достаточное их количество в замковом городе для защиты на случай нападения. Так что, хотя и не испытывая в них постоянной необходимости, ему следует располагать большим числом самураев всех видов. А среди них есть некоторое число неспособных к службе, либо рожденных с телесными дефектами, либо таких, у кого слаб дух, но на все эти недостатки благородным образом не обращается внимания, дабы они могли продолжать получать свое наследованное жалование. Таким образом, подчиненному следует постоянно помнить — сколько всего сподвижников у всех повелителей в провинциях и замках по всей Японской Империи, привязанных к своим хозяевам взаимными узами родовой близости и получающими от них весьма значительное жалование, так как, к примеру, небольшое жалование в сто коку через десять дет возрастет до тысячи коку, а если оно выплачивалось многим поколениям семьи на протяжении десятков лет — до какой огромной суммы оно только не может вырасти! В обмен же на столь ощутимые блага сподвижник исполняет в мирное время обычную службу в качестве охранника, или отрядного офицера, или проверяющего — обычные обязанности, которые трудно назвать выдающейся службой. Однако в любой момент может прозвучать призыв к оружию, и тогда он займет место в рядах, как ведущий копейщик, или, в случае нападения на замок, как передовой всадник, или, если находится со своим отрядом в хвосте, как арьергардный охранник при отступлении, или, в случае когда позволяют его способности, займет даже место своего повелителя, или командующего и отдаст жизнь под дождем страд противника, и погибнет славной смертью на том месте, где стоял, не отступив ни на шаг. Именно тогда у самурая возникает самое глубокое чувство своего служения, когда он принимает решение и кричит: «Мариситэн[18] свидетель, я совершу то, чего не сделает никто другой!» А, поскольку для того, чтобы достигнуть таких высот преданности, он не может называть свое тело и душу собственными и никогда не знает — когда ему придется сослужить своему повелителю такую службу, он должен быть осторожным, дабы не повредить своему здоровью перееданием, чрезмерным питьем, или увлечением плотскими утехами; он также не должен рассматривать смерть в доме на циновках, как достойный конец для себя. Еще более следует ему быть настороже, не ввязываясь ни в какие споры и ссоры с товарищами, которые могут привести к обмену ударами и к риску бессмысленной смерти, противной чувству преданности и долга. В связи с этим, следует тщательно думать, прежде чем говоришь, ибо споры возникают из-за слов. Когда же перепалка разгорается, за ней часто следуют оскорбления, а в случае, когда один самурай оскорбляет другого, дело редко кончается полюбовно. Поэтому, если существует хоть какой-то риск вмешаться в спор, помни, что твоя жизнь принадлежит не тебе, но твоему повелителю, и поэтому сдерживай свой характер, дабы не зайти далеко, ибо таков долг преданного самурая.
Обязанности самурая разделяются на две группы: военные и строительные Когда на земле идет война, он должен находиться в лагере, или на поле боя днем и ночью, не зная ни минуты покоя. Строительство связано с лагерем, поэтому для устройства [внутренних] укреплений, рвов, точек обороны и выдвинутых укреплений военные всех рангов должны постоянно трудиться, причем так быстро и так напряженно, как это только возможно. Однако, в мирные времена нет никаких обязанностей по лагерю и, соответственно, постройки конструкций, с ним связанных, поэтому различные отряды самураев со своими командирами закреплены за различными должностями: охранников, сопровождающих, проверяющих и тому подобными, и они начинают считать такие домашние работы в качестве нормальных для воинской семьи и рассматривать полевую службу, как всего лишь сны о далеком прошлом. Потом, во времена, когда честь содержать правительство сёгуна и общественные строения возлагается на даймё, и расходы возрастают так, что их до некоторой степени приходится перекладывать на подчиненных, отбирая у них некоторую часть жалования, те скупятся и выказывают недовольство, как если бы то было вымогательство, поскольку не понимают, что принимать участие как в военных, так и в строительных делах — обычное занятие самурая. Потому можно встретить таких, кто рассматривает свои повседневные обязанности в мирное время в качестве большой обузы, сочиняет себе документы о болезни, даже если с ними все в порядке, и не обращает внимания на те неудобства, что причиняет другим, когда просит выступить вместо себя. Опять же, когда их посылают в качестве Временного Проверяющего, они заранее бывают недовольны тяготами пути и связанными с ним расходами, так что достают себе и для этого случая бумаги, свидетельствующие о болезни, перекладывая этим все тяготы и расходы на плечи своих сотоварищей, нимало не заботясь о том презрении, с которым к ним будут относиться. Даже тогда, когда место, куда их посылают, расположено достаточно близко, они открыто жалуются на то, что им приходится ездить туда дважды в день, либо — на неблагоприятные погодные условия. Те, кто исполняет свои обязанности с таким недобрым расположением духа, как если бы то была навязанная им тяжкая обязанность, есть не кто иные, как хамские конюхи и слуги в шкуре самураев. Воины, рожденные в период гражданских войн, всегда находились на поле боя, варясь в своих доспехах под летним солнцем, или продуваемые сквозь их сочленения зимними ветрами, мокнущие под дождем и осыпанные снегом; они спали в болотах и на холмах, положив под головы рукава вместо подушек, и не имели другой еды и питья, кроме неочищенного риса и соленой воды в качестве супа. И, когда бы им ни приходилось сражаться в поле, или атаковать крепость, или ее оборонять, они не считали это какой-то особой трудностью, или испытанием, но рассматривали, как обычную повседневную работу. Сравнив это с самими собой, рожденными во времена мира, имеющими возможность летом спать под сеткой от комаров, а зимой заворачиваться в стеганные одеяла, — фактически вести легкую жизнь, поглощая в любое время дня ту еду, которая нам нравится, мы действительно должны считать себя счастливыми людьми. Однако, нет никакого основания рассматривать обязанности по несению охраны внутри помещения, или по проверке объектов в окрестностях тяжелым бременем. Жил некий Баба Мино, человек заслуженный, из дома Такэда провинции Кай, написавший и повесивший на стене свой жизненный девиз из четырех иероглифов: «Поле боя — [мое] обычное жилище."
Любой человек, получивший от своего повелителя в качестве подарка косодэ[19], или камисимо[20] с гербом хозяина, должен быть осмотрительным, когда его надевает, и не забывать надевать сверху него свое камисимо с собственным гербом; если же он наденет камисимо с гербом хозяина, нужно надевать косодэ со своим. Дело в том, что, если он наденет только одежду с гербом хозяина, это будет выглядеть так, как если бы он был ему родственником, что невежливо. Когда же эти одежды с гербом хозяина становятся слишком старыми, с них следует спороть гербы и сжечь их, дабы те не загрязнились и, тем самым, не было выказано неуважение.
Опять же, если кто-либо из ваших соседей серьезно заболел, или страдает от тяжелой утраты, то, даже в том случае, если вы с ним в очень близких отношениях, нужно воздерживаться от любой музыки, или громкого смеха, отдав приказ своей семье и слугам поступать таким же образом. Данное поведение требуется не только для того, чтобы те ничего дурного не подумали, но и чтобы избежать стыда, когда соседи и друзья станут порицать вас за невыдержанные манеры.
Самурай на службе, даже если он только что туда поступил, а тем более — ветеран, должен быть хорошо знаком с историей семейства своего повелителя, его происхождением и анналами, его связями, а так же с записями о всех выдающихся деяниях своих сотоварищей. Это станет возможным, если он будет спрашивать у старших членов клана. Иначе, когда он встретится с другими людьми, и в ходе разговора выяснится, что он совершенно ничего об этом не знает, его оценят невысоко, пусть даже во всех остальных отношениях его считают хорошим сподвижником.
Когда самурай на службе сопровождает своего повелителя в путешествии, и они прибывают на почтовую станцию, чрезвычайно важно, чтобы он до рассвета тщательно расспросил местных жителей, отметил все холмы, леса, храмы и монастыри, проехал мимо них и выяснил, в каком от них направлении находится открытое пространство, и каково состояние дороги. Данные меры предпринимаются на то случай, если ночью внезапно вспыхнет пожар, и его хозяину придется срочно уходить, — тогда он будет вести его, зная дорогу. Когда же он сопровождает своего повелителя пешком, то должен идти впереди него [при подъеме] на холме и сзади [при спуске] со склона; пусть это и мелочь, однако такая, какую не должен упускать преданный сподвижник. Ибо долг самурая — быть бдительным постоянно и всегда думать — как он может принести пользу на той службе, на которую назначен.
Есть поговорка, что чиновники и белые одежды хороши новыми и, хоть это и шутка, в ней содержится немало правды. Ведь белое косодэ новым выглядит прекрасно, но, после того, как его поносят некоторое время, сперва воротник и края рукавов грязнятся, а затем и все оно приобретает грязно-мышиный цвет, становясь очень неприятным. Так и чиновники: пока они молоды и неопытны, то подчиняются приказам своих хозяев до последней буквы, обращая внимание на каждую деталь, так как уважают данные ими клятвы и принятые обязательства, а также боятся наказания. Так они и служат — без алчности и бесчестья, и о них хорошо отзываются в клане.
Однако, побыв в своей должности долгое время, они часто начинают воспринимать как должное человеческую покорность, причем мнение о самих себе становится у них чрезвычайно высоким, и они начинают совершать поступки, о которых ранее и не помышляли. Более того, только вступив в должность, они лишь прикасались к подносимым подаркам и отправляли их обратно, как того требует чиновничий устав, либо же, если по какой-то особой причине им все же приходилось их принимать, то очень скоро делали подарок равноценный по стоимости. Однако, через некоторое время в них начинает постепенно появляться дух алчности, и, хотя они и продолжают заявлять с достойным видом, что ничего не примут, некоторым образом становится известно, что это — всего лишь показное, и их явное сопротивление очень скоро превозмогается, так что они в конце концов берут подарки, а в качестве ответного дара никак не могут не ограбить государство, вынося пристрастные решения. Такой порок очень походит на грязный цвет некогда белых одежд; разница между ними лишь в той, что, если грязь можно сныть щелоком, то пятно на человеческом сердце въедается так глубоко, что его почти не оттереть. Также, вполне достаточно стирать одежду два-три раза в году; человеческое же сердце следует очищать постоянно, и тереть, и полоскать, когда спишь, и когда бодрствуешь, каждый день года без пропусков, и даже в этом случае его очень легко загрязнить. И, точно так же как щелок и навыки обращения с ним необходимы для одежды, [такого рода привычки] нужны и для очистки сердца самурая. В этом навыке — три принципа: Преданность, Долг и Храбрость, тогда как сущность щелока может разниться в соответствии с природой грязи. Ибо некоторая может поддаться воздействию сыновнего долга, некоторая — верности; даже когда применяются преданность и долг, существует настолько въевшаяся грязь, что не отмывается даже от них. Но, если добавить храбрость и усиленно их применять, то загрязненность можно вывести полностью. Таков глубочайший секрет очищения самурайского сердца.
Иногда о самурае на службе говорят, что он заимствует полномочия от своего хозяина, либо — что он украл их у него. Точно так же, его хозяин может их ему предоставить, либо позволить их украсть. Когда сподвижник занимает значительную должность, в тон случае, если он молод, или невысокого происхождения, на него могут оказывать воздействие обычаи общества, или современная мода, так что свои обязанности он будет исполнять под началом хозяина. Таким образом, он временно отправляет их к выгоде своего повелителя. Это — заимствованные полномочия, и, если с их помощью он реализует намерения своего хозяина, приносит пользу людям, а потом их возвращает, то будет поступать правильно и с должным почтением. Однако, если он обнаруживает, что его товарищи и посторонние обращаются к нему с почтением, называя «Ваше Превосходительство», «Ваша Честь», или как-то в том же духе, случается, что он становится охоч до поклонения и не желает расставаться с таким положением вещей, тогда о нем можно сказать, что он эти полномочия украл.
Рассматривая другой аспект того случая, когда хозяин передает свои полномочия и престиж подчиненным, мы находим, что в древние времена великие аристократы и знаменитые полководцы практиковали это лишь до определенной степени. Когда же приходило время требовать полномочия обратно по выполнении задания, случалось так, что иногда по своей доброте они позволяли оставить их на. некоторое время, а затем случалось что-то, в результате чего их трудно становилось вернуть без того, чтобы не заплатить за это какую-то цену. В этих случаях подчиненные определенно крали у них полномочия. Для повелителя это не только большой позор, но и немалый ущерб. Ибо, если сподвижник получает слишком большую власть, соответственно ее становится меньше у хозяина, и, если люди начинают считать, что в состоянии получить то, что им необходимо, оказывая знаки почтения подчиненному, так как тот контролирует все подходы к хозяину, они будут думать только о том, чтобы быть у того в фаворе, а хозяину придавать меньше значения, добропочтительные отношения хозяина и подчиненного нарушаются, что сразу же заметит преданный самурай. Затем, если возникнет какая-то чрезвычайная ситуация, не останется ни одного хорошего человека, с кем можно было бы иметь дело. Более того, не только люди посторонние, но и те, кто находится в непосредственной приближении повелителя, равно как и чиновники в обычных подразделениях, окажутся под гнетом власти подобного человека, так что станут замыкаться в себе, что тоже нехорошо для их хозяина. Потому что они не будут говорить о тех вещах, на которые обязаны по должности обращать внимание, но лишь сожалеть о них в глубине души и осуждать в узком кругу друзей, и никто не встанет и не доложит обо всем своему повелителю. Таким образом, двойственное поведение и пристрастность обидчика, а также излишества его «славы и доблести» остаются неизвестными его хозяину, который считает все, что тот делает, правильным и из-за подобной халатности навлекает на себя большие несчастья. Неспособность же понимать — что представляют собой люди, в целом порицается, как черта, недостойная любого, кто является повелителем, или командиром.
Более того, человек, которому безразлично — что думает его повелитель, вряд ли будет прислушиваться к мнению своих сослуживцев. Он станет расположенным к мелким чиновникам, а своим друзьям и знакомым будет давать жалование и взятки из средств своего хозяина; ответные же подарки станет присваивать себе, а, развлекая гостей, выставит рыбу, вино и сладости, взятые с кухни хозяина. Действуя так по принципу: что принадлежит хозяину, то принадлежит и мне, а то, что мое — то мое, он ослабляет удел господина, причиняя тону большие убытки. Поэтому осмысли все это очень глубоко и всегда помни, что следует быть скромным, не опускаясь ни до каких претензий в том случае, если повелителем тебе предоставлены некие привилегии, так чтобы ничто не замутнило сияние его славы. Как говорит старинная поговорка, «верный сподвижник не осознает собственного существования, но лишь — своего повелителя."
Для самурая на службе наиболее трудными являются обязанности казначея. Дело в том, что, обладая лишь обычными знаниями и способностями, чрезвычайно трудно действовать так, чтобы, ведя дела к выгоды повелителя, не причинить тягот прочим сподвижникам, не говоря уже о крестьянах в деревнях и жителях при замковых городов. Если будешь думать лишь об интересах хозяина, то нижестоящим придется мириться со многими тяготами; если же думать только о том, чтобы сделать их удел сносным, ваш повелитель в свою очередь понесет убытки, так что хоть где-то да будет какое-то упущение. И потом, как бы умен и дальновиден ни был самурай по натуре, заразиться алчностью очень просто, а, в случае, когда ему приходится предпринимать меры по сбору средств для домашних дел своего хозяина и на прочие расходы и, таким образом, контролировать эти деньги, он может заважничать, привыкнуть к роскоши и замыслить присвоение денег своего повелителя, строительство домов, собирание старинных вещей и приобретение роскошных одежд. Таких называют ворующими сподвижниками.
Опять-таки, есть такие чиновники, что выдумывают новые способы, отличные от использовавшихся предыдущим хозяином, полагая, что они послужат к выгоде повелителя, не задумываясь о том, какие трудности это принесет их сподвижникам, и заставляют обитателей при замкового города платить еще большие налоги, налагают еще более тяжелые повинности на крестьян, думая лишь о том, как в ближайшем будущем собрать возможно большие средства, ни в грош не ставя состояние людей. Они также способны обманывать несведущих советников, старейшин и глав подразделений, так что те соглашаются несправедливо повышать им жалование и присуждать награды. Однако, стоит только этим нововведениям оказаться недейственными и малоэффективными, они немедленно представят дело так, как будто в действительности они были спланированы теми советниками и главами и, таким образок, избежат наказания, спрятавшись за их спинами. Таких называют сподвижниками, выбивающими налоги.
Теперь, что касается вышеуказанных ворующих сподвижников, то, хотя они и обращаются с собственностью своих хозяев недостойным для самурая образом, извращая, соответственно, всякую законность, когда на них обрушивается кара небес, что проявляется в крахе их личных начинаний, когда они повергаются в прах, все кончается, ибо людей более никто не угнетает, и смущения в управлении, а также убытки в провинциях прекращаются. Однако чиновники, выбивающие налоги, наносят гораздо более ощутимый урон который неизмеримо труднее загладить. Ибо ущерб управлению страны является величайшим из возможных преступлений, даже если речи и не идет о чьей-то личной алчности, или казнокрадстве. Именно поэтому мудрецы древности заявляли, что лучше иметь ворующего чиновника, чем того, который выбивает налоги. И, хотя для самурая нет ничего хуже, чем прослыть казнокрадом, древние все же более порицали вымогателей. Поэтому, если вора наказывают отсечением головы, вымогателя же следует распинать. Таковы приговоры древних времен; теперь же, поскольку действия обеих указанных категорий можно оценивать одинаково — и те, и другие вымащивают себе гнезда, прикидываясь, что трудятся на благо своего повелителя — их надо рассматривать в качестве равно омерзительных преступников. Для подобных же тяжких преступлений не бывает слишком суровых наказаний.
Воинам низкого ранга, служащим под началом капитана охраны, или старшего офицера, приходится внимательно относиться к требованиям многочисленных вышестоящих, будучи одновременно снисходительными к порокам своих сослуживцев. Если же судьба сложится так, что им посчастливится подняться по службе и получить отряд под свою команду, им следует быть снисходительными и заботливыми к тем, кто находится в их подчинении, исполняя, одновременно, долг в отношении своего господина. Нечего и говорить, что им нельзя быть пристрастными, или подхалимами, но, если со временем им посчастливится возвыситься до должности капитана охраны, или старшего офицера, не исключено, что их отношение претерпит изменения. Так, Сакума, слуга Ода, и Уодзуми, слуга Хасиба, являли собою пример людей замечательных, когда были простыми самураями, но сильно испортились, когда они достигли высокого положения, а потому были отвергнуты своими хозяевами и поверглись в прах.
Самурай на службе, как я уже говорил в первом разделе, должен жить сегодняшним днем, не заботясь о завтрашнем, так что, если он делает то, что должен делать, день за днем, тщательно и целеустремленно, чтобы ничего не оставалось незавершенным, для него не останется причин получать упреки, или о чем-то сожалеть. Неприятности возникают, когда люди начинают полагаться на будущее и становятся ленивыми и праздными, позволяют всему идти своим чередом, откладывая весьма срочные дела после продолжительных обсуждений, не говоря уже о менее важных, в полной уверенности, что те подождут до следующего дня. Они сваливают эти обязанности на одного, винят в чем-то другого, пытаются заставить третьего сделать что-то за них, а, если помогать некому, то оставляют все несделанным, так что вскоре скапливается огромное количество незавершенных дел. Такова ошибка, возникающая от того, что полагаются на будущее; следует всегда быть настороже, чтобы не впасть в подобное состояние. К примеру, если на какой-то определенный день месяца для вас назначено время заступать на стражу, следует прикинуть — сколько времени займет дойти от своего дона до места, и учесть его в урочный день, так что вы будете готовы приступить к своим обязанностям чуть-чуть раньше указанного часа. Некоторые же глупцы попусту тратят время раскуривая, когда следует выходить, или болтая с женой и детьми, так что поздно покидают дом, поэтому им приходится так спешить, что они не узнают на улицах людей, мимо которых пробегают. Добравшись же до места, они покрыты потом, вертят в руках веер даже в холодную пору; кроме того, им приходится придумывать какой-то подходящий предлог для своего опоздания, объясняя это некими срочными делами. Когда самурай заступает на страху в замке своего повелителя, он никогда не должен опаздывать по любой личной причине. Если же кто-то постарался придти немного пораньше, и ему приходится ждать своего товарища, ему не следует садиться на корточки и зевать; так же не должен он спешить уйти, когда его время закончилось, как если бы ему было неприятно находиться в особняках своего повелителя, ибо подобное поведение выглядит совсем не хорошо.
Когда в ходе путешествия, собравшись пересечь реку, или сесть на паром, встречаются два даймё, и между их сопровождающими возникает спор, в который включаются все остальные, так что возникает общая ссора, вмешаются ли в нее хозяева, или нет, зависит от того, как вести дело. Если уж вмешаются оба, устроить все будет трудно. Помните, что все неприятности возникают снизу, так что, путешествуя со своим повелителем, хорошенько следите не только за собой, но и за своими товарищами, стараясь успокаивать всех, насколько возможно, чтобы не случилось ничего неразумного.
Когда же сопровождаешь своего хозяина пешим в Эдо, и на пути встречается другой даймё, в случае, если молодые самураи в первых рядах обменяются оскорблениями, и дело дойдет до драки, следует быть начеку и немедленно взять у копьеносца копья своего хозяина, стать с ним рядом и ждать как будут развиваться события. Если же сохранить мир не удастся, и всем сподвижникам придется обнажить мечи и вступить в схватку, следует немедленно подвести коня хозяина к его паланкину, помочь ему сесть в седло, снять чехол с копья и подать ему, будучи одновременно готовым вытащить свой меч и начать сражаться.
Когда сопровождаешь своего господина на отдыхе, если произойдет что-то непредвиденное, когда тот находится в помещении, и покажется, что в покоях также может что-то случиться, взойди на крыльцо с мечом в руке и объяви слугам: «Я — такой-то, слуга господина такого-то; поскольку ситуация внутри показалась мне неспокойной, я несколько забеспокоился о своем повелителе и потому пришел сюда.» После этого те, вероятно, скажут: «Мы не думаем, что происходит что-то серьезное, хотя вам, естественно, и может быть беспокойно, однако, поскольку ваш повелитель в безопасности, пожалуйста, успокойтесь,» и вы сможете сообщить об этом своим товарищам. В таком случае все будут рады услыхать подобное. Затем следует попросить слуг передать своему повелителю просьбу увидеть его и, после этого, немедленно уйти.
Самурай, оказавший своему повелителю какую-то особую услугу и считающий это чем-то выдающимся, пусть даже и другие считают так же и хвалят его, должен понимать, что самому его хозяину дело может представляться не совсем таким. Даже если в душе он и тронут, что-либо другое может его оскорблять. Таким образом, если сподвижник не получит никакого вознаграждения и думает, что его заслуги недооценили, он может почувствовать себя неудовлетворенным и выказать свои чувства, постоянно жалуясь на неблагодарность своего хозяина, что, несомненно, является ошибкой человека, недостаточно понимающего существо службы.
Если говорить о самураях времен гражданских войн, то они бесчисленное количество раз на дню бывали на поле боя, свободно рискуя своими жизнями ради хозяев и командиров, но они никогда не говорили о своих заслугах, или доблести. Служба же в мирное время есть не что иное, как протирание циновок, потирание рук и участие в сражениях с помощью длинного языка, но уж ни в коем случае не риск собственной жизнью на поле брани. Тем не менее, в мире ли, или на войне, долг самурая — служить с равным духом преданности. И будь то, что он делает, чем-то особым, достойным похвалы, или нет, судить об этом его повелителю. Достаточно того, что он намерен исполнять свои обязанности верно, а выражения каких-либо чувств неудовлетворенности от него никто не ждет.
Самурай на службе всегда в большом долгу перед своим повелителен и может думать, что вряд ли сможет целиком его выплатить, разве что совершит дзюнса и последует за ним после его смерти. Однако законом это запрещено, а нести обычную службу дома на циновках — это далеко от желаемого. Что же остается? Человек может мечтать о возможности совершить нечто более выдающееся, чем его сотоварищи; пожертвовать своей жизнью и чего-то добиться, и, если он действительно настроил себя на нечто подобное, то это в сотни раз предпочтительнее дзюнси[21]. Ибо он может стать спасителем не только своего хозяина, но и всех своих товарищей-сподвижников, — как высших, так и низших, послужив примером, который будут помнить до скончания времен, как образец самурая, обладающего тремя качествами: Преданностью, Верой и Доблестью. Далее, всегда есть некий злой дух, преследующий семейство, одно из лиц которого — высокого ранга. И проклятья, которые он насылает на это семейство, прежде всего проявляются в смерти от несчастного случая, либо эпидемической болезни одного из молодых самураев среди наследных советников, или старейшин, который обладает всеми тремя достоинствами воина и обещает в будущем стать великой ценностью и поддержкой для своего господина, равным образом, как и значительным сокровищем для собственного клана, потеря которого, таким образом, представляет серьезный удар [для всех]. Так, когда Амари Сазмон, командующий самураями Такэда Сингэн, упал с лошади и был убит в совсем еще молодом возрасте, это было дело рук злобного духа Такасаки Дандзё, долгое время преследовавшего этот дом. В другом случае, этот злой дух может войти в душу одного из советников, или старейшин, или приближенных самураев, которым повелитель верит и доверяет больше всех, так что те начинают вводить разум хозяина в заблуждение, склоняя его на пути несправедливости и непотребства.
И вот, вводя, таким образом, своего господина в заблуждение, такой самурай может делать это шестью способами. Во-первых, он может препятствовать ему в видении и слышании чего бы то ни было, ухитряясь делать так что никто их приближенных не в состоянии высказать собственного мнения, либо же, даже если им это удается, то оно не принимается, и в конце концов получается так, что хозяин начинает считать одного его незаменимым, передавая все в его ведение. Во-вторых, если он замечает, что любой из самураев в доне начинает подавать надежды и сможет быть полезный господину, то предпримет все возможное, чтобы того перевели в другое место и держали подальше от хозяина, оставив единственными связями с повелителем свои собственные, а так же тех, кто с ним соглашается, кто раболепен и почтителен и никогда ему не перечит. Этим способом он не дает своему хозяину узнать ничего о своем вызывающем и всеподавляющем образе жизни. В-третьих, он может убедить своего повелителя взять вторую наложницу под тем предлогом, что у него недостает потомства для верного продолжения рода, и с этой целью собирает женщин, не проводя никакого расследования — из каких семейств они происходят, лишь бы хорошо выглядели. Так он набирает танцовщиц и тех, кто играет на бива и сямисэн[22], уверяя своего повелителя, что они необходимы, чтобы отвлечь его и рассеять скуку. Даже тот хозяин, что по натуре умен и энергичен, вполне может быть увлечен женщинами, а уж тем более тот, кому подобных качеств недостает. Затем проницательность оставит его, и он станет думать только лишь о развлечениях, станет все более и более к ним привязан, так что в конечном счете полностью предастся танцам и веселью, за чем неизбежно следуют праздники с возлияниями в любое время дня и ночи. Он станет проводить все свое время на женской половине, оставив все мысли об официальных и управленческих делах, с неприязнью воспринимая даже мысль о беседе со своими советниками на эти темы. Таким образом, все дела останутся в руках этого злого советника; ото дня ко дню власть его усиливается, тогда как все остальные превращаются в ничто, с сомкнутыми губами и кислыми минами, так что хозяйство приходит во все больший упадок. В-четвертых, как и следует, при таких обстоятельствах, поскольку все содержится в секрете, расходы увеличиваются, а, значит, надо повышать и доходы, так что со старыми правилами прощаются и вводят новые; туда сажают осведомителя, сюда — присматривающего, срезают выдачи, так что низшие слои испытывают большие тяготы, на что никто не обращает ни малейшего внимания, и все ради того, чтобы их повелитель мог жить, купаясь в роскоши. Так что, хотя они и не говорят ничего об этом на людях, среди всех сподвижников возникает сильная напряженность, и вскоре не остается никого, полностью преданного своему хозяину. В-пятых, хотя даймё должен быть человеком опытным на Пути Воина, и никем другим, поскольку злой советник вряд ли станет заботиться о чем-то подобном в дни мира и спокойствия, подобные нынешним, военным делам не будет оказываться никакого интереса, а вооруженным силам — никаких смотров. И все домашние будут весьма довольны таким отношением, и никто не будет беспокоиться о военных обязанностях, не станет запасать нужное количество вооружений и снаряжения, все оставят всё как есть, чтобы хватало только на нынешний день. И никто не подумает, видя настоящее состояние дома, что их предками были известнейшие воины, а, если возникнет какой-то кризис и застанет их неподготовленными, то не будет ничего, кроме суматохи и суеты, и никто не будет знать, что делать?
В-шестых, когда хозяин настолько увлекается удовольствиями, питьем и плясками, он будет привязываться к ним все больше и больше, до тех пор, покуда не подорвет себе здоровье. У всех его сподвижников наступит упадок духа, отсутствие искренности; они просто будут жить день за днем, безо всякого направления сверху, и, в конце концов, что-то может случиться и с повелителем под воздействием этого злого духа. Этот человек, который является причиной всего, этот мстительный дух своего хозяина и злой гений его дома, без сомнения, будет проклинаем всем кланом, но при этом не произойдет ничего, если только девять-десять из них не соберутся вместе, чтобы обвинить его и привлечь к суду с массой доказательств, испачкав тем свои руки. Но и в этом случае дела не разрешить, не вынося его на всеобщее обозрение, и тогда хозяина и его дом могут призвать для расследования, а потом дела могут стать еще серьезнее, и в конце приговор может быть вынесен правительством сёгуна. Во все же века, когда даймё не мог справляться со своими делами, и к нему применялись правительством меры дисциплинарного воздействия, как результат, его дом ждал крах. Как говорится в пословице, «Выпрямляя. рог, ты убиваешь вола, а охотясь за крысами — сжигаешь храм;» итак, когда рушится дом повелителя, его сподвижников распускают, и те теряют место обитания. Поэтому самое лучшее — поймать этого великого мерзавца-советника, злого духа всего дома, и либо проткнуть его, либо отрубить голову — что вам больше подходит, покончив, таким образом с ним и с его продажными действиями. Затем вам следует немедленно совершить сэппуку[23]. В этом случае не будет никакого открытого разбирательства, или суда, или приговора, и персона вашего повелителя не претерпит никакого ущерба, и весь клан продолжит спокойную жизнь, а в империи не произойдет никаких внешних потрясений. Тот, кто поступит подобным образом, является примерным самураем, поступок которого во сто раз лучше, чем дзюнси, ибо он обладает тремя достоинствами: Преданностью, Верой и Доблестью, и имя его останется примером для потомков.
Хотя Бусидо прежде всего подразумевает качества силы и напора, если будет развита лишь одна эта сторона, то носитель ее будет обыкновенный грубый самурай, ничем не примечательный. Таким образом, воину, безусловно, следует быть грамотным, а, при наличии времени, он должен ознакомиться до какой-то степени со стихосложением и чайным действом. Если же он не будет учиться, то не в состоянии будет понять причины вещей как прошлых, так и настоящих. И как бы ни был он по-житейски умен, или проницателен, временами из-за недостатка учености он будет попадать впросак. Ибо, если есть общее понимание сути дел, происходящих в вашей стране и в других странах, и вы тщательно учитываете три принципа: времени, места и ранга, и будете следовать наилучшим путем, то вряд ли допустите в своих расчетах много ошибок. Именно поэтому я считаю, что самураю следует учиться. Однако, в случае, если он плохо пользуется своими знаниями, становится самоуверенным и перестает вообще замечать людей не очень грамотных, если он поклоняется всему иноземному и считает, что, раз вещь не китайская, то она ничего не стоит, если он бывает настолько предубежден, что не может понять, что нечто не подходит для Японии в настоящее время, как бы ни было это хорошо в теории, тогда, говорю я, учение это несоразмерно. Заниматься следует, не упуская из виду указанное.
Опять-таки, стихосложение — давний обычай в нашей стране, и великие воины во все века были признанными мастерами этого искусства, так что даже скромный солдат поступит правильно, поупражнявшись в этом, сложив временами пару неуклюжих строф. Однако, любой, кто полностью отдастся этому, презрев свои обычные обязанности, станет мягким душой и телом и потеряет все воинские качества и станет выглядеть не более, чем как самурай-придворный. В особенности, если вы увлечетесь короткими стихотворениями хайкай[24], столь модными в нынешнее время, то приобретете острый язык, станете остроумным и находчивым даже в компании серьезных и сдержанных сослуживцев, но, хотя это и может быть развлекательным в современном обществе, такого поведения самураю следует избегать. Далее, что касается тяною[25], то со дней сёгунов Киото военное сословие всегда тянуло к такому занятию, и пусть даже вы не являетесь пока его горячим приверженцем, вполне вероятно, что вас пригласят принять в нем участие, став гостем среди мастеров высокого класса, так что вас следует, по крайней мере, знать, как правильно входить в чайную комнату и ее отделы, как вежливо рассматривать чайную утварь и следить за действиями [мастера], и как есть [сладости] и пить чай должным образом. Чтобы получить эти знания о правилах и процедурах, неплохо было бы взять несколько уроков у знатока чайного действа. Опять-таки, чайная комната — весьма достойное место, куда можно удалиться и отдохнуть; оно свободно от излишеств и роскоши, так что даже на территории богатых поместий и у высших чиновников можно обнаружить эти домики с камышовыми стенами, со столбами из простого дерева и со стропилами из бамбука, поставленные в местах, напоминающих одинокие горные долины, с их чистой простотой обычных решетчатых окон, бамбуковыми шторами, грубоватыми калиточными воротами и входом. А чайные приборы и прочая утварь также не имеют каких-либо богатых орнаментов, они — чистых и сдержанных форм, очень далеких от грязи повседневной жизни; этот дух, если его культивировать, может, как мне кажется, в значительной степени усладить Путь Воина. Таким образом, каждому очень неплохо отвести место для тяною, если вы располагаете хотя бы картинами современных художников и чайными принадлежностями от современных гончаров, и простым чайником, так как все это — весьма недорого и соответствует строгому духу чайного действа. Во всем, однако, простое очень скоро может превратиться в сложное, роскошь может проявить себя, и если, к примеру, когда вы видите чей-то котелок работы Асия, и ощущаете отвращение к своему обычному, вскоре вы можете захотеть, чтобы вся ваша утварь являла собой ценные вещи. Затем вы научитесь торговаться, станете ценителем, так что будете в состоянии приобрести прекрасную вещь весьма недорого. Затем, увидев нечто очень привлекательное в чьем-либо доме, станете назойливо этого домогаться, либо замыслите обмен, разумеется — с намерением остаться самому в выигрыше. Такое поведение ничем не лучше чему мелочного торговца, или барышника, и низводит Путь Воина до уровня корыстолюбия. Это — очень серьезный порок, и чем практиковать такую разновидность чайного действа, лучше не знать о ней вообще ничего, оставаясь в неведении даже относительно того, как пьют порошковый чай. Ибо лучше показаться несколько грубоватым, чем испортить качество Бусидо.
[1] Ёсида Кэнко (1283? — 1352?), писатель, известный прежде всего своим сборником философско-житейских эссе Цурэдзурэгуса (ок.1330) — «Записки от скуки».
[2] «Четыре Книги и Пять Классиков» — два набора китайских классических текстов конфуцианства. Первый: «Великое Учение» (Дайгаку), «Срединное Учение» (Тюё), «Беседы и суждения» (Ронго), «Менцзы» (Моси). Второй: «Книга Перемен» (Экикё), «Книга Документов» (Сёкё), «Книга Песен» (Сикё), «Книга Обрядов» (Райки), «Весны и Осени» (Сюндзю).
[3] «Бусидо» — букв. «Путь Воина». Термин вошел в употребление в конце XVI — начеле XVII века.
[4] «Рё» — единица веса, принятая в средневековый период (XIII–XVI века) для взвешивания таких ценностей, как золото, серебро, лекарства и благовония. Хотя, в зависимости от времени, места и взвешиваемого предмета, величина бывала различной, в Киото 1 рё обычно равнялся 4,5 (позже 4,4) моммэ (1 моммэ=3,75 г), а в провинциях — между 4 и 5 моммэ.
[5] 1596–1615.
[6] Широкая юбка-штаны со складками.
[7] Искусство борьбы «дзюдо».
[8] Будда, Дхарма, Сангха.
[9] «Коку» — мера сыпучих тел, использовавшаяся, в основном, для риса, но иногда и для других сухих субстанций, и даже для жидкостей. В эпоху Эдо (1600–1868) 1 коку зерна равнялся 0.18 кубического метра, или 180.39 литра, теоретически представляя собой порцию риса, достаточную для того, чтобы прокормить одного человека в течении года.
[10] 20-томный воинский трактат, датируемый первыми годами эпохи Эдо, возможно — 1625 годом. Описывая выдающиеся военные достижения двух полководцев — Такэда Сингэн и его сына Такэда Кацуёри, трактат рисует картину жизни самураев провинции Косю (в настоящее время — префектура Яманаси).
[11] Другое название — «Синтё ко-ки». Описание жизни и деятельности Ода Нобунага, закончено около 1610 года. Автор — Ота Гюити (1527–1610?).
[12] Хроника жизни Тоётоми Хидэёси, написана Одзэ Ёсиёри в 1625 году.
[13] Будды.
[14] Термин появился в документах XI века для определения крупных землевладельцев как из военного, так и из гражданского сословий. Со временем так стали называться исключительно военные правители, а к концу XVI века слово формализировалось и применялось уже исключительно к тем лидерам воинской верхушки, ежегодный доход с земель которых исчислялся не менее чем 10000 коку.
[15] Раздвижные перегородки в японском доме.
[16] Летнее легкое полотняное кимоно.
[17] Суп из бобов мисо.
[18] Санскр. Marici. В буддийском пантеоне — обожествленные свет и тень от солнца и луны; в Японии — божество-покровитель воинов.
[19] Белое нижнее кимоно с узким рукавом.
[20] Парадный костюм.
[21] Самоубийство после смерти своего господина.
[22] Традиционные японские щипковые инструменты.
[23] Самоубийство посредством разрезания живота.
[24] 17-сложная стихотворная форма, состоящая из трех строк по 5, 7 и 5 слогов соответственно.
[25] Чайное действо.