С древних времен и до настоящего времени лиса играет одну из важнейших ролей в системе отношений японцев с животными. Это хитрое существо считается самым умным из зверей, способных принимать человеческий облик, очаровывать людей и вмешиваться в их дела. Более того, то, что лиса ― посланница Инари, Рисовой богини, есть лишь позднейшее воплощение того воззрения, что Инари, Дух Риса, проявляется в лисьем облике. Очевидно, что это верование придавало лисице двойственный характер в глазах японцев: с одной стороны ― благодетельного божества, представляющего Рис, и, с другой, − хитрого демона, преследующего и очаровывающего людей.
Барсук в фольклоре не столь важен и сложен; из трех его разновидностей ― тануки (狸), мудзина (狢) и мами (貒) ― основной является первая, часто комбинируемая с лисицей в термине кори (狐狸) или «лисы и барсуки» [1].
Тануки, как и мудзина, способны превращаться в людей, преследовать и очаровать их, но они не таки хитры и опасны, поскольку в них отсутствует божественность, придающая животному в предрассудках людей специфические черты.
В Японии существует весьма логичное объяснение двойственности и противоречивости характера лисицы. Как указывалось в начале моей работы о Тэнгу, влияние Китая на японский фольклор колоссально. Мы вскоре увидим, как китайские представления о лисе были восприняты этими сообразительными людьми и сможем провести четкую грань между их оригинальными соображениями и заимствованиями. Исходно японское представление о лисице ― божественный Дух Риса и, возможно, лисье колдовство; заимствованное ― все остальное.
Обширную информацию по этой теме мы находим у профессора де Гроота в его Религиозной системе Китая. Там мы читаем: «Го Хун пишет в Баопу-цзы[2]: “Лисы и волки могут дожить до восьмисот лет; а перевалив еще за пятьсот, они уже способны превращаться в существа, выглядящие, как люди”»[3].
В главе «Лисы–оборотни» де Гроот приводит четыре рассказа из Шэ шэнь цзи Юй Бао, работы, написанной в первые десятилетия IV века. В первой истории рассказывается об убежавшем человеке, которого нашли в пустой могиле: «Его облик ― почти совершенно лисий и ничем не напоминал человеческий; он не издавал никаких звуков, кроме О−цзы (阿紫), красный, что является наименованием лисиц. Где–то через десять дней он понемногу стал приходить в сознание и рассказал следующее: “Когда лиса явилась ко мне в первый раз, она приняла облик прекрасной женщины из птичника, стоявшего в дальнем углу моего жилища. Она сказала, что ее зовут О―цзы и позвала меня; спустя некоторое время я последовал за ней, и она стала моей женой. Ночью я часто сопровождал ее к ней домой, и ни одна встреченная собака не преследовала нас; удовольствие, которое я получал вместе с ней, было ни с чем не сравнимым”. Даосский доктор объявил, что эта самка лисицы ― горный демон. В Описании знаменитых гор (名山記) сказано, что лисица ― это похотливая жена, жившая в древности под именем О–цзы; она приняла лисий облик, и после этого такие духи часто называли себя О–цзы» [4].
Вторая история, цитированная Иноуэ, рассказывает, но в отличной форме, о двух лисах, каждой из которых было более тысячи лет и которые жили в гробнице царя. Они обратились миловидными и необычайно способными молодыми студентами, которые, сев на лошадь, поехали на диспут к известному своими талантами министру, презрев предостережения духа дерева прославления, которое росло возле гробницы. Когда за три дня дискуссии министр так и не смог победить их, он заподозрил неладное и натравил на мнимых студентов собак, но они не вызвали у лис ни малейших признаков страха. «Несомненно, ― воскликнул министр, ― это настоящие духи. Было бы им сто лет ― они обрели бы свой истинный облик перед волкодавами, а в тысячу лет они преобразятся, когда на них падет отблеск огня от одушевленного дерева такого же возраста». И вот, он послал нескольких слуг к гробнице срубить дерево прославления. Те встретили дух дерева ― молодого мальчика в голубых одеждах, сидящего в дупле, ― и, когда он узнал о цели их прихода, то заплакал, горюя о невежестве старых лисиц и о своей доле, после чего исчез. Затем, когда слуги срубили дерево, из него полилась кровь. Они принесли дерево домой и подожгли его, отчего лисы приняли свой обычный облик. Тогда министр поймал их и зажарил[5].
В третьей истории повествуется о благочестивом монахе, проводившем ночь в кладбищенской рощице, при лунном свете он увидел, как дикая лисица кладет себе на голову истлевшие кости и череп; когда через некоторое время ей удалось пошевелить головой не роняя костей, она, покрыв свое тело травой и листьями, превратилась в прекрасную женщину. Стоя у обочины, она плачем и грустной историей смутила проезжего всадника, и когда он уже готов был взять ее с собой, монах вышел из рощицы и предупредил его, что это ― лиса; потом, составив магический знак из пальцев (мудра), произнеся заклинание (дхарани) и взмахнув посохом принудил женщину пасть на землю, после чего она превратилась обратно в лисицу и исчезла. От нее не осталось ничего, кроме истлевших костей и черепа, травы и листьев.
В четвертой легенде седовласый ученый по имени Ху[6], который однажды вдруг исчез, был обнаружен учениками в облике старой лисы, объяснявшей какую―то книгу стае лис, рассевшихся перед ним рядами на пустой могиле.
В «Религиозных системах Китая»[7] де Гроот ссылается на Инь–ян цза–цзу: «По старой поговорке, дикий лис именуется Цзы, красный (紫). Ночью он высекает огонь из хвоста. Когда он хочет явиться в виде духа, то кладет на голову череп и поклоняется созвездию Большой Медведицы, после чего может превращаться, как только череп перестанет спадать» [8].
Там же мы находим историю из И юань о человеке, распространявшем вокруг себя отвратительный запах и до самой смерти сильно боявшемся собак. Его тело исчезло из гроба, поэтому все говорили, что он был лисицей.
Далее мы читаем: «Подобно лисе и оленю, обезьяна известна в китайской мифологии, как существо, которое иногда, приняв человеческий облик, ведет религиозную жизнь буддиста с аскетическими ограничениями»[9].
В главе о демонологии той же работы де Гроот посвящает много страниц лисам–демонам. «Уже в древнем Китае, ― пишет он, ― лиса имела плохую репутацию как существо, предвещавшее или причинявшее зло; то же мы читаем в Ши―цзин: “Здесь нет ничего красного, кроме злых лис, ничего черного, кроме злых ворон”[10]. Чжу Си комментирует эти стихи следующими словами: “Лисица ― жестокое животное, которое люди не любят встречать на своем пути. Например, тот факт, что не было ничего, кроме животных, доказывал, что царство доживало последние дни и вот―вот должно было ввергнуться в хаос”. В III веке до нашей эры Чжуан–цзы подтвердил превалирование верований в жестоких лис: “В холмике размерами не более бу, или жэнь, ― пишет он, ― не прячутся крупные животные; там злые лисы творят свое колдовство”».
«“Стандартные Истории” III и IV веков нашей эры часто упоминают лис в качестве причин безумия, болезней и даже смерти». Лисы, являясь в целом предвестниками беспорядков, входят в людей, чтобы превратить их в яростных лунатиков. Лисий вой предрекал что–то страшное, например, падение дома, а сон о лисе, забравшейся под кровать и ставшей невидимой, когда ее схватили, заставил правителя VI века построить семиэтажную пагоду, чтобы отвратить зло, однако, когда строительство закончилось, она внезапно сгорела с такой быстротой, что в пламени погибло много людей.
«Легенды о лисах―демонах показывают, что во все времена опасность этих существ заключалась прежде всего в том, что среди прочих тварей именно они возбуждали болезни и сумасшествие, иногда действуя в виде духов мщения, всего лишь из–за своей ничем не спровоцированной вредности».
Как в рассказах Юй Бао, так и во всех других, вплоть до сегодняшнего дня, считалось, что лисы легко превращаются в очаровательных девушек, чтобы соблазнять мужчин. В особенности во времена Танской династии укрепилось верование в колдовские чары ху–мэй (狐媚) (лисиц–оборотней)[11].
Затем де Гроот цитирует Хуань чжун цзи: «Когда лисице исполняется пятьдесят лет, она способна обращаться женщиной; в сто лет ― становиться прекрасной девушкой или у, одержимой духом[12], или взрослым мужчиной, имеющим интимную связь с женщиной. Такие существа способны знать происходящее на расстоянии тысячи миль; они могут отравлять людей колдовством, либо околдовывать и сбивать их с пути, так что те теряют память и забывают все, что знали. Когда же лиса проживет тысячу лет, она возносится на небо и становится Небесной лисицей (天狐) » [13].
Далее[14] мы читаем о лисах, принимавших облик будд, или бодхисаттв, ― точно так же, как поступали Тэнгу в древней Японии; потом[15] упоминается таинственная жемчужина, которой, как считается, обладают лисы–оборотни, и которая, вероятно, представляет собой их душу. Они держат эту жемчужину во рту, и любой человек, который ею завладеет, становится исключительно удачливым в жизни.
Помимо обращения людьми, лисы поджигают жилища, разнося огонь своими лапами; лишают мужчин шевелюры. Что касается способов разоблачения лис–оборотней, то это возможно ранив или убив их, либо натравив на них собак; в этих случаях они вынуждены принять свой истинный облик. Возглашения, диспутирование в случае, если они появляются в виде ученых, или святых, отравленная пища, написанные заговоры и обрезание хвоста или чего–то, напоминающего хвостовой отросток, что иногда выдает их происхождение, все это ― средства заставить их вернуться к своему исходному облику.
Лисы превращаются в людей не только при помощи костей и черепов, но также проглатывая записанные заговоры, или произнося заклинания. Представляя собой опасность, они всегда активно преследовались в Китае, в особенности в связи с пожарами, поэтому в своде законов династий Мин и Цин запрещается разрушать могилы, выкуривая оттуда лис[16].
Японские авторы ссылаются также на другие китайские книги, некоторые из которых предоставляют для нас несомненный интерес. Шань хай цзин, цитируемая Бакином, говорит: «В горах Цин цю (青丘) водятся девятихвостые лисы, которым нравится смущать людей. Съевшие такую лису освобождаются от из возможных преследований» [17]. А в другом отрывке из того же труда мы читаем: «В земле Цин цю живут девятихвостые лисы. Если император добродетелен, они немедленно появляются»[18]. Интересна китайская легенда о девятихвостой лисице, обратившейся женщиной по имени Да Фэй (妲妃) и побуждавшей царя Чжоу (紂王) совершать преступления, что привело к краху династии Шань в 1122 г. до н.э. Она напоминает нам о похожей китайской легенде, по которой династия Западная Чжоу была уничтожена в 781 году до нашей эры лисой–обротнем Бао Сы (褒姒), любимой наложницей царя Ю (幽王), что позже трансформировалось в известную японскую историю о Тамамо―но маэ (玉藻前)[19], наложнице императора Коноэ или Тоба в XII веке нашей эры.
Чтобы доказать, что появление девятихвостой лисицы считалось китайцами добрым предзнаменованием, Бакин цитирует работу Люй ши чунь цю: «Император Юй[20] в тридцать лет еще не был женат. Однажды он пошел на Ту–шань (塗山); жители тех мест выразили опасение, что, не будучи женатым в такие годы, он может оставить империю без наследников. Однако Юй сказал: “Когда мне придет время жениться, обязательно будет особое предзнаменование”. И вдруг к нему приблизилась белая девятихвостая лиса, и император сказал: “Белый ― мой цвет, а девять хвостов ― признак многочисленных отпрысков”. После этого человек с Ту–шань сложил такой стих: “ В моей стране девятихвостая лиса – знак доброй жены и большого преуспевания”. В результате император взял себе жену из тех мест»[21].
В Цянь цзяо–цзюй лэй шу мы читаем похвалу Гуо По (郭璞) девятихвостым лисам: «В Цин–цзю (青丘) живет странное животное, это ― лисица с девятью хвостами. Если правительство хорошее, она появляется с книгой во рту. Во времена царя Вэнь (文王) династии Чжоу (1122―249 до н.э.) такая лисица с книгой появилась, как доброе предзнаменование». А Ван Бао говорит: «Во времена царя Вэнь появилась девятихвостая лиса; все восточные варвары подчинились» [22].
В Сёкан дзакки[23] цитируется отрывок из китайской работы Бао Поцзы, которую упоминает де Гроот[24]: «Лиса живет восемьсот лет. Достигнув трехсот лет, она принимает человеческий облик. Ночью она высекает огонь из хвоста, положив на голову череп кланяется Большой Медведице; если череп не падает, лиса обращается человеком».
В Шоу шэнь хоу цзи мы видим лису, играющую роль защитника. Ей тысяча лет, ее спас управляющий, которого она намеревалась убить. В благодарность лиса предупредила управляющего накануне нападения на него грабителей, затем спасла ему жизнь, когда слуги собирались с ним расправиться. Наконец, она стала небесной лисой, поднялась на небо и уже никогда не возвращалась.
Сюй Шэнь[25] пишет: «Лисы ― животные―духи, на которых ездят демоны. У лис есть три хороших свойства: их мясо лечит язву; их печень возрождает внезапно умерших; их кровь освежает пьяных[26]».
Се Чжаочжи[27] приводит в У цза цзы (五雑俎) следующие сведения: «Когда лисе исполняется тысяча лет, она впервые восходит на небо и больше не вмешивается в дела людей. Цель преследования лисами людей – отобрать у них жизненный дух (精氣) и перевести его в собственное тело. Но отчего они не преследуют женщин? Оттого, что лиса ― животное Тьмы (陰類), принадлежащее элементу Инь, и тот, кто носит в себе Свет (陽), элемент Ян, подвержен ее нападкам. Даже лисы–самцы всегда принимают женский облик, чтобы соблазнять мужчин; однако прочего вреда лисы им не причиняют».
Однако Цукада Ко (冢田虎), цитирующий этот отрывок в своей Дзуй–и року, замечает: «Это неверно. Японские лисицы часто принимают облик мужчин, чтобы дурачить людей, и также часто обманывают женщин; но они могут сделать это лишь с простыми, глуповатыми людьми и никогда ― с мудрыми или высокопоставленными».
В китайской энциклопедии Сань цай ту хуэй сказано: «В Северных горах водятся черные лисы ― божественные животные. Эти лисы появляются, когда императору удается поддерживать мир. Впервые их видели во времена правления императора Чин Вана династии Чжоу (1122―249 гг. до н. э.), когда пришедшие отовсюду варвары принесли дань» [28].
По Бакину, в Тай пин гуан цзи есть легенда, рассказывающая о тысячелетнем барсуке (тануки), который принял облик студента и попытался заморочить голову человеку по имени Дун Чжуншу[29]. Бакин считает, что это не что иное, как старая история про лису из Шоу шэнь цзи, переиначенная не новый лад. В других китайских рассказах иероглиф 狸 употребляется наряду с 狐 (лиса).
Тануки (狸) описан в китайской книге Гуан я, как «особый вид барсука с белой мордой и коровьим хвостом. Поэтому его называют “жемчужное лицо” и “коровий хвост”. Если люди поймают его и оставят у себя, крысы испугаются и боьльше не покажутся из своих нор».
Теперь давайте посмотрим, что по этой интересной теме может рассказать нам Япония.
В Дзокуто рицу приводится следующий закон о лисах и мудзина (貉).
Этот закон, несомненно заимствованный из Китайского законодательного свода, напоминает встречавшееся выше описание де Гроота «Законов династий Мин и Цин», запрещавших выкуривание лис из могил, и доказывает, что подобные положения существовали в Китае до VIII века.
В Нихонги лисицы упоминаются лишь дважды и оба раза ― как предзнаменование. В 657 году так называемая бякко (白狐) (белая лисица), появилась в провинции Ивами[31], а в 659 году «Лисица откусила конец лианы у человека, находящегося на трудовой повинности в уезде Оу, и скрылась. Кроме того, собака принесла в пасти к храму родных божеств Ипуя руку мертвеца и оставила ее там». В примечании сказано: «Это было предзнаменование смерти государыни»[32] (речь идет об императрице Саймэй, усопшей в 661 году).
Сравнив первый из этих отрывков со списком счастливых предзнаменований, приведенном в Энгисики, становится ясно, что появление белой лисицы в Ивами было добрым предзнаменованием, поскольку белый ― цвет счастливый. Вторая лисица, напротив, была плохим предзнаменованием, потому что упоминается вместе с другой, приносившей чрезвычайно дурные вести; неспростра за этим последовала, хотя и не сразу, смерть императрицы.
Для вящей убедительности здесь можно привести три важных отрывка о лисицах и тануки, где эти существа выступают, как предвестники, несмотря на то, что книги, откуда эти отрывки взяты, написаны позднее, чем Нихонги. Родина этих источников, несомненно, Китай, где лисица в особенности считалась либо предвестником зла, либо существом, приносящим удачу.
В Энгисйки приводится список знамений[33], среди которых девятихвостая, белая и черная лисицы отмечаются, как особенно счастливые. Это комментируется так: «Девятихвостая лиса ― божественное животное; ее тело красно, либо, как говорят некоторые, бело; голос у нее, как у младенца». «Белая лиса ― жизненный дух (精) [китайской] горы Дай (岱). Черная лиса ― божественное животное». Среди «добрых знамений правой верхней части» (右上瑞)[34] упоминается «красная лиса» (赤狐). Это противоречит цитированным выше словам из Ши цзин и комментария Чжу Си, где красная лиса описывается, как злое животное.
В Нитю рэки[35] мудзина, заяц (или кролик) и лисица относятся к зодиакальному знаку зайца (卯), а тигр, леопард и тануки ― к знаку тигра (寅). В начале списка календарных дней со странными явлениями (恠異歴日) рассматриваются крики лисиц, разделенные по двенадцати зодиакальным дням следующим образом.
«Если лиса кричит в день крысы, выпадающий на тридцатый день месяца, и крик услышан с севера, то умрет проживающий в доме, либо будет судебное разбирательство или прольется кровь».
«Если лиса кричит с востока в день быка, в пятнадцатый день месяца, то умрет мальчик, либо это дурное знамение для чиновников района».
«Если лиса кричит с северо–востока в день тигра, в девятнадцатый день, то умрет младенец, либо это предвестник судебного разбирательства»[36].
Таким же образом, лисий крик в день зайца на тринадцатый день, доносящийся с востока, предвещает смерть мальчика, либо плохое предзнаменование относительно рабов; в день дракона, с юго–востока ― означает, что какой–то предмет разобьется; в день змеи, на пятнадцатый день, с запада предвещает смерть мужчины, а с севера или запада ― только болезнь. В день лошади, на восьмой день месяца, несет ссору, а крик с северо–запада ― смерть мужчины; в час обезьяны (с 15 до 17) ― что–то ужасное. Крик в день овцы, девятнадцатого числа, с юга, означает появление взрослого человека; на тринадцатый день ― приход вора. В день обезьяны, восемнадцатого числа, с юго–запада ― что умрет мужчина; с севера ― родится и умрет младенец мужского пола. В день птицы, тринадцатого числа, с востока ― умрет мужчина, либо утонет лошадь или бык. В день собаки, тринадцатого числа, крик с севера также означает смерть мужчины; с востока ― смерть деревенского жителя. В день свиньи, тринадцатого числа, с севера, предсказывает смерть мужчины; с востока ― смерть деревенского жителя или жительницы.
Далее упоминается выделение лисами помета. Если это случится в день крысы, умрет жительница деревни; в день быка умрет мать; в день тигра человека посетит удача; в день зайца означает ссору или смерть мужчины; в день дракона, на западе ― болезнь или смерть мужчины; в день змеи, пятнадцатого числа, на западе ― также смерть мужчины, а на севере ― смерть быка или лошади. В день лошади это несет несчастье и голод; в день овцы ― кражу или большее несчастье; в день обезьяны ― смерть женщины; в день птицы ― приезд посланника; в день собаки ― смерть грабителя; в день свиньи ― несчастье с родителями или смерть.
Там же дается комментарий к крику тануки; как и вой лисицы, в особые дни и доносящийся с определенного направления, он может возвещать болезнь, смерть, ссору или прибытие районных чиновников, что рассматривалось наряду с прочими бедствиями.
В Сюкайсё есть другой список хороших и плохих предзнаменований, связанных с воем лис в различные дни[37]. Если вой услышать в день тигра на севере или на юге, умрет мужчина; по другой версии, если лиса воет на юге ― человек обретет богатство; на западе ― будет ссора, а на севере ― придет гость; и так далее, для двенадцати различных дней. Помимо уже указанных моментов, вой может означать удачу, питье сакэ и еду, грусть, ссору чиновников, смерть, которую можно предотвратить пятидневным постом в честь великого божества; либо получение денег, болезнь, смерть лошади или быка, пожар, смерть ребенка, утопление.
После этих объяснений понятно, почему в следующих отрывках из древних исторических работ придавалось такое значение появлению и вою лис во дворце.
В Сёку Нихонги[38] лисица упоминается девять раз. В седьмом месяце 712 года провинция Ига преподнесла императору черную лису[39], а два месяца спустя император заявил: «Мы слышали, что по старому преданию, в год крысы урожай не бывает хорош; тем не менее, с помощью Неба и Земли в этом году мы получили очень хороший урожай. В древности один мудрый царь сказал: “Плодородный год лучше добрых предсказаний”. Более того, черная лиса, поднесенная мне губернатором и чиновниками провинции Ига, отвечает “Добрым Предзнаменованиям”[40]. В этой книге сказано: “Черная лиса появляется, когда царь своим правлением создает прочный мир”».
Другие провинции (Тотоми, Каи и Хида) поднесли императору белых лис в 715, 721 и 740 годах[41], без сомнения в качестве добрых предзнаменований. В 782 году белая лиса появилась у одних из дворцовых ворот[42].
Недобрым знакоми были дикие лисы, забредавшие во дворец. В 775 году одна из них уселась на законное место дайнагона Фудзивара–но Асон[43], а другую видели у внутренних ворот дворца[44]. Несчастье принесла также миграция животных из провинции Ямасиро в 774 году: «В двенадцатом месяце прошлого года множество волков и кабанов и около сотни диких лисиц выли каждую ночь в районе Отокуни у одноименного храма на нашей территории; это продолжалось семь дней, а затем прекратилось[45]».
Однако, важнее этих предзнаменований представляется отрывок о преследующей лисице, относящийся к 741 году:. «Привидение кэ (恠) было подчинено [божеством] Нанива–но Мия; в саду лежала голова лисы без туловища; рядом валялись лишь шерсть и помет» [46].
В Нихон коки[47] говорится только о «дикой лисе, вырывшей нору во внутреннем дворе Тёдо–ин, административного здания дворца, и жившей там, но через десять дней исчезнувшей» [48].
В Сёку Нихон коки лисы упоминаются трижды. В 833 году лисица вбежала во дворец, но, когда добралась до Сэйрёдэн, была убита императорскими стражниками[49]. В 849 году произошло то же, но за лисой погналась собака и загрызла ее[50]. В 834 году в один из вечеров над дворцом послашалось хлопание крыльев и крики. Стражники вглядывались в небо, но в темноте не могли ничего разглядеть. Некоторые думали, что это была стая морских птиц, однако один человек заявил, что это пролетели небесные лисы (天狐), тэнко[51].
В Нихон Монтоку тэнно дзицуроку[52] сказано, что в 855 году лисица появилась во дворце в дневное время. Служителям приказали выгнать ее вон, однако она стала бегать кругами перед императором, который и убил ее[53].
В Нихон сандай дзицуроку[54] описывается несколько случаев появления лисы во дворце. В 871 году две лисы–самки днем проникли в Котё, управление Дайдзёкан (Государственного Совета). Их поймали и выпустили на поле Канан (Юг речного берега), как и другую лису, с воем вбежавшую в том же году в то же управление[55]. В 875 году лисица оставила помет на деревянном полу во дворце перед Сисиндэн, а несколько дней спустя другая лисица помочилась на том же месте[56]. Это были дурные предзнаменования, но последствия оказались еще хуже. В первом месяце 881 года произошло много странных событий в казармах дворцовой стражи. В помещениях Правой Стражи лиса постоянно оставляла помет на сидениях генерала и младших офицеров; она даже помочилась на человека, который охранял эти места ночью. В помещениях Левой Стражи крысы отгрызли шнуры меча и убежали с ними. Лисица проделала то же с колчаном и, хотя человек вцепился в свою вещь, животное не отпускало ее, покуда не прокусила веревки; затем лиса убежала, но солдаты погнались за ней и поймали[57]. В том же году лисица взобралась на восточные тоби–но о (鵄尾), «хвосты коршуна» ― вертикальные части крыши дворцовых ворот Бифуку[58], а в 887 году это животное при свете дня взбежало на крышу дворца наследного принца, но было убито очень храбрым человеком[59]. В 882 году лисица непрерывно выла в том же дворце с 7 часов утра до 6 вечера[60]. Лисья звезда (狐星) упоминается дважды: в 873 году белый метеор, а в 881 ― красный появились и вошли в Лисью звезду[61].
В Нихон киряку[62] лисы упоминаются пять раз. В 905 году лисица умерла во дворце, но император не счел, что дворец осквернен этим[63]. В 940 году лиса сгрызла ключ к корейскому ящику, в котором хранилась императорская печать, и убежала в направлении ворот Сёмэй[64]. В 944 году множество лис собралось у казарм телохранителей Левой Стороны[65], а в 972 году на новогоднем празднике рядом с казармами выло более ста лисиц[66]. В 930 году была замечена женщина, которая стояла, на южной хисаси (выдающаяся крыша) над комнатами придворных дам во дворце и расчесывала волосы. Вероятно, это была преследующая лиса (狐妖)[67].
Относительно мудзина в Нихонги[68] говорится: «В стародавние времена в деревне Кувада, что в провинции Тамба, жил человек по имени Микасо, в доме которого была собака Аюки, которая загрызла горное животное, называвшееся мудзина (牟士那). В животе зверя нашли магатама[69] из драгоценного камня Ясака[70]. После камень был преподнесен императору; теперь украшение находится в храме Исо–но ками (石上)».
Бакин считает, что, хотя идея драгоценности мудзина довольно стара, но изначально она была заимствована из легенд о лисах[71]. Китайцы говорят о магической жемчужине, которую лисы―оборотни носят в пасти, и которая делает человека, завладевшего ей, самым счастливым в мире. В Японии считают, что лисы носят светящуюся жемчужину в хвосте и с ее помощью создают так называемые лисьи огоньки ― кицунэ–би[72]. Однако нигде не сказано, что жемчужина находится у лис в животе; также не обнаружено и других упоминаний о жемчужине мудзина.
В другом отрывке из Нихонги говорится следующее: «Во втором месяце 35–го года правления императрицы Суйко (627 г.) в провинции Митиноку (Муцу) мудзина (чтение кана ― удзина) обратился человеком и пел» [73].
Первая японская легенда о лисах изложена в трех книгах VIII и XII веков: в Рё–и ки, Фусо рякки и Мидзу кагами[74].
В правление императора Киммэя (540–571 гг.) человек из района Оно провинции Мино отправился на поиски хорошей жены. Прошло немало времени, как он встретил в поле красивую женщину и спросил ее: «Ты станешь моей женой?» Та согласилась; он женился на ней и взял ее в свой дом. Через какое―то время она родила сына. Тогда в доме жил щенок, который постоянно лаял на хозяйку. Она просила мужа убить животное, так как сильно боялась собак, но тот, хотя очень любил жену, не соглашался. Однажды женщине показалось, как будто собака кусает ее, но щенок с лаем отскочил, потому что внезапно испуганная женщина превратилась в якан (野干) (лису), взобралась на забор и уселась там; тогда муж, взглянув на свою превратившуюся жену, сказал: «У нас родился ребенок, поэтому я не смогу тебя забыть. Всегда приходи и спи со мной». Она поступила в соответствии со словами мужа и приходила спать с ним. Поэтому ей дали имя «Ки–цунэ» (岐都禰), «всегда―приходящей». В то время она носила одежду алого цвета. Ее ребенка назвали Ки–цу–нэ (伎都禰). Он вырос очень сильным человеком и бегал со скоростью летящей птицы.
Так говорится в Рё–и ки; автор Фусо рякки добавляет: «Во времена императора Сёму (724―749 гг.) жил человек по имени Мино–но кицунэ (三野狐), “Лис из Мино”, вероятно, являвшийся потомком ки–цу–нэ».
В Кондзяку моногатари[75] есть история об очень сильной женщине высокого роста, жившей в провинции Мино во времена императора Сёму и имевшей прозвище Лиса из Мино; говорили, что она была отпрыском в четвертом поколении лисицы из старой легенды в Рё―и ки.
Рассказ поверг всех в изумление; они немедленно разобрали подпол и вот! Из него выбежало двадцать или тридцать лис, помчавшихся в направлении гор. Ёсифудзи, очарованный этими лисами―колдуньями, рэйко (霊狐), тринадцать дней лежал в подполе, воображая, что живет три года во дворце. А служитель был превращением Каннон[80], из жалости разбившей колдовские чары. После этого Ёсифудзи полностью пришел в себя и прожил еще более десяти лет.
Интересно сравнить этот рассказ с историей в Симпэн отогидзоси[81]. Очевидно, эта легенда вдохновила автора Кицунэ дзоси: здесь любовное письмо получает буддийский монах, которого затем привозят в богатый дом очень красивой женщины на роскошной повозке, запряженной быком, в сопровождении трех слуг. Там много развлекающихся и пирующих самураев и служанок. Монах, получивший сильное впечатление от окружающей роскоши и очаровательной женщины, вскоре входит во вкус к такой жизни. Так проходили месяцы и годы, но однажды у ворот раздался громкий шум, и вошли три или четыре молодых буддийских монаха с посохами[82] в руках. Хозяйка дома и его слуги в панике бросились прочь, и пораженный монах увидел, как они превращаются в лис и разбегаются во всех направлениях.
Ошарашенный, он оглядывается по сторонам и видит себя лежащим под полом основного здания Конго―сёин, буддийского храма в Киото. Вокруг разбросаны грубые соломенные и тростниковые маты, которые он считал занавесками и татами (напольными циновками). Музыкальные инструменты оказались лошадиными и коровьими костями, а тарелки и блюда ― сломанными седлами и черепами. Одежда монаха состояла из обрывков старой грязной бумаги, а весь облик был столь абсурден, что несколько маленьких мальчиков, игравших неподалеку и видевших его выбирающимся из–под здания, разразились громким смехом, захлопали в ладоши и принялись весело плясать. Проходивший мимо самурай, знавший монаха, подошел к детям спросить, что означает их смех, и еле узнал своего почтенного знакомого, но на свои недоумевающие вопросы не получил ответа. Тогда самурай снял с монаха бумажные обрывки и дал ему свою верхнюю одежду; однако монах был очень высок и все равно выглядел нелепо с высовывающимися голыми ногами; так он и вернулся в свою деревню. Хотя монах думал, что провел в волшебном доме своей возлюбленной семь лет, на самом деле он просидел под храмом всего семь дней. Спас его Дзидзо.
В Гэндзи моногатари[83] есть следующий рассказ: однажды путешествовавший настоятель переночевал в заброшенном доме, настолько грязном и разоренном, что спутники попросили настоятеля прочесть сутру, дабы воспрепятствовать возможному злому воздействию. Когда двое из путешественников с факелами зашли за дом, то увидели таинственное существо, большое и белое, по их предположению, обратившуюся хэнгэ (変化), (лису). Они немедленно рассказали настоятелю об увиденном, и тот сказал: «Хотя я слыхал о лисах–оборотнях, но никогда их не видел; пойду посмотрю». С этими словами он вышел. Человек, в одиночестве проживавший в том доме, не выказав никакого страха сказал: «Здесь часто появляются лисы, но это дрянные существа». Позже оказалось, что таинственное существо ― не призрак, а обычная девушка.
В О–ю–ки[84] мы читаем следующее: «В четвертый день восьмого месяца четвертого года эры Тёгун (1031), Сайгу[85] закричала громким голосом, ничем не напоминавшим другие (человеческие голоса). Божество (а именно ― лиса) говорило ее устами. Она повредилась умом и построила два синтоистских святилища, которые посвятила божествам Найгу и Гэгу[86]. После этого она призвала всяких никчемных людей и заставила их танцевать кагура[87] и исполнять всяческие вычурные танцы ночью и днем. Затем колдуньи из столицы стали поклоняться лисе, (подражая Сайгу) и объявили это животное великим божеством Исэ (太神宮). Это очень безнравственно.»
Для исследования верований и легенд о лисах и Тэнгу Кондзяку моногатари представляет собой обширный источник. Помимо рассказанной выше истории, заимствованной из Дзэнка хики, в Кондзяку моногатари есть несколько следующих легенд о лисах, однако тануки или мудзина там не упоминаются.
Фудзивара–но Тосихито, живший в эру Энги (901–922 гг.), однажды поймал лису и приказал ей: «Иди в мой дом в Цуруга и скажи, что я прибуду с гостями, и что для нас надо выслать завтра несколько слуг с двумя оседланными лошадьми в час змеи (с 09 ― до 11) в окрестности Такасима». После этого он отпустил лису, и та убежала, оглянувшись несколько раз. На следующее утро тридцать человек верховых прибыли для встречи своего хозяина в условленное место и рассказали странную историю. «Прошлой ночью, в час собаки (с 19 ― до 21) наша хозяйка почувствовала себя плохо, у нее сильно заболело в груди. Позвали буддийского монаха, но больная сказала: “Почему вы так взволновались? Ничего особенного, я ― просто лиса. Ваш хозяин по пути домой поймал меня и приказал передать вам, чтобы вы послали нескольких человек с двумя оседланными лошадьми в окрестности Такасима, так как он едет с гостями. Пожалуйста, сделайте это, чтобы мне не было вреда”. Мы решили выступить с лошадьми, и тут же госпожа выздоровела (лиса оставила ее)». Тосихито улыбнулся, приказал слуге ехать домой и огласить о прибытии хозяина. Там были поражены, поняв, что лиса говорила правду. На следующий день, наслаждаясь изысканной пищей из крупных горных картофелин, все, находившиеся в доме, вдруг заметили лису, сидевшую на крыше и смотревшую на них. В качестве вознаграждения за доставленное послание, она получила немного еды, а затем ушла прочь[88].
Однажды вечером миловидный молодой человек встретил у ворот Судзяку в Киото прекрасную женщину и тотчас влюбился в нее. Сперва она не уступала его предложениям, говоря, что спать с ней означает для него смерть, однако, наконец, уступила, сказав, что умрет вместо него, и попросила похоронить ее и переписать часть Хоккэкё (法花経), «Саддхарма пундарика сутры», и поднести храму ради ее души. Тот посмеялся над столь пессимистическими прогнозами, однако пообещал все исполнить, после чего они провели ночь вместе. На рассвете она ушла, сказав: «Я беру с собой твой веер; завтра, если придешь к Бутоку–дэн и поймешь, что я говорила правду, ты по этой вещи узнаешь меня». На следующий день молодой человек пошел в указанное место и увидел мертвую лису со своим веером на морде. Глубоко тронутый этим, он похоронил животное и каждый седьмой день переписывал часть Хоккэкё и подносил храму. В ночь на сорок девятый день этот человек во сне увидел ту женщину в виде небожительницы, окруженной бесчисленным количеством других подобных существ. Она, объясниы, что возродилась на небе Траястримчат[89] благодаря добродетельной силе сутры, поднялась вверх под аккомпанемент небесной музыки[90].
Во времена императора Сёму (724–749) в провинции Мино жила очень сильная высокая женщина, которую называли «Лисой из Мино». Она была отпрыском в четвертом поколении человека, женившегося на лисице из той же провинции. Сила ее равнялась силе ста мужчин; она грабила торговцев, входивших и выходивших с рынка. Однако в конце концов ее победила гораздо более скромная женщина из провинции Овари, принудив навсегда прекратить такое поведение[91].
Императрица Дзётомон–ин, наложница императора Итидзё (986–1011), проживала в киотосском дворце Кёгоку–дэн. В двадцатый день третьего месяца, когда вишневые деревья стояли в полном цвету, она услышала божественный голос, читавший стародавнее стихотворение, восхваляющее запах цветов вишни, однако вокруг не было никого, кто мог бы это произнести. Это встревожило императрицу, а окружавшие ее люди пришли в замешательство. Они посчитали, что это не лисица, но ― моно–но рэй (物の霊) (дух); хотя странно, что голос слышался в середине дня, тогда как духи являются, как правило, ночью[92].
Кормилица оказалась одна с двухлетним ребенком на руках с южной стороны дома, когда хозяин вдруг услышал ее крик о помощи. Прибежав туда с обнаженным мечом, он к своему величайшему изумлению увидел двух совершенно одинаковых кормилиц, каждая из которых тянула ребенка к себе. Которая из них была настоящей кормилицей, а которая ― лисой или чем–то в этом роде? Испуганный отец взмахнул мечом, и одна из женщин внезапно исчезла, а другая с ребенком повалилась на землю без сознания. К ней немедленно позвали буддийского служителя, который привел ее в чувство, и она рассказала, что появилась вторая женщина, ухватилась за ребенка, говоря: «Он мой!», но и сама кормилица крепко вцепилась в него; так они и боролись, покуда не подоспел хозяин. Никто не мог сказать ― была ли то лисица, или дух[93].
Служанка получила известие от хозяина, приказывавшего ей немедленно прибыть в снятый им дом. Она поспешила туда со своим ребенком и встретила там жену хозяина, которая дала ей много еды, а через четыре–пять дней отослала обратно. Служанка оставила ребенка в новом, так как вскоре собиралась вернуться. Но, придя в старый дом, она, чрезвычайно удивившись встретила тех, кого только что оставила во вновь снятом доме. Те спросили ее, где она была столь долго, и не поверили ее рассказу. Тогда она побежала обратно в таинственный дом, но обнаружила на том месте лишь пустошь, заросшую вереском, где в траве лежал одинокий, беспомощно плачущий ребенок. Вероятно, женщину заморочили лисы[94].
Человек, вышедший в середине темной зимней ночи за монахом для больной матери, увидел на воротах светящееся существо, часто чихающее и громко смеющееся. Решив, что это лиса, он чуть живой от страха убежал прочь. Немного поотдаль он заметил круглую мерцающую вещь, издававшую громкие крики. Он выпустил в нее стрелу и попал, после чего вещь разлетелась на кусочки и пропала. Все это, несомненно, было проделкой лисицы[95].
При ярком лунном свете двое мужчин искали в горах потерявшуюся лошадь. Внезапно они очутились перед высокой криптомерией, которую никогда не видели на том месте. Подумав, что их пытается запутать какое–то божество, они решили вернуться домой, но сперва пометить дерево двумя стрелами, чтобы на следующий день найти его. Но, как только стрелы вонзились в дерево, оно исчезло. Тогда мужчины поняли, что это действительно был дух, и припустили во все лопатки. На следующий день они вернулись на то место, но вместо дерева обнаружили тело мертвой старой лисы с веткой криптомерии в пасти и с двумя стрелами в животе. Вот, кто пытался сыграть с ними шутку[96]!
Человек из императорской гвардии увидел при ярком лунном свете прекрасную женщину и заговорил с ней. Однако, она все время держала у лица веер. Когда они вдвоем вошли в ворота императорской гвардии, этот человек внезапно вспомнил, что слыхал, как обманывают людей лисы во дворце Хораку–ин, и, решив проверить свою спутницу, вытащил меч, схватил ее за волосы и прижал к столбу, угрожая убить. Но она вывернулась самым диким способом, разбрызгивая вокруг мочу, вонявшую столь отвратительно, что гвардеец отпустил женщину, после чего та тутже обратилась лисой и выбежала из ворот, крича: «ко! ко!» Мужчина очень сожалел, что сразу не убил ее. Встречая в пустынном месте красивую женщину следует быть начеку[97].
Моно–но кэ (物の氣) (дух), овладевший человеком и вселивший в него (или в нее) болезнь, был передан моноцуки–но онна (物託の女) («одержимой женщине», вызываемой, чтобы переселить в нее злого духа) и стал говорить ее устами: «Я ― лисица. Я явилась не для того, чтобы делать зло, но лишь чтобы оглядеться, так как подумала, что в таких местах много еды; в результате же я оказалась запертой». С этими словами она вытащила из передника белый камень размером с небольшой микан (мандарин), подбросила и поймала его. Видевшие это говорили: «Это странный камень. Вероятно, он уже был в кармане “одержимой ”, чтобы заморочить всем головы». Когда женщина вновь подбросила камень, молодой человек поймал его и положил себе в карман. Лиса, овладевшая женщиной, стала просить вернуть его, но он отказался; тогда лиса заплакала: «Для тебя этот камень бесполезен, ты не знаешь, как им пользоваться. Если ты не отдашь его мне, я стану твоим врагом навеки; если же вернешь, я, как божество, буду помогать и охранять тебя». Молодой человек заставил женщину повторить обещание и вернул камень. После, когда кэнся (験者) (изгонитель) выгнал лису, в кармане одержимой камня не оказалось. Это подтвердило, что он действительно являлся собственностью существа (лисицы), которое вселилось в женщину. Лиса сдержала обещание. Однажды, когда молодой человек возвращался домой темной ночью, он испугался и позвал лису на помощь. Животное появилось незамедлительно и повело юношу вперед, осторожно, украдкой по узкой тропинке, в стороне от главной дороги. И он мог видеть причину такого поведения: на дороге, по которой он пошел бы без помощи лисы, находилось множество грабителей, вооруженных луками и палками. В конце тропинки лиса исчезла, а он целый и невредимый дошел до дома. Много раз лиса помогала и выручала его, ― это доказывает, говорит автор, что животные гораздо более благодарные существа, нежели люди[98].
У реки в окрестностях Киото люди, проезжавшие верхом в направлении столицы, часто видели вечером грязную девушку, просившую всадников подвезти ее позади себя. Если путники соглашались, то она, проехав четыре–пять тё, спрыгивала и, обернувшись лисицей, с криком убегала. Однажды некий молодой человек решил положить конец проделкам животного и приехал один на то место, но девушки не было. Однако, когда он возвращался в столицу, она появилась со своей обычной просьбой. Он взял ее на лошадь и крепко привязал к седлу. Когда они подъехали к городским воротам, он передал ее стражникам, но она каким–то образом убежала. В тот же миг ворота и стражники бесследно исчезли. Молодой человек осмотрелся вокруг и обнаружил, что он в чистом поле, а его коня нет[99].
В других легендах рассказывается о лисах, которые заставляли людей блуждать по ночам, не находя дороги[100], о странных лицах, появляющихся ночами под потолком старой часовни, населенной, как считалось, демонами. Однажды, когда трое мужчин проводили там ночь, эти лица появились, но исчезли, когда мужчины начали размахивать мечами. Это положило конец страхам окрестных жителей[101]. Далее мы читаем: «пугание людей ― это происки лис, которых можно убить с помощью сокола, или собаки»[102]; еще в одной истории говорится о лисице ― двойнике женщины, которая, когда на нее напал муж, убежала тем же способом, как и в других рассказах[103].
Наконец, история, датируемая временами императора Сандзё (1011–1016 гг.): в провинции Мино в реке была заводь, и люди, переходя ее вброд по ночам, часто слышали, как женщина рожает плачущего ребенка и говорит: «Возьми его на руки». Один бесстрашный человек взял ребенка и отказался вернуть его, но, придя домой, он обнаружил всего лишь листья дерева. Некоторые считали это делом рук лисицы; другие предполагали, что женщина в реке ― призраком умершей при родах[104].
Эти легенды представляют различные взгляды на лис, превалировавшие в те времена. Хотя иногда эти животные и помогали людям, но по большей части дурачили их, причем не столько затем, чтобы навредить им, сколько чтобы напугать их или вывести из себя. Для этих целей они не только принимали человеческий (по большей части ― женский) облик, но превращались в деревья или в таинственные мерцающие существа. Широко распространена была одержимость, равно как и появление женских двойников. Вполне вероятно, что белый камень у лисы в одной из легенд, просто означал ее душу, которая, как считалось, имела форму белого светящегося шара; это напоминает жемчужину, которую, согласно китайским легендам, лисы держат во рту.
В Коби–но ки рассказывается:
В следующей истории императора Хорикава (1086–1107 гг.) сопровождали прикрыв лица рукавами таинственные всадники, но на вопрос императора «кто они?» те, ничего не ответив, припустили галопом прочь и исчезли, проехав под воротами Судзяку ― излюбленным местом лис. В другой раз настоятеля, известного своими толкованиями Закона Будды, старая женщина попросила придти к ней в дом для совершения обряда. Священнослужитель пообещал придти, но женщина в тот же вечер пришла еще раз и повторила просьбу. Тогда он пошел с ней по дороге Судзяку в Рокудзё (Киото), где множество величественных храмов и богатых домов. В доме, куда они вошли, были готовы все приношения, но никто не прислуживал. За занавеской кто–то хлопнул в ладоши, и тут же внесли вино. Пораженный настоятель не стал притрагиваться к угощениям, а прежде всего сел перед буцудан (переносной буддийский алтарь) и один раз позвонил в молитвенный колокольчик. В этот момент свет стал красным, а приготовленные для служителя блюда превратились в нечто, сделанное из навоза. Все это так поразило настоятеля, что он убежал полумертвый от страха. На следующий день он пошел посмотреть на тот дом, но от того не осталось и следа. Очевидно, лисы хотели, чтобы он заболел, наевшись несъедобной пищи, но их магическая сила пропала при первом звуке молитвенного колокольчика.
Один человек купил дом в Кёгоку в районе Ситидзё (Киото), разрушил его и на поле Торибэ (место погребений) из этих материалов разжег костер для погребальных нужд. За дом он платил золотом, серебром и шеоком, однако все это оказалось всего лишь старыми соломенными сандалиями и башмаками на деревянной подошве, кусками черепицы и камешками, костями и рогами. Естественно, этим человеком оказалась обратившаяся лиса.
Масафуса добавляет: «В исторических записях есть много примеров превращений лисиц… Ранее я не верил тем китайским легендам, но теперь своими собственными глазами увидел, как то же самое происходит и в Японии. Хотя мир близится к своему концу, призраки остались такими же, как и в прежние времена; вот, что самое странное[109]».
Помимо этих историй, из Дзэнка хики и Рё–и ки, в Фусо рякки содержится следующая легенда.
Некоторые нехорошие предзнаменования наблюдались и во дворце: лисы спаривались[111], выли[112], взбирались на крышу[113], метили мочой императорские покои[114], сидели на местах высших должностных лиц[115]. В 905 году лиса умерла в главном административном здании Департамента Бэнкан (во дворце). Поскольку оставались сомнения, не осквернена ли комната этим происшествием, ее больше не использовали в официальных целях. Однако, император издал указ, по которому помещение не должно считаться нечистым[116]. Такой же вопрос возник в 909 году, когда лисица издохла во Внутреннем Дворе дворца. Удайдзин (министр Правой Стороны) приказал гэки (外記) (секретарю) изучить прецеденты и выяснить: осквернен ли дворец нечистым после этого происшествия; в случае положительного ответа на следующий день там нельзя было проводить религиозную церемонию. Секретарь отвечал, что это испокон веку считалось загрязнением дворца, после чего Удайдзин доложил обо всем императору. Однако Его Величество сказал: «Поскольку лиса не относится к шести видам домашних животных, дворец не должен считаться нечистым; более того, об этом не упоминается в правилах проведения церемонии».
Фудзивара–но Ёринага (藤原頼長, 1120–1156 гг.) отмечает в своем дневнике Тайки: в 1144 году в Нодэн (здание во дворце) шестнадцатилетнего мальчика соблазнила лисица в облике молодой женщины, в результате чего он заболел венерической болезнью. За несколько дней до этого лисица поднялась под свес крыши и глядела на него. «Раньше я никогда не слыхал о такой странной вещи», ― пишет автор.
В том же источнике говорится: «В старые времена в одном ясики (жилой комплекс аристократа) в Киото было много лис. Когда несколько лет назад лисы появились вновь, там установили лук и стрелы (магические символы), чтобы не дать этим существам прийти еще раз, однако это не помогло, лисы появлялись, как и прежде. Поэтому у лисьей двери[117] положили приманку, вероятно отравленную, и с той поры эти животные там больше не появлялись. Значит, те лисы были божественными духами (神霊): их не прельстила наживка и не испугало колдовство с луком; совершенно очевидно, что никакого воздействия от этого не было. Но в пределах ясики был маленький старый храм, и именно его божество привлекло лис. Более того, пожары неоднократно обходили особняк стороной, хотя соседние строения время от времени горели, а огонь, однажды вспыхнувший на территории храма, не причинил никакого вреда».
В этих легендах лисы ― соблазнительницы молодых людей, как это было в Китае, но, одновременно, они оберегают от пожаров. Упомянутое божество из храма, вероятно, Инари, богиня риса.
В другом дневнике, Санкайки отмечаются следующие детали. В пятый день шестого месяца второго года эры Дзидзё (1178 г.) при дворе возник спор о последствиях убийства стрелой лисицы в окрестностях дворца Сайгу в Исэ. Когда император спросил о прецедентах, ему доложили, что в 1072 году третий сын Нарисукэ, бывшего повелителя провинции Ямато ― Фудзивара–но Накасуэ, убивший рэйко (лисицу–духа) в присутственном месте Сайгу в Исэ (белых лис в Исэ называли сира–тоомэ, 白専女), был сослан в провинцию Тоса. А в 1132 году лисицу убили перед дворцом Сайгу. Услышав это, император приказал ученому законнику исследовать законодательство по этому вопросу. Результаты его работы подтвердили все ранее сказанное: по закону запрещалось выпускать стрелы в пределах дворцового комплекса, а убийство лисы по тяжести приравнивалось к убийству божественного духа.
В Хякурэнсё[118] упоминаются оба случая (1072 и 1178 гг.); в Гукансё[119] и Дзиккинсё[120] говорится лишь о первом.
В Кодзидан[121] рассказывается об ученике настоятеля Эндзэна (延禅), который долго болел непроходящей лихорадкой. Настоятель, предполагая, что его ученик одержим кем―то, вышел на улицу и смиренно просил подать ему еды, которую затем передал мальчику, надеясь, что этот самоуничижительный поступок пойдет заболевшему на пользу. Мальчик же сложил перед собой руки и сказал: «Я ― божественная лисица; однако, встретив с твоей стороны столь сильное воздействие, я не знаю, что делать. Поэтому я больше не вернусь».
В Удзи сюи моногатари можно прочесть следующие легенды. Самурай, возвращавшийся вечером домой, встретив лису, стал ее преследовать и поразил стрелой в пах. Лиса упала на землю и громко завыла, а затем, хромая, скрылась в траве. Так она шла перед самураем около двух тё в направлении его дома, до которого оставалось всего четыре или пять тё. Тут самурай увидел, что у животного пламя во рту, пришпорил лошадь, но было уже слишком поздно. Подойдя к дому, лиса обратилась человеком и подожгла строение. Самурай, решивший, что это дело рук настоящего человека, стал преследовать его, однако лиса вновь приняла свой истинный облик и исчезла в высокой траве. Дом сгорел дотла. Такие создания сразу же мстят за причиненное им зло; поэтому лучше не стрелять в них[122].
В старые времена моно–но кэ (дух существа), овладевший неким человеком, (из–за чего тот заболел), был возглашениями изгонителя переведен в женщину и ее устами[123] сказал: «Я ― не навожу порчу. Я ― лиса, пробегавшая здесь в поисках пищи. Мои дети, нора которых в могиле, голодны, и я пришла сюда, решив, что здесь можно найти еды; съев поднесенный мне рисовый колобок, я уйду». После этого «женщине одержимости» дали такой колобок; съев его со зверским аппетитом, она попросила еще для своих родителей и детей. Получив и это, она спрятала еду в передник и попросила изгонителя изгнать из нее лису, которая говорила ее устами все это время. Затем женщина упала лицом вниз и через некоторое время поднялась; однако, как ни странно, рисовые колобки исчезли из ее передника! Очевидно, лиса забрала их с собой[124].
В той же работе рассказывается о проделке тануки. К святому, жившему долгие годы в горах, часто приходил глубоко его уважавший охотник и всегда приносил с собой еду. Однажды святой сказал своему посетителю, что Фугэн Босацу (Самантабхадра) приходит к нему из ночи в ночь, как подтверждение действенности молитв святого. Охотник, которому очень хотелось посмотреть на это чудо, остался; и вот, в середине ночи действительно появился бодхисаттва, сидя на белом слоне. Благочестивый отшельник заплакал и стал молиться, однако охотник, который счел странным, что такое чудесное явление предстало глазам столь простого человека, как он сам и молодой прислужник отшельника, решил проверить. Из–за молившегося святого он пустил стрелу в направлении Фугэна: величественный бодхисаттва немедленно исчез, и лишь слышался звук движения от быстрого спуска в долину. На следующий день они нашли большого тануки со стрелой в уже похолодевшем теле. Это животное морочило доброго отшельника, так как тому недоставало знаний, а охотник, смекнув, открыл уловку[125].
Это первый пассаж в японской литературе, где тануки упоминается, как существо, морочащее людей. Ясно, что тануки появился в японском фольклоре гораздо позже лисы и мудзина. Ведь Удзи сюи моногатари датируется началом XIII века или более поздним временем, а вышеупоминавшийся список предвестий, включающий крик тануки по зодиакальным дням, составлен во второй половине XIV века. Причина этого позднего появления в том, что тануки менее важен в китайском фольклоре по сравнению с лисой. Легенды о нем встречаются реже и поэтому не так быстро как рассказы о лисах дошли до Японии.
В Гукансё[126] есть следующая легенда: настоятель Дзиэн (вероятный автор Гукансё) написал письмо премьер–министру императора Готоба (1183–1198 гг.), который верил, что призрак императора Го Сиракава приказывал устами неких трех людей поклоняться покойному. В письме настоятель говорил, что это происки лис или Тэнгу, которые с древности любили, когда им поклоняются, и приводили мир в смятение. Император последовал совету настоятеля и не внял приказаниям духа. Выказывая уважение одной из трех околдованных женщин, настоятель сказал: «Если она не одержима лисицей, или тануки (кори) и говорит все сама, (т. е. пытается обмануть императора и людей) то, несомненно, она должна понести наказание. Однако, хотя люди и странные существа, дело не в этом. Несомненно, так говорить заставляет ее лиса или Тэнгу. Если женщину просто отослать в какое–то отдаленное место, то лиса или тануки в конце концов выйдут их нее и успокоятся». Император приказал перевести женщину в один горный монастырь, где она со временем выздоровела.
В рассказанной легенде термин кори (лисы и тануки), ставший столь обыденным в позднейшее время, встречается в первый раз. В другом отрывке из той же работы «Небесные собаки» и «Земные собаки» (天狗地狗) упоминаются писателем, как вероятные виновники беспрецедентного события, когда один из Фудзивара (а именно ― Ёрицунэ) стал сёгуном Камакура (1219 г.). Это вызвало большое негодование у других членом семейства Фудзивара. Из этого Бакин[127] заключает, что Тэнгу теперь ставят в один ряд с «Небесными собаками», и последние предстают такими же, как лисы.
В Гэмпэй сэйсуйки[128] говорится следующее: император Сиракава (правил 1072–1086 гг.) однажды поздно вечером с несколькими сопровождающими поехал в киотосский храм Гион навестить женщину, для которой построил неподалеку оттуда дворец. Было еще совершенно темно, так как луна пока не поднялась. Внезапно возник свет, который в следующее мгновение исчез, но тут же вспыхнул вновь, да еще в такой фантастической форме, что император затрясся от страха. Тадамори, которого послали вперед захватить таинственный свет и представить его императорскому величеству, думал, что это демон или старая лиса из гионского леса. Слуга медленно и осторожно ехал по направлению к таинственно светящемуся объекту и уже был готов яростно наброситься на него со своим длинным мечом, когда послышался голос, и Тадамори увидел старого монаха с факелом, посланного настоятелем на встречу императору[129].
Цунэмаса, повелитель Тамба, пришел паломником на остров Тикубу и провел там целую ночь, моля Бэндзай–тэн о защите от врагов и о том, чтобы императорское величество сияло надо всей страной. На рассвете, услышав шум волн в озере и свист ветра в сосновых ветвях и, возрадовавшись сердцем, он, к радости всех присутствовавших, заплакавших от умиления, несколько раз сыграл на бива (лютне), которую дал ему один монах. Бэнтэн принял музыкальное подношение; на верхних ступенях храмовой лестницы появилась белая лиса, которая спустилась в сад и пристально посмотрела в направлении повелителя Тамба. Это было чудесно. Цунэмаса с благодарностью счел эту лису посланием богини и не сомневался, что его молитвы будут услышаны. После того, как он выразил свою радость в стихотворной форме, лиса прокричала «ко! ко!» и исчезла за храмом[130].
В один из дней Тайра–но Киёмори (1118―1181 гг.) погнался на коне за большой лисой на равнине Рэндай и уже хотел застрелить ее, как та вдруг обернулась желтой женщиной, которая улыбнулась и сказала ему: «Если ты оставишь меня в живых, я исполню твое желание.» Услышав такие слова, Киёмори снял стрелу с тетивы и спросил женщину, кто она. Та ответила: «Я ― “Царь перекрестья семидесяти четырех дорог” (七十四道の中の王)». «Тогда ты, вероятно, “Дэва–Царь Почтенная Лисица”[131]», ― сказал Киёмори и, спешившись, почтительно поклонился ей. После этого женщина приняла свой первоначальный облик и исчезла, прокричав «ко! ко!». Киёмори так размышлял над происшедшим: «Моя бедность ― дело рук кодзин (荒神) (Кухонной Богини). Для обретения богатства надо победить Кухонную Богиню, здесь не обойтись без мёон (妙音) (“чудесных имен”) Бэнтэна. Одно из них “Дэва–Царь Почтенная Лисица”. Поэтому я должен полностью соблюдать “Закон Датэн”» [132].
«Китайская императрица Бао Сы[133], уничтожив императора Ю (幽王) династии Западная Чжоу (781 г. до н. э.), превратилась в треххвостую лисицу, которая с криком ‘ко! ко!’ прыгнула в старую могилу. Эта лиса обращалась прекрасной женщиной, чтобы завлекать мужчин; своей улыбкой она непрестанно творила зло; восемь или девять из каждых десяти мужчин соблазнялись ею» [134]. … «Для того, чтобы уничтожить императора Ю, царь другой страны практиковал Закон Датэн. Датэн ― это лиса[135]».
Датэн т. е. Дакини Тэн, здесь упоминается впервые. Об этом Дэва есть сведения в книгах разных веков; эти труды для ясности и соблюдения хронологического порядка рассмотрены ниже.
В Кокон тёмонсю[136] можно найти как ценные сведения, так и касающиеся рассматриваемой темы легенды.
Дом дайнагона все более и более осаждали лисы, и они решил дать им отпор. Он отдал соответствующие приказы, но ночью ему приснился седовласый человек с телом высокого юноши в зеленом охотничьем одеянии, сидящий на корточках в саду под апельсиновым деревом. У этого странного человека спросили имя, и он, дрожа от страха, сказал: «Я жил в вашем доме два поколения и всегда старался поддерживать порядок, но у меня много детей и внуков, которые меня не слушают. Теперь мне очень стыдно, что приходится вместе с ними разделять ваш гнев; прошу, простите на этот раз, и я буду защищать вас и всегда предупреждать о приближении удачи». Тут он пробудился, встал и открыл дверь на веранду. На том месте, где во сне он видел таинственного человека, в утреннем свете он обнаружил старого облезлого лиса, который, застыдившись, попытался спрятаться за бамбуковой скамейкой… Сражения не произошло; с тех пор лис всегда извещал дайнагона о грядущей удаче[137].
Фудзивара–но Тададзанэ (1078–1162 гг.) по прозвищу Тисоку–ин доно, весьма амбициозный человек, приказал буддийскому монаху, известному силой своих возглашений, практиковать дакини–но хо (咤祇尼法) (учение Дакини), которое ранее произвело желаемое воздействие. Монах сказал: «Это учение никогда не подводило. Через семь дней оно подействует; в противном случае следует продлить его еще на семь дней. Если и через это время не будет результата, то можешь наказать меня». Прошло семь дней, и монах попросил Тададзанэ послать кого–нибудь посмотреть, и посланец увидел лису, которая пришла и ела подношения, ничуть не боясь окружающих людей. Монах отметил, что это благоприятствующий признак, однако следует продлить ритуал еще на семь дней. Так и поступили; в конце этого срока Тададзанэ во время дневного отдыха увидел красивую женщину, проходящую рядом с его постелью. Ее волосы были на три сяку длиннее подола ее шелкового платья. Тададзанэ схватил их, но она сказала: «Зачем ты это сделал? Так поступать нехорошо». Ее голос, жесты и лицо ― все было сверхъестественно, поэтому он принял ее за небесного ангела. Однако видение резко рванулось от него, и волосы остались в его руке; тут Тададзанэ проснулся и увидел, что держит лисий хвост. Монах, за которым он тотчас же послал, узнавши об этом сне, возрадовался и сказал, что ранее никогда не слышал о столь удачном результате своих молений, и что на следующий день, в час лошади (с 11 ― до 13) желание Тададзанэ исполнится. Монах был прав: действительно, в указанный час прибыл гонец от императора с весьма благоприятным посланием. После Тададзанэ стал премьер–министром и наградил монаха высоким постом. Лисий хвост был помещен в красивую коробку и сохранялся в монастыре, как сокровище. Тадазданэ выучил ритуалы Дакини, применял их для исполнения желаний, и это всегда приносило пользу. Лиса, появившаяся во сне и евшая приношения, безусловно являлась самой Дакини Тэн. Помимо хвоста осталось еще изображение, для него построили небольшое синтоистское святилище, названное «Храмом Небесного Божества Счастья» [138].
В эру Сёхэй (931–937 гг.) по какому–то случаю несколько сотен лисиц пришли поклониться Дайбуцу в Тодайдзи. Люди прогнали их, но лисий дух (霊) овладел человеком и сказал его устами: «Мы уже долго живем в этом монастыре, а сегодня поклоняемся почтенному изображению, так как оно будет повреждено и сгорит» [139].
Во времена императора Го Тоба (1183–1198 гг.) киотосский дворец часто посещали привидения. Ночь за ночью Сёда Норинори безрезультатно выслеживал призрака, но, наконец, на седьмую ночь, когда он почти уснул, на его голову не попадали глиняные черепки. Сперва он ничего не видел, но через какое–то время на него прыгнуло черное существо. Когда Норинори поймал это создание, то обнаружил всего лишь старого облезшего тануки! Поймав зверька и доставив его к принцессе, этот слуга получил в подарок меч. После случившегося привидения во дворце больше не появлялись[140].
На старое озеро в горах часто прилетало множество водяных птиц, но любой, кто начинал охотиться на них, тонул. Один храбрец, решив положить конец этим таинственным случаям, пошел на озеро один в темноте через пустынные горы, вооруженный луком и стрелами, а также большим мечом. Прийдя на место, он сел на берегу под сосной, ствол которой склонился над водой, и долго ждал. Внезапно, в полной ночной тишине, озеро забурлило, и на берег стали накатывать волны. Человек приготовил лук и стал ждать дальше. Посреди озера возник неясной формы свет и полетел в направлении к человеку, но, достигнув точки прямо над деревом и увидев его угрожающую позу и нацеленный лук, существо повернуло обратно. Так повторялось несколько раз, но человек устал и, бросив лук на траву, вытащил свой меч. Призрак подлетел поближе, и в неярком свете показалась старая ощерившаяся карга, которую храбрец немедленно схватил. Она безуспешно пыталась утащить его в озеро, но человек стоял, как вкопанный столб, и смог пырнуть ее ножом, после чего та стала ослабевать, покуда, наконец, ее свет не погас. Карга умерла и превратилась в старого тануки, которого воин принес домой и показал своим пораженным братьям, отказавшимся сопровождать его из страха перед таинственным привидением[141].
Однажды капитан охраны Левых Ворот Сайто Сукэясу, охотившийся в провинции Тамба, попав в снежную бурю, рискнул заночевать в старой часовне, где, как предостерегали деревенские жители, часто появлялось человекоподобное чудовище. Прислонившись к столбу и задремав, он вдруг услышал, как кто–то приближается к саду. Глянув в щель раздвижной двери, капитан увидел совершенно черного хоси (法師) (буддийского служителя), столь высокого, что голова его доставала до свеса крыши; однако, Сукэясу не смог его хорошенько рассмотреть. Служитель протянул ужасную, волосатую, тонкую руку сквозь щель раздвижной двери и черкнул незванного гостя по лбу, но, когда тот сел прямо, немедленно убрал руку. Через некоторое время волосатая рука появилась вновь и снова черкнула Сукэясу, но на этот раз капитан схватил ее и крепко держал. В последовавшей борьбе раздвижная дверь вырвалась из пазов и упала на веранду. Гигант оказался под ней и, когда Сукэясу его прижал, стал все более уменьшаться, а его рука становилась тоньше, и служитель закричал пронзительным голосом. Тогда капитан призвал слуг и приказал им зажечь огонь. И вот! Гигантский призрак оказался всего лишь старым тануки. На следующий день Сукэясу собирался показать животное деревенским жителям и убедить их, что чудовище не так уж и страшно, и что теперь оно мертво, однако слуги зажарили и съели тануки, оставив одну голову. С тех пор человекоподобные чудовища больше не показывались в той часовне[142].
В следующей легенде рассказывается о дожде из камешков, который постоянно шел над домом одного министра в Киото. Никто не знал, откуда возникал камнепад. Хотя обитатели дома непосредственно не страдали от этого, но сам факт чрезвычайно расстраивал их, покуда один самурай не посоветовал им принести со всех сторон тануки и приготовить из них кушанье. Жители дома поверили ему, как деревенскому человеку, и последовали совету. В саду расстелили отличные циновки, зажгли много ламп, поймали, приготовили всяческими способами и съели много тануки, а чаша с сакэ в буйном веселье передавалась по кругу. Праздновавшие громко кричали: «Вы, тануки, вы, низкие твари, зачем вы нападаете на дом министра? За это наказывают вот так (т. е. убивают и съедают)». После чего люди кидали кости в земляную стену, окружавшую соседний монастырь, и снова пировали. «Больше это зверье не станет выкидывать такие штучки», ― говорили они друг другу, и действительно, долгое время над тем домом не шел дождь из камешков. «Это не ложь, ― добавляет автор, ― такое странное происшествие случилось совсем недавно. Без сомнения, каменный дождь был проделкой тануки» [143].
В Адзума кагами говорится о трех зловещих предзнаменованиях, связанных с лисами. Первое случилось в 1186 году, когда «лисица привела с собой лисенка к подножию Эйкоку–сан. Этот лисенок вошел во дворец сёгуна в Камакура. По словам прорицателя, это был недобрый знак. Много странного произошло в предыдущем году» [144]. Второе предзнаменование случилось в 1213 году: ночью одновременно загремел гром и закричала лиса в южном саду дворца сёгуна[145]. Третье было в 1250. Лиса, кричавшая каждую ночь в одном и том же саду, была ранена выстрелом одного из стражников сёгуна и убежала через восточные «китайские» ворота; ее крик был слышен в направлении долины Хики га яцу[146].
В 1188 году, на четырнадцатый день девятого месяца родился, а затем исчез младенец мужского пола. Через четыре года мальчика по предсказанию во сне нашли в старой могиле, где жили лисы. Ребенка забрали домой, однако лиса из могилы, приняв облик старика, внезапно появилась и передала мальчику меч и гребень, тихо шепнув на ухо: «Ты станешь повелителем Японии. Сегодня ты обретешь этот ранг». Этим ребенком был Сигэмоти, а Нагасигэ, его наследник, продолжал носить тот меч[147].
В Дзоку кодзидан[148] написано: «В стародавние времена некто застрелил лису в окрестностях храма, где якан (野干), (лиса) считалась телом божества (т.е. где почиталось божество в облике лисицы). Придворные рассуждали, была лиса убита или нет, однако дайнагон Цунэнобу сказал, что застрелить божество ― сколь бы высшиим оно ни было ― не преступление, если оно выбегает из храма в виде лисы».
Урабэ–но Кэнко (卜部兼好) рассказывает в Цурэдзурэгуса[149]: «В киотосском дворце жили привидения. Когда несколько придворных играли в го, кто–то, подняв занавеси, взглянул на их игру. Впоследствии оказалось, что это была сидевшая, как человек, лиса, которая убежаля, когда изумленные игроки закричали: “Лиса!” Очевидно, это животное хотело заморочить их, но, по неопытности, это ей не удалось».
В Масу кагами[150] говорится: в 1283 году монахи из Хиёси на Хиэйдзан пришли в столицу и, поскольку император Го–Уда отказал им в какой–то просьбе, они в знак своего негодования положили микоси (священный паланкин) божества во дворце, а затем вернулись в свое горное жилище, оставив микоси. Из страха перед божеством император ушел из дворца и поселился в частном доме. Однако, через некоторое время ему пришлось вернулся во дворец: в том доме была часовня Вака–мия из Ивасимидзу, где жило множество лис. Кто–то оскорбил этих животных настолько, что они стали мстить этому дому. Лисья злость проявилась во множестве странных происшествий, отчего император и решил возвратиться во дворец. Очевидно, он больше боялся лис, чем Хиёси, могущественного бога с Хиэйдзан.
В Тайхэйки[151] мы находим легенду о Какубане, монахе с Коя–сан, в сердце которого вселился Тэнгу; кого монахи с Коя обнаружили этого человека сидящим в облике Фудо Мёо (см. работу о Тэнгу). Монахи посчитали, что Какубан совершил превращение с помощью некоего магического искусства, которым обладают старые тануки, или старые лисы.
В гл. 22 того же труда пожилая монахиня, сидевшая в переносном кресле, считалась старым тануки или лисой, причем заставить ее принять истинный облик можно было, напустив ей в нос дыма или застрелив ее[152].
В Ясутомики впервые рассказывается о людях, которым лисы служили для магических целей. Эта разновидность колдовства называлась кицунэ–цукай (狐仕), «использование лис». В десятый день девятого месяца 1420 года Ясутоми записал: «В это утро Такама, доктор Муромати–доно (сёгун Асикага Ёсимоти) был брошен в тюрьму вместе со своим сыном и младшим братом, потому что в последнее время ходили слухи, что в услужении этих людей находились (цукау [仕], «использовались») лисы. Вчера наложница сёгуна приказала изгонителям произнести кадзи (возглашения), после чего из комнаты выбежали две лисы которых поймали и убили. Стало очевидно, что лисы служили Такама, и утром этго человека призвали во дворец. В полдень Садамунэ Асон, онъё–но ками (陰陽頭), старший прорицатель, тоже прибыл во дворец, повинуясь приказу, поскольку говорили, что и он колдует с помощью лис. Сколь ужасны, ужасны поступки этих людей во времена, когда близится конец света!» <…> В тот же год, десятого месяца, на девятый день: «Судя по тому, что я слышал, заключенный Такама вчера был сослан в провинцию Сануки, а Тосицунэ Асон подвергнулся такому же наказанию, если бы заранее не стал монахом монастыря в Акино. Все эти люди пользовали в колдовстве лис».
В Кагакусю есть известная и занимательная легенда с подзаголовком «Охота на собак». Там мы читаем: «В старые времена жил в Индии царь по имени Хансоку (班足), чья наложница превосходила всех в хитрости. Она убедила царя обезглавить тысячу человек. После, переродившись в Китае, как наложница Бао–сы императора Ю из Чжоу, она обманывала людей и привела империю к гибели (781 г. до н.э.). После смерти она переродилась в Японии во времена императора Коноэ (1141–1155 гг.), как Тамамо–но маэ (玉藻前) и тоже погубила очень многих. Позже, обратившись белой лисицей, она принесла зло еще большему числу людей. Люди того времени предлагали устроить на лисицу охоту на лошадях и с собаками, обучившись сперва этому искусству. Белая лисица, прознавшая об этих планах, превратилась в камень, который прозвали сэссё–сэки (殺生石), или “камень, убивающий живое”, потому что все птицы и четвероногие, прикасавшиеся к нему, немедленно умирали; теперь камень в болоте Насу в провинции Симодзукэ. Вот, как возникла охота с собаками».
Эти же события упоминаются в Никкэнроку[153]: «Во второй год эры Кётоку (1453 г.), второй месяц, двадцать пятый день. Настоятель Ринко–ин по имени Сюдзан посетил меня; в разговоре мы упомянули стрельбу по собакам, и он рассказал следующую историю: “У императора Тоба (1107–1123 гг.) была красивая, но неизвестная по происхождению наложница Тамамо–но маэ. Император ее сильно любил, а она рассказывала ему много разных индийских и китайских историй. Однажды, заболев, император призвал прорицателя, и тот объявил, что причина болезни ― женщина. Стали читать соответствующие молитвы об излечении больного, и тут наложница обратилась лисой и убежала. За ней гнались до болота Насу в провинции Симодзукэ, но лисица оказалась чрезвычайно проворна. После этого император приказал самураям стрелять в собак с лошадей, дабы выучиться попадать в лис. Позже Кадзуса–но сукэ убил лису, в хвосте которой он нашел две иглы и передал их своему хозяину Минамото–но Ёритомо, сёгуну Камакура (1147–1199 гг.). Получив эти находки, Ёритомо стал, наконец, правителем мира. Таковы истоки (а именно ― приказ императора Тоба самураям) принятой в наши дни охоты на собак. Лиса была превратившейся Бао–цзы ― наложницей царя Ю, погубившей династию Западная Чжоу (в 781 году до н. э.)”».
В Ёкёку цукай Одавара Татэки (大和田建樹) легенда о Тамамо–но маэ пославлена следующим образом. Буддийского монаха Гэнно деревенская женщина предупреждает, что он находится очень близко к опасному «камню, убивающему живое». Женщина под сопровождение хора рассказывает ему легенду о Тамамо–но маэ, прекрасной и ученой наложнице императора Тоба, хорошо знавшей сутры, Виная, учение Конфуция, китайское и японское искусство, поэзию и музыку, и которую называли Тама («Жемчужина») из–за ясности ее ума. В один вечер очень меланхолический осенний вечер император собрал всех талантливых придворных, и те играли для него на флейтах и лютнях. Луна еще не взошла, шел мелкий дождь и дул ветер. Внезапно погас свет, и в полнейшей тьме тело Тамамо–но маэ засверкало как яркое солнце, осветив весь дворец. В тот же час император заболел. Придворный маг Абэ–но Ясунари заявил, что это дело рук наложницы, которая тут же обратилась белой лисицей и убежала на болото Насу.
Во втором акте уже известная зрителю деревенская женщина оказывается духом самой Тамамо–но маэ. Уступая просьбе монаха, она обещает показаться той ночью в лисьем облике, а затем исчезает в камне. В следующей сцене камень раскалывается, внутри его появляется свет, в середине которого видятся лисьи очертания и слышится ее рассказ: лиса оказывается божеством гробницы наследного принца Индии Хансоку. Она проявилась там как Бао–сы, наложница царя Ю, а в Японии ― как Тамамо–но маэ. После происшествия во дворце, Абэ―но Ясунари сделал приношения и принудил ее, наложницу, носить пятицветный гохэй. Это, а также его ревностные молитвы причинили ей такую боль, что она отбросила гохэй и полетела к болоту Насу, где и спряталась. Затем Миура–но сукэ Ёсиаки и Кадзуса–но сукэ Хироцунэ получили императорский приказ убить эту лисицу. Сперва они, чтобы хорошо подготовиться, на протяжении ста дней стреляли в собак, а затем окружили болото и застрелили лисицу. Однако ее озлобленный дух остался там, превратившись в «камень, убивающий живое», и немало лет спустя оказывался смертельным для многих. Монах возглашеями изгнал духа, взяв с него обещание более не причинять зла.
Профессор Чемберлен, который также приводит описание этой пьесы[154], замечает: «Самого камня больше нет, однако ядовитые испарения, все еще выходящие в том месте из земли, губительны для насекомых и птиц».
Ту же легенду можно прочитать в биографии дзэнского монаха Гэнно (源翁) в книге Каваи Цунэхиса (河井恒久) под названием Симпэн Камакура си (新編鎌倉志), где приводится история монастыря Кайдзодзи (海蔵寺) в Камакура, основанного этим монахом. Эту работу цитирует Кэйдзан Кодзи (荊山居士) в своей книге Энкё дзацува (燕居雑話, написанной в 1837 г.)[155]. Там отмечается, что призраки появлялись задолго до того знаменательного банкета, и что это произошло во времена императора Коноэ (1141–1155 гг.), а не Тоба. Во время празднества, самой глубокой ночью дворец сильно затрясся, и лампы погасли. Позже Ёсиаки убил лисицу, дух которой более ста лет спустя превратился в упомянутый камень. Гэнно получил приказание императора Го Фукакуса (1246–1259 гг.) пойти на болото и положить конец странным происшествиям. «Монах подошел к камню и увидел вокруг груды костей и черепов. Он громко прочитал Хасо даки эн (破竃堕機縁), (дзэнский текст) и сказал: “Изначально ты был камнем. Откуда взялся дух, и куда он собирается уйти?” Затем он произнес гатха (буддийское стихотворение) и разбил камень ударом посоха. В ту ночь ему явилась женщина ослепительной красоты с благодарностями: “Силой твоих чистых возглашений я возродилась на небесах”. После этого она исчезла. С тех пор слава Гэнно из столицы распространилась по всей стране. Сёгун Камакура Ходзё Токиёри (1226–1263 гг.), услыхавший о чудесной силе Гэнно, в виде вознаграждения даровал ему деревню. Это случилось в эру Кэнтё (1249–1255 гг.)».
В Аиносё рассматривается вопрос: отчего лиса называется Мёбу–но о–маэ (命婦ノ御前). «В Китае придворных дам зовут мёбу (命婦) <…> Поскольку в храмах, где почитают лис, пребывают женские божества, возможно, этих богинь и зовут мёбу, как придворных дам. Или может богини–лисицы получили свое имя из–за того, что изначально являлись посланниками божества, именовавшегося Мёбу? Следует спросить об этом других людей» [156].
Относительно этого имени мёбу некоторые сведения даны в Инари дзиндзяки хикэцу. «В храме Инари в Киото лис называют мёбу по следующей причине. Во времена императора Итидзё (986–1011 гг.) придворная дама (мёбу), сильно веровавшая в Инари, дала обет провести в храме семь дней и ночей. Однако, на третий день служитель попросил ее уйти, поскольку она стала нечиста от кровей. Но дама отказалась уходить, возразив: “Инари ― божество, одинаковое как для чистых, так и для нечистых; я остаюсь здесь”, ― и сочинила стихотворение на эту тему. В ту ночь Инари явилась ей и прочитала стих, который показал отрицательной отношение богини к менструации. Тогда женщина покинула храм и дала имя мёбу лисице Акомати (одной из трех лис, почитаемых на горе Инари), в соответствии с традицией храма. <…> Другое название лис ― Томэ–но о–маэ; томэ означает “старая женщина”» [157].
В Рэйдзю дзакки относительно имени томэ читаем: «Что же до слова томэ, указывающего на лисицу, то происхождение его таково. На холме за храмом Инари в Киото стоял в стародавние времена храм, в котором трем лисам поклонялись, как божествам; название у этого храма было То–у–мэ ся (登宇女社), или Мёбу ся (命婦社). Возможно, из–за этого позже все называли лис томэ (専). Это название есть уже в Гэндзи моногатари (1004 г.), Удзи сюи моногатари (1213–1218 гг.), Хякурэнсё (после 1259 г.) и др.».
В Инари дзиндзяко про имена мёбу и томэ говорится: «В наши дни храм на холме за храмом Инари в Киото называется Уэ–но ся (上の社) (“Верхним Храмом”). Раньше у этого храма было название Томэ–но ся или Мёбу–но ся, там поклонялись трем лисам. Поскольку эти животные прожили долгую–долгую жизнь в окрестностях храма Инари и совершали там странные поступки, люди стали называть их “священными посланницами Инари” и поклоняться им всем в одном храме» [158].
Другое слово, обозначавшее лису, ― якан (野干). В Вакун–но сиори под заголовком «Лиса» написано: «Лис также называют якан. Что касается буддийского якан (射干), то это не имеет отношения к лисам. В словарях объясняется: “кан (豻), что то же самое, что я–кэн (野犬) (полевая собака); она похожа на лису, но меньше ее, а водится в Манчжурии (胡地)”».
В старой легенде, зафиксированной в Рё–и ки, слово якан употребляется как старинное название кицунэ, что, как указывалось раньше, народная традиция объясняет как «всегда приходящая». Якан не упоминается в других работах VIII–X веков. Из всех историй о лисах в Кондзяку моногатари это слово использовано лишь в одной, рядом с кицунэ и в том же значении. В одной из повестей, входящих в Мидзу кагами (XII в.) это название стоит отдельно; единственная работа 13 столетия, где можно найти это слово, ― Дзоку кодзидан; однако в той же легенде лиса также названа кицунэ; очевидно, что словом якан, пользовались в более древней записи легенды. Потом оно уже не встречается. В Вамёсё, процитированной Кайбара Ёсифуру (貝原好古) в его Вадзига[159], есть цитата из китайской работы под заголовком Као син це юнь (考声切龍), где пояснятся: «Лиса есть животное, называемое якан (野干). В Китае лиса называется якан ошибочно. Некоторые говорят, что якан отличается от лисы. Якан маленький, с большим хвостом, может взбираться на деревья; лиса большая и не способна на это». В другой китайской книге Цзу тин ши юань (祖庭事苑) говорится: «Якан на санскрите ― шикхара (悉迦羅); его также называют якан (夜干 или 射干); его лай похож на волчий».
Вероятно, легенда об этом индийском животном пришла в Китай в буддийском изложении, поэтому и якан было привычнее заменить на лису. В китайском труде Ши–и, приведенном Хирано Хицудай в его Хонтё сёккан, о якан говорится следующее: «В буддийских сутрах и якан, и тэн (соболь, mustela melampus) ― плохие животные, напоминающие сине–желтых собак. Они пожирают людей и умеют взбираться на деревья». Хирано замечает: «Возможно, лис в Японии называют якан в подражании злым животным из буддийских сутр. Существует старое выражение, что “якан напоминает собаку”. Это также заимствовано из буддийских сутр. В целом, те, кого называют якан (野干) – наихудшие, самые навязчивые, приносящие наибольшее зло лисы».
Еще одно название лис ― тока. Это объясняется в Буцуруй сёко (物類称呼). «В Канто лис называют днем кицунэ и ночью тока. В провинции Хитати тока зовут белых лис». Причина этого в том, что люди считают лису тайной посланницей Инари, два иероглифа имени этой богини, 稲荷, произносятся, как то–ка». И в Рэйдзю дзакки[160] цитируется отрывок из вышеупомянутого Инаридзиндзя ки хикэцу, где говорится: «Инари зовется “Тока” (稲荷), что можно записать как Тоё–у–га (豊宇賀), “обильная пища” ― иное наименование Уга–но митама (倉稲魂) [161]».
После сведения воедино всех упоминаний о вариантах названий лисиц, вернемся к исходному пункту, к Айносё. В этой старой энциклопедии есть еще один отрывок о лисах под заголовком «Блуждающие огоньки, называемые “Лисьими огнями” (кицунэ–би)». Там объясненяется. «В древней китайской классической книге Ли–цзи[162] сказано, что гниющие растения превращаются в светлячков, а также что светлячки возникают из лошадиной крови. Кицунэ–би (狐火) (лисьи огни) записываются также как рин–ка (燐火), «блуждающие огоньки». Говорят, что происхождение этих блуждающих огоньков ― капли лошадиной крови, и люди думают, что лисьи огни появляются также при сжигании лошадиных костей».
В Отоги дзоси[163] есть одна легенда под названием «Кобатана–гицунэ», представляющая собой всего лишь новое изложение древней истории о лисе, принявшей облик женщины и жившей с мужчиной, как его жена, покуда собака не вынудила ее бежать из дома к родителям. Потом, по версии из Отоги дзоси, лиса превращается в монахиню и ведет благочестивую жизнь, хотя и тоскует непрестанно по своему бывшему мужу.
Помимо этой истории в Симпэн отоги дзоси приводятся два небольших отрывка про лис, оба ― в Моттомо–но соси[164], датируемой приблизительно 1620 годом: «Что касается превращений лис, это можно сделать, обкуривая их носы», а также стихотворение о лете, где сказано: «На празднике Инари факелами служат лисьи огни».
В Ходзё годайки мы читаем историю, рассказанную старым самураем, находившийся на службе у Ходзё Удзиясу (1515–1570): «Хотя Удзиясу был воином, он очень любил поэзию. Однажды летним вечером он гулял, и вдруг рядом с ним с криком пробежала лиса. Тогда один из сопровождавщих его заметил: “В стародавние времена, когда Ёритомо однажды охотился на равнине Михара в провинции Синано, пошел дождь и загремел гром. Тогда Кадзивара Кагэсуэ прочитал стихотворение, и гром от такого поэтического воздействия немедленно прекратился. Теперь, поскольку появление лисицы летом ― чрезвычайно дурное предзнаменование, хорошо бы нейтрализовать это какими–то стихами”. Но никто не смог ничего сочинить. Тогда сам Удзиясу сложил прекрасное, с тонким стихотворение, скрытый подтекст которого был в том, что лисице не следует появляться летом. Результат не замедлил сказаться: средь бела дня лису нашли мертвой на том месте, где она кричала. Люди сочли это странным и не могли объяснить чудесной силы стихотворения».
В О–у эй–кэй гунки[165] можно прочесть следующий рассказ. По преданию, Онодэра Сигэмоти, живший в Кога, в провинции Симоса, предок повелителя Дэва Ёсимити, в мальчишеские годы спас молодую лисицу из рук других детей. В ту же ночь к нему пришел старик и на коленях благодарил за спасение жизни его ребенка, маленькой лисицы. Он сказал, что является бякко (белой лисой) и долгое время служит Инари Даймёдзин. Затем он дал Сигэмоти маленький пакетик с лекарством и пояснил: «С помощью этого очень сильнодействующего средства, составленного богиней Инари, ты получишь в этом году земли из рук императора. Ты должен просить у него владения на Востоке, а именно – Ямасита в провинции Дэва. Твои дети и внуки всегда будут владеть этой территорией и все их начинания там будут успешны. Когда ты переедешь туда, я буду повсюдутебя сопровождать». После этого старик внезапно исчез, оставив пораженного Сигэмоти с лекарством в руках. На следующий день император серьезно заболел, и никто не мог его вылечить. В столице и по ее окрестностям были развешены объявления, обещавшие тому, кто исцелит императора, все, что угодно. Сигэмоти пришел со своим лекарством, и оно подействовало в тот же день; тогда император предложил ему в награду землю. Следуя совету лиса, предок Ёсимити выбрал Ямасита в провинции Дэва, «с тех пор и поныне, на протяжении четырехсот лет, его потомки обладали ею и жили там в полном благополучии и процветании».
В Тайонки[166] есть другая история: «У императора было три синки (神器, “священных предмета”). Его наследники получили самбо (三宝, “три сокровища”): портрет Дайсёкукан (т.е. Каматари, 鎌足, 614–669, первого из Фудзивара, получившего незадолго до смерти титул дайсёкукан); Хоккэкё (Саддхарма пундарика сутра), написанную настоятелем Эйрё, 恵亮, золотой тушью; когицунэ–но тати (小狐ノ太刀, “Меч Маленькой Лисы”). История третьего сокровища такова. Кандзёсё (премьер–министр), а именно ― Сугавара–но Митидзанэ (845–903), который после смерти превратился в грозный раскат грома (поскольку умер в ярости от своей несправедливой ссылки), ненавидевший всех придворных, убил Фудзивара–но Токихира (871–909), инициировавшего его ссылку. Днем и ночью дул ветер и не переставая шел дождь; это было так ужасно, как если бы целая армия врагов крушила дворец. Император Дайго (897–930) пребывал в великом страхе и спросил Тэйсинко (貞信公, Фудзивара–но Тадахира): “Какое божество сегодня покровительствует дворцу?” Тогда Тэйсинко увидел белую лису, появляющуюся из рукоятки этого меча, и ответил: 'Ваше величество может успокоиться; сегодня дворец охраняет великое божество Инари’. После этих слов гром и дождь немедленно прекратились, а небо просветлело. Этот меч и был “Мечом Маленькой Лисы”».
В Синтёмонсю[167] есть несколько легенд о лисах и тануки. Однажды из храма Инари в Киото вышла старая лиса и стала прыгать через тории на виду у человека, сидевшего неподалеку, который, конечно, изумился увиденному, а лиса, заметив это, сказала: «Ты должен тоже прыгнуть». «Для меня это невозможно»,― ответил тот, на что хитрое животное возразило: «В таком случае я тебя научу», и, сняв с него накидку хаори, лисица перекинула через тории длинную веревку и стала перетаскивать хаори туда–сюда. Человек почувствовал себя так, как будто он действительно прыгает, и был просто ошеломлен. Вернувшись к себе в деревню, он постучал в дверь своего дома, но жена и дети не открывали, восклицая: «О, небеса, это же старая лиса, не впускайте ее». Безуспешно пытался несчастный убедить их, что он им муж и отец, но затем, обливаясь слезами, понял, что при жизни пал на «путь животных» (одна из шести форм существования в буддизме, т.н. гати, 六道, «шесть путей»). Он стал жить на берегу, питаясь лишь морской травой и рыбой; деревенский люд весьма сочувствовал ему и выстроил в его честь небольшой храм Инари[168].
Дайнагон из Овари, занимаясь соколиной охотой в Цусима, пожелал приготовить лекарство под названием У–сай–эн (鳥犀園), (составленное из печени нескольких животных) и приказал одному из своих самураев послать кого–нибудь за «живой печенью» лисицы. Самурай поручил это птицелову, поймавшему лису, однако, тот спешил домой, и поэтому отдал животное прислужнику самурая по кухне который согласился отделить печень с условием, что сам съест мясо. Однако, только прислужник приступил к этому занятию, его жена, находившаяся в Киёсу (провинции Овари) вдруг стала одержима неким существом, заговорившим ее устами: «Не было причины, по которой прислужник по кухне мог бы убить меня, ведь он не чиновник (т.е. убить ее ― не его обязанность); поэтому я стану мстить. Но он не только убил, но и съел меня мое мясо, поэтому стал моим смертельным врагом; поскольку этот человек не в моей власти, я убью его жену, но сперва сведу ее с ума». Когда слух об этом происшествии достигл Повелителя Овари, тот сказал: «Лисы – сверхъестественные существа, они прислушаются к словам разума», ― и послал гонца в дом к несчастной женщине, приказав тому обратиться к лисе со следующими словами: «Отчего ты мучишь эту женщину? Тебя убили по моему приказу. Я мог бы убить тебя на охоте, для собственного развлечения, но на этот раз я хотел приготовить лекарство; разве не прекрасно для тебя лишиться жизни ради человечества?» Женщина услыхала эти слова, заплакала и лисица сказала ее устами: «Для нас, животных, большая честь повиноваться приказаниям Повелителя», и моно–но кэ (дух) вышел из женщины[169].
Там же есть история о лисе, съевшей суппон (черепаху) в буддийском храме, когда святилище посещал повелитель Ига. Как только последний узнал об этом, сразу приказал на следующий день рано по утру устроить лисью охоту. Ночью он услышал за стеной своей комнаты какой–то шум и, открыв дверь, увидел лису, связанную тонкими виноградными лозами, концы которых с двух сторон держали две другие лисы. На вопрос Повелителя, что они собираются делать с пойманной лисой, они набросились и убили животное[170].
В этом произведении есть еще одна подобная история. Лисица сожрала фазана, подаренного министром образования Повелителю Цусима Андо, который пришел от случившегося в такую ярость, что приказал слугам разрушить храм Инари в его владениях. В ту же ночь во сне к нему явилась лисица (богиня Инари, покровительница храма) и сказала, что фазана сожрала другая лиса, и что подтверждение этому будет представлено через три дня. Спустя указанное время Повелителю вновь во сне явилась лиса и сказала: «Я расследовала дело и наказала преступника». Удивленный повелитель вышел на веранду и увидел на полу мертвую большую старую лису. В тот же день он приказал построить новый храм Инари[171].
Неудачное превращение лисы стало сюжетом другой истории. Один человек, на рассвете выйдя из дома, направился в соседний город, но, на удивление жены, очень быстро вернулся в сопровождении слуги, объяснив свое скорое возвращение тем, что уже закончил все свои дела. Сославшись на усталость, он немедленно лег спать, однако старуха, находившаяся в доме, заметила, что сейчас у хозяина слеп левый глаз, тогда как раньшеу него не видел правый. Она сказала об этом женщине, и, чтобы проверить догадку, они разбудили спящего под предлогом, что старуха занемогла и ей нужно лекарство. Поворчав, тот встал, и обе женщины ясно увидели, что старуха права. Дав заснуть хозяину вновь, они зарезали его, и под ударами он кричал, как лиса: «кон–кон, кай–кай!» Затем домашний слуга забил насмерть и сопровождающего, также оказавшегося лисой. Очевидно животные, принявшие облик вернувшегося хозяина и его слуги, были недостаточно умелы в превращениях[172].
В 1672 году один человек поймал лису, но не хотел убивать ее, так как на следующий день была годовщина смерти его отца. Друг охотника по имени Сёсабуро попросил отдать ему животное. Получив лису, Сёсабуро тот час ее убил, раздробив уши и челюсти. Вскоре жена этого жестокого человека родила дочь, уши которой были расплющены, а рот искривлен. Это было проклятием лисицы[173].
В монастыре Коходзи в провинции Симоса каждую ночь деревянная статуя Нитирэна читала сутры, и посмотреть на это чудо отовсюду собирались толпы мужчин и женщин. Однако настоятель монастыря, который никак не мог понять, в чем тут дело, в одну из ночей остановил людей, пришедших, как обычно, послушать, и сам обратился к статуе, задавая ей вопросы о таинствах Закона и угрожая, что разрубит на куски и выбросить, если та сразу же не ответит. Когда ответа не последовало, почтенный человек немедля вынул широкий топор и свалил статую на землю. И вот! Из–за нее выскочил старый тануки и бросился наутек. Его догнали и забили до смерти[174].
В третьей главе Эдо сога–но ко рассказываются подробности о храме Инари в Одзи (王子) в окрестностях Уэно, хорошо известного района Эдо: «Каждый раз в канун Нового года лисы из восьми провинций Канто собираются по ночам в этом храме и зажигают лисьи огоньки (кицунэ–би). Люди считают, что если эти огоньки будут гореть хорошо, то и урожай будет хороший.» А поэт Икэниси Гонсуй 池西言水писал в своем Эдо Бэнкэй[175]:
В другом хокку (т.е. хайкай, поэма из семнадцати слогов) Томодзи 友而, помещенном в Тосидоси–но кай 年年ノ晦, сказано:
Мэкари (和布刈) ― божество, святилищем которого является Исэ, где ему поклоняются в новогоднюю полночь. Рютэй Танэхико[176], знаменитый новеллист, цитирующий этот отрывок, замечает: «Хотя из стихотворения Томодзи ясно, что все это уже существовало в эру Эмпо (1673–1680), мы не знаем, когда все это началось. В древности лисы действительно могли приходить вместе, однако теперь делают лишь имитацию лисьего огня с помощью факелов».
Здесь можно заметить, что Кондо Гикю, 近藤義休живший, вероятно, в XVIII в., упоминает в своем труде Эдоси[177] произведение под названием Эдо сунаго[178], где мы читаем следующее: «По преданию, храм Инари в Одзи – главный из всех храмов Инари в Канто. Ежегодно люди предсказывают удачу, или несчастье по лисьим огням, появляющимся там в последнюю ночь года.» И далее: «По преданию, очень много лисьих огней в канун Нового года бывает у так называемого Сёдзоку–эноки (装束榎, ‘дерево Эноки Церемониальных Одежд’, стоящее в поле перед храмом Инари в Одзи). Говорят, что лисы (собирающиеся на это место со всего Канто) меняют свои одежды у подножия дерева (чтобы подняться в храм в полном церемониальном одеянии)».
Много писателей XVIII и XIX вв. говорят о лисах, тануки и мудзина, Дагини Тэн и Инари, кицунэ–цукаи и куда–моти общими словами. Для ясности, я сведу их вместе и расположу в хронологическом порядке, но сперва приведу различные легенды, которые мы находим в книгах, составленных в те же два века.
В Хонтё кодзи инъэнсю рассказываются следующие истории: «В эру Кэйтё (1596–1614 гг.) жил в Михара в провинции Бинго человек, ловивший силками лис. Его обратил к праведной жизни прославленный буддийский священник, и бывший ловец лис стал монахом и молился о лучшей жизни в будущем. Но неисчислимое множество духов лис, убитых им за многие годы, вместе с теми, которых он еще не убил, разъяренные, явились ему и стали творить всяческое зло, угрожая даже убить всю его семью. Испугавшись, новообращенный монах сказал: “Я уничтожу вас с помощью нэмбуцу (молитв), выраженных сердцем, исполненным бодхи (бодайсин, просветленное сознание)” — и он взял свой посох и стал возглашать мёго[179] много–много раз. Однако лисы рассмеялись: “Нам безразличны твой Будда, твой посох и твои молитвы. Мы убьем всю твою семью”. И некоторые члены семейства действительно заболели, так как ими овладели лисы, и повторяли те же слова. Тогда охотник оставил молитвы, бросил посох и вернулся к своей старой профессии, и лисы сразу же прекратили его преследовать»[180].
В начале той же эры лиса в облике человека попросила самурая из дома Асано (даймё Вакаяма в провинции Кии) запретить одному из своих слуг ловить и убивать лис. Тот пообещал и, когда исполнил свое обещание, лиса вновь появилась в человеческом облике и предложила вознаграждение. Самурай попросил наполнить его сокровищницу золотом и серебром, но лиса возразила: «Я — посланец Инари Даймёдзин, которая присвоила мне ранг Кико мёдзин (貴狐明神), “Сияющее Божество, Почтенная Лисица”. Богатство делает человека несчастным; для тебя, самурая, правильный выбор ― земельная собственность. Это я тебе и дам». Сказав это, лиса исчезла, а самурай получил землю, производившую 2500 коку риса[181]».
Лиса обратилась наложницей Повелителя Сикоку, и тот, к своему непередаваемому изумлению обнаружил в своем доме двух женщин, которых невозможно было различить, и каждая заверяла, что именно она его настоящая жена. Пришедший врач счел, что это так называемая болезнь рикон (離魂), «разделения души», из–за которой одна женщина превратилась в двух. Он прочел гатха (暍), буддийское заклинание и, ударяя по полу посохом, читал молитвы, но все напрасно. Тогда муж схватил женщин и запер. Увидев, что одна из них ест особую пищу, он допросил ее под пыткой, и та превратилась в лисицу. Повелитель решил убить животное, но тут к воротам его дома пришла толпа из четырех–пяти тысяч человек — буддийских монахов и мирян, мужчин и женщин; на вопрос повелителя, кто они такие, те ответили: «Мы – лисы со всего Сикоку, пришедшие к тебе с просьбой. Лис, причинивший тебе вред ― отпрыск Кико мёдзин, Почтенного Божества–лисицы; его имя Осагицунэ, он посланник Инари и Царь Лис Японии. Если ты убьешь его, то принесешь великие несчастья всей стране. Он наш учитель в охоте, и, если он умрет, мы не сможем более охотиться. Пожалуйста, оставь его в живых!» Повелитель пообещал, что, если все они уедут с Сикоку на корабле, то он отошлет пленника им вслед. После этого они дали ему письменную клятву, что никогда не вернутся на Сикоку, покуда существует этот документ, и ушли. С тех пор на Сикоку нет лис. Во времена жизни автора документ все еще находился во владении у той же семьи[182].
В Сакаи кагами есть следующая легенда: «В эру Эйроку (1381–1383 гг.) в комплексе буддийского монастыря Сёриндзи (少林寺) по соседству с Цуригицунэ–дэра (釣狐寺), «Монастырем ловли лис» был храм под названием Ко–ун–ан (耕雲菴). Монах храма Хакудзо был убежденным почитателем Инари, охранительницы храма, и делал ей ежедневные подношения. Однажды в лесу он встретил трехногую лису, что, явно было признаком, что богиня Инари услышала его молитвы. Монах на руках отнес животное в храм и там тщательно ухаживал за ним. Это была рэйко (божественная лиса), которая читала мысли монаха. Когда пришли разбойники, лиса прогнала их. До наших дней отпрыски той лисы, все с тремя ногами, живут в том монастыре, так как сила Инари велика. Пьеса “Цуригицунэ” (釣狐) была написана в том же монастыре. Лиса, обратившаяся стариком, смотрела на постановку этой комедии, а после научила автора хорошему магическому искусству лис (в противоположность злым проделкам)»[183].
Что касается комедий о лисах, их можно найти в Кёгэнки под заголовком «Кицунэ»[184]. Лиса в облике буддийского монаха приходит в горную хижину к охотнику, племяннику монаха и предупреждает, что ловить и убивать лис ― очень нехорошо. Охотник обещает выбросить свои силки в реку и никогда больше не ловить лис, но, вместо этого, ставит силок поблизости. Наконец, лиса, вернувшись в свой животный облик, попадается в ловушку. В ходе дальнейшего разговора она рассказывает охотнику знаменитую легенду о Тамамо–но маэ, дабы тот хорошенько осознал, какое сильное чувство мести бывает у лис.
В Кайдан тосиотоко[185] есть история о тануки. В старые времена в Эдо жил врач по имени Кугано Кэндо. Однажды его позвали в дом в Бантё района Эдо, однако, когда лекарь пришел туда ― а уже темнело ― его попросили немного подождать, так как оказалось, что хозяина дома нет. В прихожей прислуживал очень милый на вид мальчик–слуга, который, правда, сразу убежал, как только доктор взял его за руку и погладил. Оглянувшись ему вслед, врач увидел, как лицо мальчика вдруг удлинилось почти до трех сяку, остался только один глаз, и тот посреди лба, маленький нос и большой рот. Бросив взгляд на Кэндо, это существо исчезло. Дотор чрезвычайно удивился, однако, будучи очень храбрым человеком, не ушел. Вскоре вернулся хозяин дома. Когда доктор негромко рассказал ему о случившемся, он разразился смехом и сказал: «А, это тот парень? Он всегда так пугает незнакомцев. А он делал такое лицо?» и хозяин в точности симитировал ужасное лицо слуги. Для доктора это было уже слишком; он побежал ко входной двери, чтобы позвать своих спутников, однако те ушли домой, за исключением носителя дзори (сандалий). Стояла кромешная тьма, Кэндо был сильно испуган, но у человека с дзори был фонарь. И тотчас стало так светло, что было видно все до последней травинки, и в этом ослепительном сиянии лицо носителя дзори оказалось трех сяку в длину и с одним глазом на лбу, с маленьким носом и огромным ртом, ― таким же, как у двух предыдущих призраков. При виде этого доктор с криком упал на землю и потерял сознание. В это же время его родственники, не понимая, отчего Кэндо не возвращается домой, вместе со знакомыми пошли искать его к дому в Бантё. Но там они увидели не тот добротный дом, что стоял там в предыдущий вечер, а старую, грязную, заброшенную, полуразвалившуюся хибару, о которой соседи рассказывали, что она давно пользуется дурной репутацией, так как ее населяют лишь лисы да тануки. Никто даже не думал, чтобы пройти поблизости от нее. Наконец, доктора нашли в соседней бамбуковой роще лежащим на земле лицом вниз. Его принесли домой, но лишь два дня спустя он смог осмыслить происшедшее и говорить, а полностью пришел в себя только через месяц. Жители окрестностей не осмеливались подходить к тому колдовскому дому, считавшемуся жилищем старого тануки, который и сыграл с доктором такую шутку. Позже, однако, животных прогнали, и сегодня от них не осталось и следа. На том месте пролегли оживленные улицы, и никто уже не помнит о заколдованном доме.
В Роо тява мы находим следующие легенды. Лиса сожрала у даймё сокола. Хозяин птицы оченьрассердился и объявил, что разрушит храм Инари в своем уделе. Ночью было много огней от факелов, и на следующее утро рядом с храмом Инари на дереве обнаружили лисью шкуру. Призвали прорицателя, и он, стоя у храма, окунул бамбуковые листья в кипящую воду и спрыснул этим свое тело. Тогда в него вошла богиня и сказала его устами, что преступник, весьма почтенная придворная дама и священная посланница Инари, была схвачена, и с нее содрали шкуру по приказу богини, дабы умилостивить Повелителя[186].
Там же излагается история о служанке наложницы Хидэёси (1536–1598), которой овладел лис. Хидэёси послал личное письмо в храм, спрашивая богиню о причинах ее гнева и прося ее, если это возможно, приказать своему слуге, лису, немедленно оставить женщину; в противном случае он прикажет открыть лисью охоту по всей Японии. Служитель положил письмо во внутренних покоях храма, и за один день женщина выздоровела.
В этой же книге есть история о мести лисы. Охотник, испугавший спящую лису, выстрелив у нее над ухом, посреди ночи был разбужен появлением двух чиновников магистратуры в полном облачении, которые именем Повелителя приказали ему немедленно совершить харакири за то, что он осмелился стрелять в его владениях. Бедняга уже был готов исполнить приказание чиновников, стояли около него с двух сторон, как вдруг в комнату ворвались домашние собаки и набросились на незванных посетителей. Важные представители закона обратились лисами и были тотчас убиты вместе со своими слугами, которые тоже приняли свой истинный облик и стали разбегаться кто куда. Вот какова была хоть и не удавшаяся месть разбуженной лисы.
Ребенок спас старого тануки, преследуемого собаками. В ту же ночь животное явилось во сне его родителям в образе миловидного мальчика и попросило разрешения жить зимой под их верандой. На следующее утро хозяин дома приказал всем не трогать зверя. Время от времени они давали тануки поесть, а тот однажды ночью, предварительно оповестив всех во сне, развлек их, сыграв на своем животе, как на барабане, забавную музыку. Явившись в третий раз им во сне, он сказал, что на следующий день его насмерть загрызет собака. «В моем прошлом существовании я был охотником Кэнкуро, а прежняя жизнь Кэнкуро была такой же, как моя теперешняя; именно его собака загрызет меня завтра. Мы, животные, имеем преимущество перед людьми в том, что знаем свои прошлые и будущие жизни». На следующее утро хозяин вышел поискать тануки и нашел его погибшим от зубов собаки; зверек был похоронен рядом с домом хозяина.
Далее, на странице 263 мы находим старого тануки и кори (лисиц), упоминаемых в одном контексте, как это бывает часто и в других произведениях. «Существуют три разновидности странных животных. Первая ― тонкие, с истощенными мордами, красными глазами, худыми и длинными туловищами, ногами длиной с лошадиные, с криком, походящим на звук от удара в колокол. Это тануки. Вторая ― тануки с круглыми мордами, острыми носами, пятнистой шкурой, слепые на один глаз. Третья ― лисы с большими ушами, круглыми глазами, заостренными скулами, широкими ртами, старые и большие, но без правой лапы (!)» Похоже, что здесь описываются частично сами животные, а частично их вид превращений в людей. Отсутствующая правая рука напоминает нам о лисице с тремя ногами, упоминавшейся в Сакаи кагами. Что касается одноглазого тануки, то это животное сходно с теми, что преследовали врача из Кайдан тосиотоко, а также с одноглазой женщиной из следующего рассказа.
Один монастырь донимали тануки и лисы. Однажды ночью пришел человек и хотел ударить настоятеля по лицу, однако тот схватил и отрубил руку пришедшего; она оказалась покрытой шерстью лапой старой лисы. В другой раз гостю, проводившему в монастыре ночь, не давали заснуть множество то появлявшихся, то исчезавших щенков. Он собрался в уборную, но, когда уже был готов выходить, обнаружил, что дверь подперта снаружи. Глянув в щель между досок, он увидел старуху. Немедленно обнажив меч, он просунул его в щель и воткнул ей в грудь, после чего она убежала, причем рана сильно кровоточила. Через небольшое время возник такой свет, как если бы с неба на веранду упала комета. Он побежал посмотреть, и обнаружил вновь ту же старую ведьму. И еще раз он ударил ее мечем, после чего она убежала, оставляя на камнях перед верандой кровавый след. На следующий вечер одноглазая женщина с девочкой пришли к настоятелю и просили его провести заупокойную церемонию по умершей старшей сестре. Настоятель, знавший, что это тануки, пригрозил им бамбуковой палкой, и те убежали. Той ночью в окрестностях светило много факелов; казалось, что огромная толпа читала сутры и молилась. Звучали храмовые гонги и барабаны, но, наконец, факелы погасли, а голоса затихли. На следующий день настоятель послал людей на то место, и из земли выкопали старого мертвого тануки, большого, как теленок. Это, разумеется, была та самая старуха, которую ранил гость[187].
«Старые лисы и тануки в ясные, тихие лунные ночи выходят с молодняком из своих нор и вместе играют на флейтах и барабанах к удовольствию деревенских жителей, слушающих эту музыку издали. По старому поверью, это игра тануки на животах, как на хара–цудзуми (барабанах). Раньше говорили, что лисы и тануки старше тысячи лет могли совершать сверхъестественные поступки, как, например, вызывать гром и дождь, или обкрадывать тела умерших[188]».
На стр. 282 рассказывается, как однажды в замке в облике мальчика появился мудзина и предсказал смотрителю скорую смерть. На следующее утро в Новом году тот обнаружил новый гроб и погребальные принадлежности в прихожей, а вечером повсюду раздавался звук, как если бы сбивали моти (рисовые лепешки). Вскоре смотритель заболел и умер. Летом того же года кто–то видел высокого служителя–бонзу, совершенно черного, набиравшего воду у замка; на него набросились, но он тут же исчез. Через какое–то время в лесу нашли разлагающееся тело мудзина; с тех пор странные происшествия прекратились.
В Сансю кидан[189] говорится о неопытной в превращениях лисе, которая приняла человеческий облик, но по ошибке осталась с лисьим хвостом к немалому изумлению людей, осмеиваемая теми, кого собиралась одурачить; поняв это, она, устыдившись, убежала[190]. В другой раз лиса явилась настоятелю монастыря как призрак недавно умершего человека, и жаловалась на свои ошибки в предыдущей жизни, которые не дают ей попасть на небо. Она показала бумагу с неверно написанным именем, которую, вероятно, подобрала где–то на поле. Однако настоятель, хорошо знавший, что настоящий призрак не может ничего носить, схватил таинственного гостя за руку и не отпускал, несмотря на все его попытки вырваться, яростную брань, зловонное дыхание и демонические изменения лица. Наконец, лис принял свой истинный облик и со слезами стал просить отпустить его. Настоятель так и поступил, но сперва показал изумленным обитателям монастыря[191].
В третьей истории рассказывается о беременной белой лисе; охотник, непослушав приказа своего хозяина, пощадил лису, за что был наказан, лишен всех прав и места службы. Расстроившись, человек заснул и во сне увидел лису в облике женщины, которая сказала ему: «Из–за меня ты стал несчастлив, но я сделаю тебя богатым и прославлю. Иди в Эдо, где живет мой муж». Человек так и сделал, и там однажды ночью ему явилась лисица и научила магической формуле, излечивающей все болезни. Это принесло ему состояние, и в благодарность он построил храм Инари, а также убедил друга сделать то же самое на деньги, которые тот одолжил ему на путешествие в Эдо, но не хотел брать обратно. Сын его друга, Кунаи не заботился о храме и был наказан Инари: он сошел с ума и вел столь беспутную жизнь, что потерял все состояние. После этого член той же семьи стал одержимым и сказал: «Я ― лиса, почитаемая в доме Кунаи; если вы приведете меня в особый зал храма в Санно, я навсегда стану вашим божественным покровителем». Эту просьбу исполнили, и в ту же ночь появился свет в подтверждение божественной силы лисы, которая с тех пор охраняла это место[192].
Насколько ужасной может быть месть Инари мы узнаем из истории в Синтёмонсю, в которой человек, срубивший священное дерево Инари, кончает жизнь самоубийством после того, как его жена и дети сошли с ума, а мать убило молнией[193]. Но в той же работе[194] рассказывается о вознаграждении, полученном от лис. Человек, рядом с домом которого умерла белая лиса, увидел, как ночью появились сотни лис и, положив усопшую в гроб, провели пышную погребальную церемонию. Глубоко тронутый, он построил над могилой храм и просил служителя Инари совершать там ежегодный праздник. Наградой ему было огромное богатство. Так же вознаградили и нищего крестьянина, который все же дал поесть лисе, жившей со своим выводком под старым синтоистским храмом, где этот человек ночевал с двумя детьми по пути в Эдо. Подойдя к окрестностям города, путешественник встретил старого аскета, который до отвала накормил его детей. Хозяин постоялого двора сказал: «Этот стариек ходит здесь уже несколько лет, прося пищу на дороге, но никто не знает, где он живет. Говорят, что это превратившаяся лиса, и любой, кто получит от него хоть что―то, становится очень счастливым». Так и случилось: сыновья бедного крестьянина стали богатыми торговцами и купили ясики (землю с домом)[195].
В этом же произведении можно прочитать о колдуне, дававшем представления в Киото с ки–ко (気狐, «духами лис») и кинрю (金龍, «золотыми драконами») и умевшем из одного человека делать двоих[196].
Рассказывается, что старый тануки, или лиса обратилась странной женщиной не более тридцати сяку ростом, с лицом в три сяку; ее несколько раз видели среди ночи с зажженным факелом в руках. Это был не иначе, как жизненный дух древнего существа, проживавшего в окрестностях. Также и в других местах ночные видения: черные монахи громадной высоты, нападавшие на прохожих; женская голова длиной в шесть–семь сяку, с хохотом пролетавшая мимо, сопровождаемая громом и молнией, либо плюющая на людей, отчего те желтели и заболевали, но могли вылечиться лекарством под названием экикито (益気湯, помогает от солнечного удара); пламенная голова, сжигавшая ногу любого, кто пинал ее, ― все эти явления описывались, как проделки старого тануки или жизненных духов древних существ, либо птицы–оборотня[197]. Один старый тануки стучался в ворота каждую ночь, покуда его не убили стрелой[198]. Блуждающие огоньки также приписывают старому тануки, принимающему облик высокого нюдо (入道, бонзы), которого также убил охотник[199].
Тануки и мудзина упоминаются и в следующей истории[200]. Старый буддийский монах, убитый собаками, оказался мудзина. Настоятель монастыря, где служил монах, узнав о случившемся, сказал: «Он жил здесь около двухсот лет. Никто не знал о его происхождении, однако было известно, что он скопил много золотых монет, полученных от пожертвований на монастырь. Где–то десять дней назад он пришел и сказал: “Сегодня в Кита–ура меня убила собака; вы должны провести по мне поминальную службу”. После этого он исчез». Настоятель провел службу, сочтя, что душа монаха обретет нирвану с ее помощью; дабы освободить душу умершего от испытывавшейся им при жизни любви к деньгам, настоятель отдал все золото, накопленное монахом, двум носильщикам, сообщившим ему о смерти мудзина. Однако, проклятье монаха―призрака лежало на деньгах, что привело к сумасшествию и смерти всей семьи одного из носильщиков. Когда второй узнал об этом, то немедленно воздвиг каменный памятник монаху и заказал поминальную службу. На бумаге, где мудзина написал какие–то нечитаемые знаки, стояла красная печать с иероглифом 霾, комбинацией 雨 (дождь) и 狸 (тануки). Автор этого труда добавляет: «В Японии, как и в Китае, существует множество легенд, в которых тануки и мудзина обращаются людьми и рассуждают о самых разных вещах. Мудзина с Моротакэ–дзан (諸嶽山) приняли облик монахов и обсуждали буддийские сутры. Пожилой незнакомец, говоривший о пяти китайских классиках с китайцем по имени Дун Чжуншу (董仲舒) был, как говорили, мудзина[201]. Эти животные живут в норах, однако, благодаря своим чудесным способностям, знают, когда пойдет дождь. Странно, однако, что старого мудзина из этой легенды, прожившего среди людей столько лет и обладавшего большой магической силой, убила обычная собака».
В начале эры Кёхо (1716–1735 гг.) мудзина приводил в трепет всех, кто появлялся в окрестностях большого дуба. Кто бы ни прошел там ночной порой, видел на нем старую ведьму с младенцем на руках, которого она бросала в испуганного прохожего. Если тот вынимал меч и рубил младенца, ребенок превращался в камень. Самурай, услышавший об этом, вместо младенца напал на старуху и так сильно ударил ее мечем, что она, издав громкий вопль, исчезла. Младенец также пропал. Меч самурая оказался покрыт кровью, а на следующее утро кровавые следы привели к большой норе под бамбуковой загородкой, где нашли мертвого мудзина. Все, слышавшие о происшедшем, хвалили героя, однако впоследствие месть мудзина привела его к смерти. Во время сражения он, перепрыгиваял через изгородь, зацепился за нее штанами, упал и был убит преследователем. Люди говорили, что дух (気) старого мудзина отомстил ему, и с того времени никто не посмел отремонтировать или даже приблизиться к изгороди: считалось, что она приносит несчастье[202].
В Сансю кидан кохэн[203] есть история о лисе, обернувшейся дзэнским монахом и обсуждавшей религиозные вопросы с другим монахом, но сразу убежавшей, вернув себе животный облик, как толькостала подозревать, что ее собеседник ― собака–оборотень.
Здесь же упоминаются три вещи, явившиеся причиной несчастья некой семьи[204]: 1. Соколиная охота, 2. Цуригицунэ–но кёгэн (фарсы о ловле лис) и 3. Каварагэ–но ума (серая лошадь). Соколиная охота была запрещена Каннон, которая, превратившись в снежную цаплю, подверглась нападению сокола. Что касается фарсов, то они считались несчастливыми, так как один из членов семьи, услышавший сквозь сон, как в саду воют лисы, попытался подражать им, отчего сошел с ума и бродил каждую ночь, крича по лисьи, а вскоре умер. Серая лошадь представляла несчастье по следующей причине. Семья держала множество лис, потому что однажды в старые времена эти животные оказали ей большую помощь. Из–за этого строго запрещалось впускать на территорию жилища собак. Однажды туда вошла серая лошадь, и впоследствии стали происходить странные вещи, вероятно оттого, что лисам был неприятен этот цвет, либо по каким―то другим таинственным причинам. Ночью конюх не мог заснуть, а сама лошадь стала вялой и потеряла свой обычный здоровый дух. Напротив стойла несколько раз видели стоявшую женщину. Несчастливого серого цвета (каварагэ) был также котенок маленькой девочки, который ночь за ночью маукал на крыше так, как будто его придавило чем–то тяжелым. Когда, наконец, обнаружили, что котенок не что иное, как демон, животное обернулось лисой и убежало, но несчастная девочка тут же заболела и умерла[205].
Свадебная процессия, участники которой вычернили себе лица маслом и сажей, была сочтена шествием лис в человеческом облике, но с лисьими головами. Их арестовали, обкурили им лица, поместили в воду, чего лисы не смогли бы вынести. Только тогда стало ясно, что это обычные люди[206].
Один человек, пожалев, спас от рук мальчишек и накормил старую лису. Другие деревенские жители говорили, что он слишком мягкосердечен, и что лиса непременно овладеет им вместо того, чтобы вселиться в мальчишек. Он и сам в это поверил; ему стало казаться, что его руки и ноги двигаются как–то странно; он даже заворачивал в бумагу конский навоз и смотрел на это, как будто собирался съесть. Он прекратил работать, заперся в комнате и жил там три дня, ожидая появления лисицы. И, наконец, животное действительно появилось посреди ночи. Перепугавшись, он стал громко звать на помощь, однако лиса успокоила его, сказав, что пришла не овладевать им, но лишь сообщить, что окрестные лисы не собираются мешать жителям из страха перед собаками, и что он может спокойно приниматься за работу. Затем лиса исчезла, а человек будто пробудился ото сна. Он полностью выздоровел и стал трудиться дальше как обычно[207].
Блуждающие огоньки, которые, как считается, произведяти тануки и мудзина, часто появлялись дождливыми ночами[208].
В Умпё дзасси[209] приводится следующая история. В Осака был актер, которого называли «человеком–мишенью», поскольку он предлагал всем попробовать попасть из огнестрельного оружия в его обнаженный живот. Многие пытались так позабавиться (платя, разумеется, актеру деньги за это странное представление), но он всегда уворачивался от пули движением летящей птицы. Слава о нем разнеслась по всему городу. Ученики одного старого стрелка упросили своего учителя показать свое умение на этой странной мишени, несмотря на то, что он поначалу отказывался, так как не любил бессмысленного кровопролития. Опытный стрелок попал в одежды «человека–мишени», а не в него самого, однако тот умер, окруженный клубами дыма. Ученики, восхищенные умением своего учителя, попросили его объяснить случившееся, и тот сказал: «Этому человеку–тени прислуживала лиса, следовавшая за ним ради пропитания. Она, прячась в его одеждах, представляла одураченным людям ложный человеческий образ. Стрелявшие в него попадали просто в воздух; я же попал в одежды, в которых лиса и пряталась, так что где–то здесь должен быть ее труп». И действительно, на следующий день в деревне Намба была обнаружена старая лиса, убитая пулей. Учитель, отлично знавший свое искусство и хитрых демонов, явно был чрезвычайно умным человеком.
В Кандэн кохицу[210] изложены следующие легенды. «В Сёнэдзи, буддийском храме школы Икко в деревне в окрестностях Хатиман провинции Оми живет лис. Он с древних времен и поныне охраняет храм от пожаров и прочих несчастий; говорили, что он также покровительствует служителюво время отправления им свох религиозных обязанностей. Будучи невидимым для глаз, лис однажды пожаловался служителю человеческим голосом, что некто испачкал его, бросив что―то на сандалии монаха, когда он, лис, сидел на них, как страж во время церемонии в частном доме. Монах заметил животному, что эти жалобы беспочвенны, так как он невидим, и лис признал правоту сказанного. В другой раз животное сообщило следующее: “В целом мы, лисы, делимся на три ранга, а именно: так называемые сюрё (主領) или «главные», относящиеся к первому рангу, ёриката (寄方) или «помощники», второй ранг, и яко (野狐) или «полевые лисы», третий. Смущение в мир приносят в основном полевые лисы. Мы же, старшие, лишь управляем помощниками и теми из полевых лис, которые находятся непосредственно в нашем распоряжении, но не даем указаний подчиненным других сюрё. Старшие есть повсюду, и если один из них пожелает управлять помощниками или полевыми лисами другого, последний приходит в сильнейшую ярость и уже никогда этого не забывает, ибо лисы еще более непримиримы, чем люди”. Таков был ответ лиса, когда его спросили о лисьих чарах. Если кто–то хочет о чем–то спросить лису, то он пишет свой вопрос на бумаге и оставляет в главном зале храма, где после находит письменный ответ. Лиса может также отвечать человеческим голосом, оставаясь невидимой. Как правило, она уважает настоятеля храма и относится к нему, как к своему хозяину. Однажды лис попросил о помощи, поскольку, по его словам, ему не хватало денег, чтобы обрести более высокий ранг. Настоятель согласился, однако ситуация показалась ему странной, и он спросил, откуда у того вообще деньги? Лис ответил: “Я всегда подбираю и храню то, что западает за ящик для пожертвований”. Говорят, что лиса всегда живет над потолком главного зала. Что касается денег для занятия более высокого поста, то это был не единичный случай, подобное слыхали и про других лис. Тогда спросили монахов Инари, кому же животные платят эти деньги, но никто из них этого не знал. Дела лис окутаны тайной[211]».
В храмовом комплексе Дзодзёдзи, великого буддийского святилища в районе Сиба (Эдо) стоял маленький храм, посвященный лисам. Однажды настоятель приказал новоприбывшему монаху отнести туда подношения и исполнить церемонию. На следующий день из этого храма пришел человек с чашкой, в церемониальной одежде и попросил еще одного монаха передать настоятелю, что он хотел бы получить другой храм, поскольку в его этом, где он прожил много лет, появился Бэнтэн. Оказалось, что новоприбывший монах решил, что его посылают в храм Бэнтэн, и провел церемонию для Бэнтэн в лисьем храме. Настоятель, узнав это, приказал построить для лисы другой храм, и она появилась вновь в том же облике, поблагодарив монаха за то, что он разъяснил настоятелю всю суть дела, и пообещав охранять послушника на протяжении всей жизни, чтобы у него никогда не возникало недостатка в одежде и еде. Другой монах из того же храма был одержим лисой и вел себя как женщина. Он просил настоятеля о новом храме, в котором в первое и пятнадцатое число каждого месяца совершались бы подношения рисовыми колобками, поскольку его собственный храм в соседнем саду был разрушен. Настоятель согласился, после чего одержимый монах очень красиво написал имя лисы на табличке иероглифами, и ее прикрепили к воротам–тории нового храма[212].
«В Намбу (Осю) в месте под названием Сити―но хэ (七戸) есть болото площадью около шести ри[213]. Каждый год в конце второго месяца там можно наблюдать ко–тай (狐隊,) «лисий отряд». Жители окрестных мест приходят поглазеть на это зрелище, принося с собой сакэ и снедь. Обычно все происходит в день, когда небо чуть подернуто облаками. Если позаботиться об этом заранее и увидеть двадцать–тридцать лис, прыгающих вокруг, то в тот день непременно появится «лисий отряд». Если люди станут громко выражать свое восхищение, на расстоянии двух тё[214] возникнет замок, и около двух сотен всадников в шлемах станут вытягиваться в длинный боевой порядок. Если зрители станут долго аплодировать, лисы представят две процессии вассалов, сперва даймё Мацумаэ, а потом даймё Цугару. Возможно, боевые ряды и замок должны представлять старинную битву при Куриягава. Говорят, что болотные лисы появляются лишь однажды, в этот день. Если зрители многочисленны, а крики одобрения громки, то количество лис велико, а представление блестяще; если собралось мало зрителей, то и лис появляется немного. Так я слыхал от очевидцев».
Так называемый живот―барабан мудзина упоминается в книге под названием Сёнай касэй дан[215]. В эру Анъэй (1772–1780 гг.) звуки этого своеобразного инструмента слышали ясными осенними ночами, когда ярко сияла луна, с трех до пяти часов, непрерывно звучавшие, как «тон―тон», то близко, то далеко. Однако, в конце концов оказалось, что это всего лишь звук от кузнечных мехов, доносившийся то издалека, то вблизи из―за перемены направления ветра, а в пять часов, когда улицы становились шумными, другие звуки поглощали его.
Кёкутэй Бакин (曲亭馬琴) упоминает в своей Энсэки дзасси[216] книгу Иккю ханаси, где приводится история о тануки, который в облике Амида на пурпурном облаке явился умирающему, однако, стоило в него выпустить стрелу, как существо приняло свой исходный облик. Этот эпизод, по утверждению Бакина, просто переписан из Удзи сюи моногатари.
Далее, Бакин рассказывает о хорошо известном тануки, который долго жил в провинции Садо и звался Дандзабуро. Это было необычное животное: он одалживал людям деньги. Желавшие занять писали на бумаге сумму и день выплаты, подписывались, ставили свою печать и клали бумагу у норы тануки. Придя на следующее утро, они обнаруживали деньги, лежащие у норы, если, конечно, тануки решал одолжить их. Однако, постепенно количество желающих настолько увеличилось, равным образом, как и тех, кто не возвращал долг, что животное перестало давать в долг. Однажды тануки заболел и, приняв человеческий облик, послал за доктором паланкин. Через несколько дней после визита врача ему стало лучше, он пришел к доктору с большим блюдом, наполненным монетами, однако доктор не принял их и спросил, кто он такой. Тануки сказал, что он Дандзабуро, после чего доктор наотрез отказался от денег, объяснив свой отказ тем, что преподносимое богатство наверняка обретено нечестным путем. Однако, Дандзабуро ответил, что собрал деньги в ямах и долинах, где стояли дома, сгоревшие в ходе войн или уничтоженные наводнением. Доктор все же отказался принять деньги, тогда тануки вернулся с драгоценным мечом, который и был принят.
Считалось, что тот же тануки может вызывать миражи. «Несколько раз ясными вечерами из Футацуива («Двух Скал») поднимался ки (気, пар), наполовину синий, наполовину красный, принимавший отчетливую форму большого дома или замка с залами и стенами из земли и камней; это был не синкиро (振気楼, мираж вызываемый дыханием — 気, ки — морского животного мидзути, 蜃). Люди говорили, что это «дело рук Дандзабуро».
На странице 10 той же главы Бакин замечает: «Поскольку в Садо нет лис, людей там преследуют тануки и мудзина. Говорят, что в Хатидзёдзима, где нет ни лис, ни тануки, ни мудзина, тем же занимаются горные коты». И далее: «Не так давно в Камакура жил прислужник монаха, связанный с неким монастырем; он ходил в Идзу и Касуга и просил там подаяния, писал картины, и многие жители деревень и женщины с гор покупали его работы. Наконец в Нумадзу прислужника загрызла собака, и пораженные люди обнаружили, что это был тануки–оборотень». Бакин предполагает, что исходно слово тануки звучало «та–но–кэ» (田怪), «призрак рисового поля», или «та–нэко» (田猫), «кошка рисового поля». Он говорит, что тануки часто называют я–бё (野猫, «полевыми котами»), а кошек ― ка–ри (家狸, «домашними тануки»)[217].
В Сюмпаро хикки[218] содержится следующая заметка лекаря из Асимори, что в провинции Битю. «Несколько раз в моей деревне мне приходилось излечивать людей, одержимых лисами. Однажды такое случилось с женщиной, и лиса упорно отказывалась ее покидать. Я исщипал все все тело больной, тер предплечья; потом перевязал ее руку, которая распухла, как большая опухоль, потому что лиса, преследуемая щипками и трением, спряталась в руке, и готовился воткнуть туда иглу, как вдруг женщина произнесла: “Теперь я выйду”. Я снял повязку, однако больная тут же вернулась в прежнее состояние. Лиса обманула меня. Я снова принялся тереть ее тело, и на этот раз животное ушло в плечо. Я собирался убить обманщицу, проткнув иглой, как вдруг она сдалась и сказала: “Теперь я действительно уйду, и, как доказательство, ты найдешь мое тело в бамбуковой роще”. И действительно, оно было там. Тогда я распустил жгут, и лиса с криком выскочила из больной. Таким образом, человеком овладевает лишь дух, ки (дыхание) лисы, а не ее тело». В Сёкан дзакки[219] рассказывается о лисе, который сбросил свое тело в возрасте пятисот лет и в облике старого паломника пошел в соседний буддийский храм. Он прослушал церемонию, а затем попросил служителя заклинаниями освободить его от лисьего тела. Тот так и сделал, после чего паломник сказал: «Теперь я свободен; пожалуйста, похорони меня как буддийского монаха». Служитель пошел в горы, нашел лисье тело и похоронил его.
Богатый источник по этой теме ― Тоэн сёсэцу[220]. Здесь есть следующие легенды. Человек женился на встреченной им по дороге женщине. Она родила ему двоих детей, и они много лет жили вместе. Однажды, когда она с маленьким ребенком на руках дремала у огня, другой ее ребенок внезапно: «Посмотри, отец, у мамы лисье лицо!» Женщина моментально вскочила и убежала и больше никогда не возвращалась. После продолжительных поисков неподалеку, у лисьей норы нашли детскую игрушку и письмо. Сын той женщины вырос и, отправившись однажды в паломнический поход, больше не вернулся. Вспоминая случившееся, люди всегда говорили об этом человеке как о «лисьем дяде»[221].
В эру Анъэй (1772–1780) хорошо известный актер дзёрури получил роскошный прием в большом крестьянском доме, где много людей собрались в комнате и бурно аплодировали его таланту. Прошло немало времени, и вдруг все вокруг него стихло, и он очутился в полном одиночестве. Исчезла комната, исчез дом, и в мутном утреннем свете он обнаружил, что находится на кладбище! Он помчался домой, уверенный, что лисы обманули его, накормили лошадиным навозом и напоили коровьей мочой вместо изысканных блюд и вина. Сама мысль об этом сделала его больным и на несколько дней приковала к постели. Одновременно, по всей провинции разнесся слух, что им овладели лисы, попросившие сыграть для них. Так оно и было, однако его опасения насчет еды и питья оказались беспочвенными, так как той же ночью в соседней деревне должна была состояться свадьба, однако все блюда и вино, приготовленные для праздника, таинственным образом исчезли. Это, без сомнения, было делом рук лис, или тануки, так как на болоте, где они угощали актера, повсюду были разбросаны рыбьи кости и винные чашки. Очевидно, лисы, большие поклонники его таланта, угостили его едой и питьем, украденными со свадьбы. Через несколько дней актер поправился, но позже избрал другую профессию, а дзёрури читал лишь время от времени по чьей―либо просьбе[222].
В 1820 году дочь оптового торговца из Эдо стала одержима духом настоятеля Ютэна. Она написала мёго (名号) [223], имя Ютэна и его подпись. Слух об этом разнесся окрест, и люди приходили отовсюду, чтобы получить у нее мёго. Они говорили: «Настоятель, спасший в древности плохую женщину из Хабу мура (из ада), явился вновь!» Сам настоятель Ютэн, умерший в 1718 году, успокоил злобного демона, вселившегося в женщину, с помощью чтения сутры. И вот, огромная толпа собиралась ежедневно у ворот дома, в котором жила девочка, а она для всех писала мёго. Однако, когда демона в ней не было, она становилась самой обычной девочкой. Автор (также участвовавший в составлении Тоэн сёсэцу) получил такое мёго от знакомого. Иероглифы были написаны на прекрасной парчовой основе, но два из них были неправильные. Ввиду этих ошибок, один пожилой человек, авторитет в подобных делах, объявил это делом рук лис, или тануки. Он сказал, что ошибки были допущены намеренно, из страха перед наказанием Будды (а так, с двумя неправильными иероглифами, это уже не являлось истинным мёго и потому не представляло собой святотатства!). Наконец, когда девочка была подробно допрошена, лиса проявила свой истинный облик, и уже не оставалось сомнения в ее одержимости. Прижатая к стене расспросами, лиса вышла из девочки. Причиной одержимости оказалась ее мать, вдова, имевшая незаконную связь с торговцем шелком, часто проводившим ночи в ее доме (очевидно, у этого человека была лиса на службе, и он носил ее с собой). Когда это открылось, торговец бежал, а вдову отправили в ее родную деревню, тогда как девочка пошла в дом к родственникам[224].
В 1809 году лис явился во сне одному человеку и сказал, что он (лис) ― сын Инари, стоящей за лавкой в Хонго (район Эдо), и что он поссорился со своей матерью и не хочет возвращаться домой. Он попросил спящего позволить остаться у него в доме, обещая, что не станет его беспокоить. Человек согласился и увидел, что лис был очень доволен; проснувшись, он подивился тому, какой ему приснился странный сон и что он в действительности значит. На следующий день служанка вдруг принялась работать гораздо усерднее обычного. Она таскала воду, мыла рис, рубила дрова и даже шила, чего никогда не умела делать. Так она трудилась целый день, делая работы больше, чем могли бы пятеро мужчин. Однажды она предсказала дождь, хотя небо было совершенно чисто, и настояла, чтобы хозяин взял с собой зонт, выходя из дома; позже оказалось, что это был очень правильный совет. В другой день она предсказала прибытие гостей. Все ее предсказания оказывались верными, и она была чрезвычайно полезной. Все это произошло из―за того, что ею овладела лиса, выказавшая, таким образом, свою благодарность[225].
Квалифицировав преследование лис, как очень плохое, а соседство с тануки ― как безопасное, автор рассказывает о письме и рисунках тануки, которые видел лично. Один из таких образчиков представлял собой переписку[226] с Инари в Киото[227], мешанину печатей–иероглифов, квадратных по форме, часто скорописных, со многими языковыми ошибками. Они были написаны буддийским монахом, жившим в доме (где и сохранились эти писания), которого называли «молчащим аскетом» (так как он никогда не произносил ни слова). Через некоторое время на него напали собаки и загрызли до смерти, отчего и стало известно, что он ― тануки. Подобную же легенду рассказывали о другом образчике письма из Кавасаки, где во времена автора тануки в облике буддийского монаха жил на протяжении шести лет и занимался обращением людей; наконец, он был убит собакой рядом с Цуруми. Другой старый тануки, также обратившийся бонзой, нарисовал картину, которую ее владелец показал автору.
Студент―медик из Накабаси настолько интересовался тануки, что собирал все, имевшее к ним отношение: книги, писания, различные предметы и проч. Например, у него был так называемый ри―сэки (狸石), или «камень тануки», природный камень, выглядевший, как разрисованный. В длину он был менее двух сун, немного красный и белый, с черным тануки внутри. Украшение трубки студента, металлические детали его кошелька и так далее ― все было исполнено в форме тануки. Всю его жизнь он больше всего любил говорить о тануки. Возможно, между ним и этим животным существовала какая―то связь в предыдущем существовании[228].
В 1805 году тануки жил над потолком в одном доме в Онуки–мура, деревне в районе Катори провинции Симоса. По просьбе гостя, желавшего посмотреть на письмо тануки, хозяин дома взял бумагу и карандаш, высек на него несколько искр (как при совершении подношения) и положил их в комнате. Через некоторое время бумага и карандаш сами собой взлетели к потолку и вскоре были найдены, после того, как ими попользовался тануки, с несколькими написанными иероглифами и словами «Тануки, 108 лет от роду». На следующий год животное написало «109 лет», что, как говорили люди, доказывало его правоту. Иногда тануки спускался с чердака в комнату и приходил к хозяину дома, а однажды хозяин в шутку сказал ему: «Поскольку ты знаком с магией, покажи―ка что―нибудь редкое в такой―то день, так как я собираюсь позвать гостей». Когда пришел назначенный день и собрались гости, хозяин рассказал им о своей просьбе к тануки, и все находились в крайне возбужденном ожидании. Внезапно сад превратился в широкую площадь, на которой находились самые различные торговцы, строившие большие лавки, или раскладывающие свои товары на циновках. Со всех сторон собирались покупатели, и закипела торговля. Наконец, видение исчезло. После этого слухи о тануки стали распространяться все шире и шире, и многие просили взглянуть на его писания, больные приходили в надежде излечиться, алчные ― за богатством, и все молитвы были услышаны тануки. Поскольку количество паломников непрерывно увеличивалось, известия об этом дошли и до властей в Эдо. На место был тайно послан чиновник, но оказалось, что все происходит не по простой схеме обычного ямабуси, или ему подобного, но в доме самурая, являвшегося хранителем замка великого даймё, так что чиновник не нашел оснований для жалоб и вернулся обратно. Однако, с тех пор никому не разрешалось входить в дом тануки без разрешения. Более того, говорили, что тануки перестал появляться. Позже, незадолго до наступления 1825 года, в Рёгоку (Эдо) был выставлен на обозрение тануки, однако власти запретили зрелище из опасения, что он станет столь же известным, как и тануки из Онуки―мура[229].
В эру Кансэй (1789–1800) тануки принял облик женщины и каждую ночь стоял на перекрестке у горного постоялого двора, соблазняя мужчин. Позже животное вырыло нору в соседнем саду и стало там жить[230].
В Сёсан тёмон кисю[231] говорится о лисах, которые, когда их потревожили брошенным камнем, отомстили винивнику тем, что мешали ему пройти по узкой дорожке. То там вдруг появлялась длинная процессия даймё, то они стучали посреди ночи в ворота, и бедняга был вынужден безрезультатно выходить на двор. Их облик был вполне человеческим, но голос несколько грубым[232]. Далее, упоминаются так называемые куда (管, «трубка»), «странные животные с кошачьей головой, туловищем речной выдры, темно–серой шерстью по всему телу и большим хвостом; короче ― разновидностью большой белки, которую люди из провинции Синано называют куда и считают животным―оборотнем»[233]. Это животное заставляло жену крестьянина кричать по ночам и было убито лекарем, призванным на помощь вечером[234].
Благочестивый старый тануки в человеческом обличье и с посохом в руках каждый вечер вел беседы со старой женщиной и наконец предсказал, что на следующий день попадет в силки и погибнет. Он сказал, что не может избежать своей судьбы, что на его теле не будет ран и что его хвост наполовину белый. Именно таким его нашли и похоронили; позже по просьбе той старой женщины настоятль провел по нему поминальную службу, а она воздвигла на его могиле каменный монумент[235]. Точно так же о своей гибели заранее знала старая лиса[236].
Плохую шутку сыграл тануки, как это описано на стр. 614 (Гл. 5). Один человек пообещал своей любимой прийти вечером в лес, где они собирались совершить двойное самоубийство. Однако, его любовь к жизни была сильнее любви к девушке, и он не явился. Тануки, знавший о происходившем и видевший ожидавшую девушку, принял облик ее любимого и, зайдя с ней вглубь леса, перебросил веревку через ветку, прикрепив один ее конец к своей шее, а другой ― к шее. Однако, он забыл, что, будучи просто тануки, весит гораздо меньше ее, в результате чего поднялся в воздух и удавился, а ноги девушки немного касались земли. Она была обнаружена без сознания, но живой, а мертвый тануки висел у нее над головой.
Иноуэ Энрё, чью прекрасную работу Ёкайгаку коги, «Лекции по фольклору»[237], мы часто упоминали, приводит истории, рассказанные ему деревенскими жителями. Среди них есть следующая. Житель провинции Симодзукэ бросил камень в странную птицу, сидевшую при дороге. Вернувшись домой, он внезапно заболел, и никакие лекарства ему не помогали. Его состояние становилось все хуже, он впал в безумие, и это привело его отца к мысли, что здесь не обошлось без козней лис, или тануки. Был призван изгонитель (сюгэндзя, ямабуси), которого попросили поститься и молиться за здоровье пациента. Тот положил у стены «священные принадлежности» [238] и прочел перед ними несколько тантр (магических формул). Затем он сел спиной к стене. Пациент, столь слабый, что не мог стоять, лежал рядом с ним на циновках, а большое количество зрителей (среди которых был и тот, кто спустя годы написал о случившемся Иноуэ), стояли перед и за ним. Изгонитель сказал, чтобы один из них подошел к нему, и вышла старая женщина. Однако, оказалось, что она не может быть хорошим медиумом, и ее место занял мужчина около сорока лет. Умывшись и очистившись, он сел напротив изгонителя с закрытыми глазами и гохэй в руках. Остальные расселись вокруг, подражая изгонителю и хором читая магические формулы. Через некоторое время гохэй в руках медиума стал двигаться, сперва медленно, затем быстрее, пока не затрясся сильно–сильно. Присутствовавшие, увидев такое воздействие тантр, стали читать их еще громче, покуда гохэй не затрясся так, что упал на землю[239]. Затем чтение тантр прекратилось, и изгонитель спросил медиума низким голосом: «Откуда ты пришел и куда направляешься?» Ответа не последовало. Тогда изгонитель приказал ему указать направление с помощью гохэй, и медиум сперва показал на юг, а затем на северо–восток. Изгонитель, однако, не был удовлетворен, и добавочными тантрами и мудра (фигурами из пальцев) он, наконец, заставил медиума заговорить. Лис, говоря его устами, сказал: «Я боюсь вашего окружения и хочу уйти. Прчина того, что я овладел хозяином этого дома, в том, что он ударил меня камнем, когда я сидел у храма в облике птицы. Я бы отомстил ему, но теперь я так испуган (тантрами и мудра), что немедленно ухожу. Пожалуйста, дайте мне двенадцать мон». Слышавшие это единодушно сказали: «Это, должно быть, старый лис, желающий пересечь реку в человеческом облике. В направлении, им указанном, есть река, паромная переправа через которую стоит двенадцать мон. Так что надо дать деньги этому человеку (медиуму), а также еды, которую любят лисы». После этого медиума вынесли из дома. Он непрерывно кричал: «Кон, кон!», а потом крепко заснул на спине человека, который его нес. Деньги и еда, данные ему, исчезли из его рук (их забрал лис). Через некоторое время медиум проснулся, однако никак не мог опомниться и не помнил ничего, что сказал в трансе. У него немного болели руки и ноги[240].
Так писал очевидец, присутствовавший при изложенном во времена своей юности. Очевидно, что лис, с помощью тантр переведенный из пациента в гохэй, а затем ― в медиума, был принужден выйти из последнего с помощью еще большего количества тантр и мудра. Он взял с собой деньги и еду и оставил медиума без сознания. Таким же образом многие пациенты, одержимые лисами, излечиваются монахами школы Сингон, которые подводят их к изображению Будды и читают сутры. Внезапно, тело пациента начинает сильно трястись, и монахи спрашивают лису, откуда она пришла и почему овладела пациентом, а лиса отвечает устами последнего. Занятно, что люди, не переносящие сакэ в нормальном состоянии, любят пить его, становясь одержимыми лисами. Некоторые говорят, что те, кем овладевают лисы самцы, кричат «Кон, кон!», а те, кем овладели лисы–самки ― «Гя, гя![241]»
В эру Каэй (1848–1853) один человек шел ясной лунной ночью, как вдруг стало непроглядно темно. Он был бесстрашным малым, поэтому просто сел у обочины и закурил трубку (лисы не переносят дыма). Понемногу стало так же светло, как и раньше, и в лунном свете он заметил, как на другой стороне дороги крадется старая лиса. Человек подумал: «Она бы заморочила меня, но не смогла, так как я не испугался»[242].
Гипнотическая сила старых лис проявилась в другом случае. Крестьянин ходил по своему полю странным и непонятным образом, топча растения, вертясь то направо, то налево и размахивая своей лопатой беспорядочным образом. Перед ним шла старая лиса, и он следовал за ней, крутя корзиной так же, как животное ― своим хвостом.. Другой крестьянин, увидев это, прогнал лису, однако загипнотизированный хотел пойти за ней, говоря: «У меня дело в той деревне». Его друг, однако, не позволил ему идти и привел в чувство. После этого, тот рассказал, как погнался за лисой, чтобы прогнать ее, бросаясь то вправо, то влево, пока не пришел сосед и не попросил его сходить с ним, и они направились в соседнюю деревню. Было ясно, что лиса приняла облик соседа и обманула крестьянина[243].
Подобный же случай упоминается на стр. 209, однако здесь гипнотическую силу проявил старый тануки. Животное сидело на дереве и смотрело на крестьянина, ходившего туда–сюда по полю, но думавшего, что пересекает речушку и потому бормотавшего: «Глубоко, глубоко». Увидевший это другой человек застрелил тануки, и в тот же момент, как он упал с дерева, крестьянин свалился на землю, визжа, как если бы подстрелили его. В другом случае человек стоял перед высохшим руслом, думая, что это ― широкий поток, который он не в состоянии пересечь. Вероятно, эту шутку сыграла с ним лиса.
Самурайский меч, которым была убита лиса–оборотень, стоявшая на мосту в женском облике, стал драгоценной реликвией семьи; когда кого–то донимают лисы, или тануки, его излечивают возложением этого меча на голову[244].
В 1893 г. газета напечатала статью о таинственном голосе, слышавшемся из воздуха в деревне Омэ провинции Яманаси, который отвечал на вопросы, сперва только ночью, но затем и при дневном свете. Он знал возраст людей, все то, что случилось в окрестностях, даже угадывал мысли. Он предсказывал удачи и неудачи как для частных лиц, так и для семей и предписывал странные, но очень эффективные лекарства для заболевших. Этот голос приписывали лисе[245].
Когда случаются необъяснимые вещи на Сикоку, где нет лис, это приписывается тануки. В доме крестьянина района Итано провинции Ава несколько лет назад стало происходить странное. Кухонные нож двигался сам по себе, из кастрюли исчезла готовившаяся там рыба, посланник кредитора пришел за деньгами и получил их, однако два дня спустя кредитор заявил, что никого не присылал и денег не получал. В одну из ночей у крестьянской лошади был откушен хвост, а в другую лошадь вырвалась из стойла и убежала в соседнюю деревню. Никто не сомневался, что все это ― проделки какого―то старого тануки. Хотя дверь в стойло была тщательно заперта, лошадь убежала снова. Когда стойло осмотрели, то дверь оказалась заперта, как и ранее, и не было ничего необычного, однако на полу лежали рассыпавшиеся деньги, которые получил лже–посланник. В той же провинции в деревне Томиока старый тануки, как считалось, откусывал лучшие куски от больших рыб тай, которых несколько крестьян принесли в горный храм.
Итак, мы закончили рассмотрение легенд о лисах и барсуках. Посмотрим теперь, что в целом говорят об этих животных основные исследования семнадцатого, XVIII и XIX вв.
В Хонтё сёккан приводятся интересные детали массовых представлений того времени о лисах. Там[246] мы читаем следующее: «Когда люди слышат их крики, то предсказывают удачу, или неудачу… Лисий огонь возникает из их хвостов, или, по другим мнениям, из человеческих черепов, сухих лошадиных костей и старого дерева, лежавшего под землей; что здесь верно, я не знаю. Если у кого―то лихорадка, если человек впал в беспамятство, или меланхолию, либо, если женщина умерла при родах, после чего произошли странные вещи, либо – если ребенок кричит ночью, увидев плохой сон,― в основном, это дело рук лис, результат демонической одержимости. Лисы преследуют в основном детей, женщин, глупых, ограниченных и полусумасшедших. Если одержимость легкая, лису может изгнать заклинатель (巫祝). Жизненный дух (精) лисы входит под кожу и образует опухоль; если ее хорошенько рассмотреть, сильно потереть и поколоть иглой, или ножом, то лиса выйдет наружу. Далее, если отвязать очень хорошую охотничью собаку, то та, зная лисий запах, будет безостановочно лаясь и пытаться укусить больного; тогда лиса выйдет прочь. Если одержимость сильная, то лиса не оставляет больного годами, и тот становится совсем ни к чему не пригоден. Если лиса мстит (宿怨) больному и не выходит из него, то, наконец, отнимает у него жизнь. Другие говорят, что, если лиса обращается женщиной и имеет половую связь с мужчиной, то тот умирает, а если нет ― умирает лиса. Это, однако, очень странно и нелогично. Далее, говорят, что если остаются сомнения ― одержим ли кто–то лисой, надо приготовить листья сикими[247] и дать тому, как лекарство. Одержимый лисой чувствует к нему отвращение и отказывается принимать, однако тот, кто действительно болен, принимает его даже через силу. Это логично».
«С давних пор в Японии живут колдуны, у которых лисы находятся в услужении. Они говорят, что занимались учением Идзуна[248]. Его можно описать следующим образом. Они находят лисью берлогу с беременной лисой и ухаживают за ней. Когда ей подходит время производить потомство, он еще тщательнее заботится о ней. Когда лисенок подрастет, мать приносит его к колдуну и просит дать ему имя. Он называет его, после чего мать кланяется и уходит. Если позже колдун сталкивается с какими–то трудностями, он втайне зовет молодую лису по имени, и животное приходит к нему невидимым. Если колдун спрашивает его о каком–то тайном деле, лиса всегда знает о нем и может ответить. Находящиеся рядом не могут увидеть лису. Поскольку колдун говорит чудесные вещи, люди считают его божеством. Однако, если он впоследствии совершит что–то нечистое, либо станет лениться, лиса больше никогда не приходит, и колдун теряет свою силу».
«С древних времен среди людей существовало такое предание: лиса ― божественный посланник Инари. Все лисы Японии приходят паломниками в киотосский храм Инари. Они могут прыгать через тории и преследовать (людей). В соответствии со своим умением в очаровывании они получают различные ранги от Инари».
«Раньше я слыхал замечание одного колдуна: ‘Богиня Инари ― дочь Сусаноо–но Микото по имени Уга–но Митама[249]. Я не знаю, была ли лиса посланницей Инари в самой глубокой древности. Однако, в каждой деревне в каждом доме были лисы, прятавшиеся и невидимые. Поэтому, если между деревнями, между домами оставался промежуток, там строили маленькое святилище, где поклонялись божеству―лисе под именем «Инари»; ему молились об удаче и верили, что оно может уберечь от напастей’».
«Лиса не боится смерти; если разрезать ей живот, чтобы достать печень для приготовления лекарства под названием у–сай–эн, животное не двинется, не задрожит, даже не моргнет; когда все внутренности из нее вынуты, оно просто умирает, положив голову на бугорок. Хотя лиса очень подозрительна, она не может противостоять запаху крысы, зажаренной в масле (абураагэ), и ее убивают (пользуясь этой слабостью). Поэтому японские охотники ловят их в силки, куда в качестве приманки кладут зажаренную в масле крысу. Сегодня люди уже не едят лисье мясо, однако вынимают жир и готовят из него мазь, которая очень хорошо помогают от фурункулов».
В работе того же периода, Ямато хондзо[250] говорится, что это животное производит огонь, ударяя своим хвостом, однако тут же автор замечает: «Когда лиса выдыхает, ее дыхание ― как огонь, и это зовется лисьим огнем». … «Когда лед на озере Сува в провинции Синано окрепнет, лисы прикладывают к нему ухо и проходят по нему, а затем можно ходить и людям; однако, если такое слушание случается весной, то люди больше не ходят по нему. Если человек одержим и сходит с ума, то сжигают волчий помет и дают ему нюхать (дым), либо заставляют выпить чашку жидкого чая (который лисы не любят), либо колют больного хвостом (т.е. твердыми шерстинками по бокам хвоста) рыбы эй; говорят, это очень действенно».
Кодзима Фукю[251] пишет: «Лиса ― самое что ни на есть животное Тьмы[252]. Поэтому внешнее зло (т.е. лиса) входит в людей, у которых Дух Света[253] стал меньше. В целом, преувеличенная радость, злоба, печаль, наслаждение, любовь, ненависть и алчность приводят к тому, что человек теряет свой исходный характер и становится пустым, одержимым лишь Духом Тьмы[254]. Это может произойти лишь оттого, что в него вселяются злые демоны».
В Вакан сансай дзуэ[255] мы читаем следующее: ― «В Японии лисы живут во всех провинциях, кроме Сикоку. Как правило, они достигают весьма преклонного возраста ― нескольких сотен лет. У всех лис есть человеческие имена, например в Ямато ― Гэнкуро, а в Оми ― Косаэмон. По преданию, все они ― божественные посланники Уга–но митама, «Духа Риса в Хранилище». Все японские лисы ― слуги киотосского храма Инари, и люди строят храмы Инари, чтобы поклоняться им. Лисы, которым там поклоняются, ― более высокого ранга, чем прочие. Когда лис расстроен, он обычно кричит, как ребенок (гя―гя), а когда радуется, то издает звук, как если бы бьют в кастрюлю (кон–кон). По своей природе он боится собак и, когда они его преследуют, то испускает столь зловонную мочу, что собаки не могут к нему приблизиться. Если он желает наносить вред людям, то помещает человеческий череп себе на голову и кланяется [созвездию] Большой Медведицы, после чего обращается человеком. Он морочит людей, мстит за причиненное ему зло и бывает благодарным за оказанное ему добро. Он очень любит адзуки―мэси (рис, перемешанный и сваренный с красными бобами) и абура–агэ (все жаренное на масле, или жиру)».
«Что касается одержимости лисами, то злой дух (т.е. дух лисы) входит в человека между плечом и подмышечной впадиной, и на этом месте возникает опухоль. Пульс больного становится неритмичным, а большой палец часто сильно дрожит. Если хорошо разбирающийся в этих делах человек уколет больного горячей иглой, то лиса выйдет прочь. Либо, если есть сомнения (в том, что это одержимость), то больному дают порцию прожаренных листьев сикими. Тот, кто действительно одержим, ни за что не проглотит ее, однако, если болезнь действительно серьезна, то проглотит с готовностью, хотя ее запах и вкус ему неприятны.
Относительно тануки в той же энциклопедии[256] сказано, что его мясо излечивает геморрой и опухоли, если есть его три раза в виде супа. Представляется, что старое стихотворение Дзякурэна[257] демонстрирует, что в то время[258] уже был известен барабан–живот:
Тануки – коротконогие животные, которые не могут быстро бегать, но очень хорошо лазают по деревьям. Старые тануки могут превращаться и преследовать людей и целые селения, точно так же, как лисы. Иногда они для собственного развлечения барабанят по своему животу; это называется «барабан–живот тануки». Иногда в горах они заходят в дома и садятся у огня; когда они согреваются, их интимные органы распухают и становятся больше их тел.
Кадзэ–дануки, или «тануки–ветра», по мнению китайского автора энциклопедии, ― животное того же размера, что тануки, или выдра, похожее на обезьяну, но меньше. Глаза у него красные, хвост настолько короток, что кажется, что его нет совсем. Цвета он синего, желтого и черного. «Днем он лежит неподвижно, а ночью прыгает на ветру и летает по воздуху, как птица. Когда люди ловят его в сети и начинают рассматривать, он стыдится и просит о снисхождении, ударяясь головой о землю. Если на него нападают, он внезапно умирает, однако, если его положить ртом к ветру, то через некоторое время он оживет. Он действительно гибнет только если поломать ему кости и разбить голову. Один автор говорит: ‘Если желаешь зарубить его мечем, тот не рубит, также невозможно его сжечь. Ударишь его, а его шкура ― как железо; разобьешь ему голову ― а он снова встает, поймав ветер. Он умирает лишь когда его нос заткнут сэкисё’[259]. Японский автор добавляет: «В горных лесах Лин Нань嶺南водится много кадзэ–дануки, но я не слыхал, чтобы их было много в Японии».
Но достаточно о Вакан сансай дзуэ. Летание этих существ по небу напоминает нам о кама–итати 鎌鼬, или «серповидной ласке». Мы находим упоминание о кадзэ–дануки в Сансю кидан[260], где автор Хотта Бакусуй[261] предполагает, что одноногая, уродливая, злобная старуха с квадратным лицом, стоявшая в ночи на балюстраде моста и громко хохотавшая, пугая подвыпивших прохожих, являлась, вероятно, фури[262], или «тануки ветра», поскольку это существо не только ходило, но могло и летать. Далее, Сёсан, написавший Сёсан тёмон кисю[263], цитирует Вакан сансай дзуэ, но считает, что «тануки ветра» и «серповидная ласка» – разные животные, хотя и принадлежащие к обному общему классу; ведь облик первого видим, тогда как второго – невидим.
Относительно «лисьих огней» (кицунэ–би) Вакун–но сиори[264] говорит: «Дыхание лис зовется лисьим огнем; некоторые авторы пишут, что лисы вызывают огонь, ударяя своим хвостом. Говорят, что лисий огонь имеет синеватый оттенок; это – демонические блуждающие огоньки» [265].
Сёсан[266] замечает, что довольно часто ночами, когда моросит дождь, появляется много огней. Однако некто спрятался в кукурузе и увидел, как приближаются лисы; когда он громко крикнул, те погасили свои огни и замерли на месте. После он нашел неподалеку много лошадиных костей, которые лисы, вероятно, держали в зубах, как факелы. В других регионах считалось, что лисы производят свои огни из лошадиных копыт. По Киути Сэкитэй[267], они имеют сияющую жемчужину, кицунэ–но тама, на кончике хвоста, однако Сёсан считает, что это – нечто другое, а не лисий огонь. Эта жемчужина напоминает нам о китайских представлениях о волшебной жемчужине, которую лисы держат в пасти и которая, вероятно, представляет собой лисью душу. Одна из двух деревянных лис перед храмами Инари часто имеет во рту жемчужину, а другая – ключ[268].
Сёсан упоминает также объяснение Хада Канаэ[269] в его Иссёва[270], где кто–то уверял, что видел, как огонь происходил от лисьего дыхания.
Что касается отрезания волос, приписываемого лисам, о чем мы читаем в китайских книгах, то я обнаружил лишь одно упоминание об этом в японской литературе, а именно – в Вакун–но сиори[271], где мы читаем: «В (китайской книге) Це―лань цзи[272] говорится, что обратившаяся лиса отрезала волосы у ста тридцати человек. Не так давно то же самое случилось в Эдо и в Окаяма, что в провинции Бидзэн».
То здесь, то там в старых японских произведениях мы находим рассказы о людях, державших лис на службе для отправления магических сил. И в тесной связи с этим упоминается учение Дагини Тэн и Идзуна.
Сперва мы читаем о «Законе Датэн» и о «Дэва–Царе, Почтенной Лисице» 陀天法、貴狐天王в Гэмпэй сэйсуйки (1250), где Киёмори (1118–1181) встретил этого Дэва и решил практиковать Закон Датэн[273]. В той же работе говорится, что китайский царь поклонялся Датэн, с целью низвергнуть императора Ю Вана с помощью лисы―оборотня с девятью хвостами, Бао Сы. Там мы читаем, что Датэн – это лиса.
В Кокон тёмонсю (1254) служитель практиковал учение Дагини для Фудзивара–но Тададзанэ (1078–1162), и сама Дагини поедала подношения, приняв облик лисы, а затем появилась во сне Тададзанэ, как чудесная женщина, небесная женщина (дэви), чьи волосы затем оказались лисьим хвостом.
Слово кицунэ–цукаи, «использование лис» в магических целях впервые появляется в Ясутоми ки, дневнике Накахара―но Ясутоми, который рассказывает, как в 1420 году лекарь сёгуна, его сын и младший брат, а также Главный Прорицатель, Садамунэ Асон, были обвинены в использовании лис, и две лисицы были изгнаны из комнат наложницы сёгуна с помощью возглашений. Лекаря сослали в провинцию Сануки.
В эру Кэйтё (1596–1614) мы находим «Царя–Дэва, Почтенную Лисицу», с синтоистским именем Кико мёдзин[274], «Блистательное Божество, Почтенная Лисица», как посланницу Инари, а позже ее потомок Осагицунэ (長狐) исполняла ту же функцию, являясь, одновременно, царицей всех лис в Японии[275].
В XVIII в. уличный актер в Осака, о котором мы читаем в Умпё дзасси (до 1758 года), дурачил людей с помощью лисы–колдуньи, показывавшей ложную цель, когда люди стреляли, целясь в его живот.
Упоминание об учении Идзуна 飯繩法 мы находим в Хонтё сёккан (1697), где есть описание способа, которым заполучают лису на службу. В Кэнъэн ихэн[276] дается следующее объяснение: «Идзуна – название горы в провинции Синано. Поскольку на ее вершине есть храм Тэнгу, учение, там практикуемое, называется именем этой горы. Это – учение индийской Дагини Тэн, и если пользоваться старыми благовониями, то практикование будет бесполезным».
Асакава Дзэнъан[277], цитирующий этот отрывок, замечает, что учение Дагини Тэн включает, вероятно, использование лис и прибегает к вышеуказанному отрывку из Кокон тёмонсю. Что до облика Идзуна, то он добавляет: «В деревне Ками Ёсида в провинции Каи с древних времен в доме Косару Ио, синтоистского служителя с горы Фудзи, было три медных изображения Дорё, Идзуна и Сэнгэн (Асама) [278]. Говорили, что Идзуна и Дорё – двое маленьких Тэнгу, и каждый из них стоит на лисице». И далее он говорит[279], что Осуги–доно 大杉 также представляется почти в том же виде, а именно – как маленький Тэнгу, стоящий на лисице. Этот факт приводит его к мысли, что между Тэнгу и лисами существует какая–то связь[280].
В Мацуноя гайсю[281] мы читаем следующее: «Идзуна Сабуро (Тэнгу) из провинции Синано появляется в стихотворении о Тэнгу из Курама. Имя записывается 飯繩, или 伊繩. На горе Идзуна рядом с Тогакуси 戸隠 в Синано есть два синтоистских святилища, Главный Храм (Хонгу, 本宮) и Деревенский Храм (Сато–но Мия, 里ノ宮), расположенные друг от друга на расстоянии в один ри. Место для умывания рук называется Ити–но соти一之創池; его длина 5 тё, ширина 3 тё, а посреди него расположен остров. Песок в этом пруду зовется ‘идзуна’ (飯沙, ‘рисовый песок’), так как состоит из белых зерен, похожих на приготовленный рис; он и по вкусу напоминает рис, и его можно есть. Название Идзуна происходит от этого ‘рисового песка’. В связи с этим храмом, сравните сказанно в Эцую коносё[282]. По храмовому преданию, божество, там почитаемое, ― Укэмоти–но ками[283]. В Байсон сайхицу[284] и в Вакун–но сиори сказано, что учение Идзуна есть почитание лис, и что учение Дагини Тэн – еретическое. Однако, поскольку в этом стихотворении о Тэнгу из Курама среди Тэнгу упоминаются Идзуна Сабуро (三郎) и Фудзи Таро, объяснение учения Идзуна, как поклонения лисам неприемлемо. Также на Такао–сан в провинции Мусаси и на Хасугэ–сан (波須計) и на Накадзава–яма (中沢) в провинции Сагами есть большие синтоистские святилища Идзуна Гонгэн, а божества, которым там поклоняются, все являются Тэнгу. Мы читаем в гл. 3 Вакун―но сиори, что этому божеству поклоняются также на Идзума―яма рядом с Сэндай в Муцу и на Хинага–такэ (日永嶽) в Этидзэн».
Так говорит Такада Томокиё. Послушаем теперь мнение автора Рэйдзю дзакки[285], пишущего следующее об Идзуна: ― «Последнее время появилось много людей, использующих лис и называющих это учением Идзуна. Судя по тому, что я слыхал, эти лисы очень малы. Вероятно, они той же разновидности, что и так называемые куда–моти и осаки–цукаи». Затем он цитирует отрывок из Мацуноя гайсю и говорит: «Совершенно не очевидно, что стихотворение о Курама–Тэнгу представляет собой действительное доказательство. Есть ли четкое подтверждение той уверенности (Такада Томокиё), что в храмах Идзуна во всех провинциях почитаются Тэнгу? Ритуалы Идзуна есть практикование еретического учения Дагини Тэн, включающего использование лис. Тэнгу могли с радостью воспринять столь зловредное учение и ассоциировать себя с ним, и, если они жили на горе Идзуна, то могли называться Идзуна Сабуро».
В другой работе, Босо манроку[286], говорится следующее: «Существует еретическое учение, культ злого демона (акума, 悪魔), ослепляющего глаза людей, а именно – так называемое магическое искусство Идзуна (伊豆那). Я не знаю, когда оно возникло, и кто его передавал. В Ямато хондзо[287] мы читаем, что это – учение индийского Дагини Тэн. Имя записывается 飯綱 и 飯繩. Говорят, что Дагини Тэн получил имя Идзуна Сабуро, поскольку ему поклонялись на Идзуна―яма в Сэндай, провинции Осю. В Соги моногатари[288] мы читаем, что два человека вместе практиковали это учение Идзуна. Этот еретический культ обнаруживается также на Тогакуси–яма в Синано, Хинагатакэ в Этидзэн, Такао―сан в Мусаси и Акиба―сан в провинции Тотоми в синтоистском храме Сандзякубо[289]. Раньше этот культ был перенесен с горы Тогакуси на гору Акиба (двести лет назад; он состоит из двадцати различных ритуалов[290]). Имя Дагини, записываемое четырьмя различными способами, а именно: 茶吉尼、陀吉尼、陀祇尼、и 茶者尼, исходно являлось просто еще одним наименованием лисицы… Поскольку в учении Дагини лисы используются всегда, буддисты называют Дагини Тэн также Хакусин ко–о Босацу, 白震狐王菩薩 ‘Бодхисаттвой, царем Белым Лисом’, или Кико Тэнно, 貴狐天王 ‘Царем–Дэва, Почтенной Лисой’; говорят, что синтай (божественное тело) Инари ― образ этого Дагини Тэн. Такое еретическое учение просуществовало с древних времен до наших дней. Чтобы снять колдовство Инари сжигают листья растения мо (莽草, мо–со); тогда колдовать становится невозможным[291]. В китайской книге Чжоу ли[292] мы читаем: ‘У Повара (前氏) есть обязанность снимать злое воздействие колдовства ку[293]; он сжигает растения мо и окуривает (тех, кто одержим), после чего (негодное существо) умирает’. Поскольку это злое колдовство ― того же сорта, (что и учения Дагини, или Идзуна), окуривание растением мо ― хороший способ их изгонения».
В Инари дзиндзяко об Идзуна и Дакини говорится следующее[294]: «По этой причине (а именно, поскольку трем лисам поклонялись в храме за святилищем Инари в Киото, и люди стали называть их священными посланниками этого божества) культ индийского божества–лисы Дагини в поздние времена стал понемногу смешиваться с культом Инари, ― вещь чрезвычайно неразумная! Еретическуй культ этой Дагини, похоже, быстро распространился в Японии. Мы читаем в Монтоку дзицуроку[295] запись за 852 год, восьмой месяц, в биографии Фудзивара–но Такафуса, Повелителя Этидзэн, следующую историю: ‘Весной четвертого года Тэнтё (827) он был назначен Повелителем Мино. Там в районе Мусирода была колдунья 妖巫), чей дух (霊, т.е. дух, которому она поклонялась) переходил с места на место и в тайне пожирал человеческие сердца. Эта особая разновидность колдовства распространилась и принесла людям много вреда. Долгое время чиновники боялись заходить в тот район. Однако, Такафуса поехал один верхом на лошади, арестовал всю компанию колдуний и жестоко их наказал. Так зло было остановлено’. Эти колдуньи, вероятно, пользовались еретическим учением Дагини, называвшимся ‘Пожиратели Человеческих Сердец’. Куда–моти[296] и осаки–цукаи[297], которых очень боятся люди, обнаруживаются в Кодзукэ, Синано, Идзумо и в других местах, где они приносят много вреда с помощью лис―оборотней; это ― магические искусства, являющиеся продолжением еретического учения ‘Пожирателей–сердец’. Практиковать эти искусства строжайше запрещено, и все же ими пользуются».
Относительно этих «Пожирателей Сердец» Маэда приводит следующее объяснение: ― «В Коккёсю[298] мы читаем: ‘Дайнити―кё 大日経, гл. 4, объясняет, что такое Дагини в Сингон. Там упоминается Эммицусё 演密抄, где говорится: «Дагини находятся под управлением Якшасов, могут похищать человеческие сердца с помощью своего магического искусства и пожирать их. Есть две разновидности Дагини, а именно: ‘Дайствительный Род’ (実類) и ‘Относящиеся к Мандале’ (曼荼羅衆или 中). Первые называются «Пожирателями человеческих сердец» (кансёку дзинсин, 瞰食人心). Хотя они могут творить чудеса, свободны в своих движениях и могут приносить удачу тем, кто им поклоняется, все же их культ считается еретическим. Что касается Мандара―Дакини, то они такие же, как Нёрай (Татхагата), и потому пожирают всю грязь сердец и побуждают людей пребывать в нирване».
Далее Маэда говорит о Дагини в монастыре Тодзи, основанном Кобо Дайси. Он цитирует Сюёсю[299], где мы читаем: «Кобо Дайси, пробудившись от созерцания–самадхи, учил настоятеля Хино–о (檜尾, своего ученика) о Якшасах в Тодзи. Он говорил: ‘В этом монастыре есть чудесные божества, именуемые Яся дзин 夜叉神(Якшасы) и Мандара дзин曼荼羅神, которые сообщают о приближении счастья и несчастья тем, кто в них верит и им поклоняется. Их облик таков: у них по три лица и по шесть рук. Три лица принадлежат трем дэвам; среднее золотого цвета, левое ― белое, правое ― красное. Среднее ― Сэй Тэн (聖天), левое ― Дагини, а правое ― Бэндзай (弁才)’”.
В Тэнтё гёки[300] говорится: «В Тодзи есть охранители–дэва, посланники Инари Мёдзин, которых называют ‘Посланниками с великим сердцем бодхи (просветленности)’”. Можно заметить, что божество с горы Инари было основным богом–охранителем Тодзи, которого Кобо Дайси встретил в окрестностях в облике старика со снопом риса на плече. Таким образом, связь между ним и монастырем была очень тесной[301]. Опять же, по мнению Маэда в древности культ Дагини был чрезвычайно секретен; поскольку поклонявшиеся боялись открыто называть его по имени, то заимствовали имена других божеств и называли Дагини «священными посланниками Инари», либо давали святилищу Дагини название «Храм Фукудайдзин», «Великого Божества Счастья» (福大神)[302], либо «Храм Святой Женщины»[303]; таким же образом, так называемое Идзуна Гонгэн, «Проявление Горы Идзуна» есть не что иное, как Дагини, которому поклоняются на горе Идзуна в провинции Синано. Что касается изображения Дагини Тэн, то предание гласит, что школа Сингон придала ему облик небожительницы, дэви (天女), что соотносится с белым лицом вышеупомянутого образа из Тодзи. Этот образ небожителя получил, по Маэда, заимствованное имя Инари, так что в конечном счете Инари неверно стало восприниматься, как женское божество. Ниже я объясню, что думаю по поводу этого последнего вопроса, однако та идея, что еретический культ Дагини был спрятан за другими именами, представляется мне вполне вероятной, и я, как и Маэда, убежден, что учения Дагини и Идзуна – одно и то же.
В буддийском словаре Миура Кэнскэ 三浦兼助 под названием Буккё ироха дзитэн[304] мы читаем в статье Дагини Тэн: «Дагини Тэн относится к разряду Якшасов. Подвергшись пытке от Дайкоку Тэндзин 大黒天神 (Махакала, божество индуистского пантеона), приносящего удачу, они прекратили пожирать людей. Синдзоку буцудзи хэн 真俗仏事編 говорит следующее: ‘Эти (Дагини) ― лисы. В Мандале их называют Якшасами. Они независимы в действиях и быстры в движениях. Вероятно, они ― то же, что и японское божество Идзуна. Идзуна ― название места, где им поклоняются. Подробное разъяснение приводится в Коккёсю’. В Комментарии к Дайнити–кё 大日経疏 мы читаем: ‘Призвав всех Дагини силой своего искусства, он (Махакала) побранил их и сказал: «Из―за того, что вы постоянно пожираете людей, теперь я пожру вас»’». В том же словаре в статье Дай Бэнтэн[305] мы читаем: «Когда этот Дэва появился, как Дагини Тэн, то стал распределять счастье и долгожительство». Это соответствует вышеупомянутому образу божества, которому поклонялись в Тодзи, у которого были лица Сэй Тэн, Дагини Тэн и Бэнтэн.
Относительно Идзуна мы находим в Географическом словаре[306] Ёсида Того, что, по Кику итиран[307], Микэцу–но ками (三狐神, «Три лисицы–божества»[308]) почитаются в храме Идзуна на вершине горы Идзуна в провинции Синано, и что по объяснению Каибара[309], Идзуна―но ками ― то же, что Дагини Тэн. Ёсида цитирует также работу Онин коки[310], где сказано, что женщинам возрастом до сорока лет не разрешалось приближаться к храму, и что магическое искусство (махо, 魔法), называвшееся учениями Идзуна и Атаго, исполнялось бонзами и ямабуси лишь после тщательного очищения и поста; что у каждого, кто слышал, или видел это, волосы вставали на голове от страха. Поскольку в предании Идзуна и Атаго имели одного и того же основного почитаемого (хондзон, 本尊), Ёсида делает вывод, что учения Идзуна и Атаго были одним и тем же.
Мы видели в трактате о Тэнгу, что Атаго ― основное горное место обитания этих существ, так что, если те же ритуалы действительно практиковались на Идзуна, то автор вышецитированного Мацуноя гайсю прав, и учение Идзуна является культом Тэнгу. Это представляется еще более вероятным в виду того факта, что одна из вершин гор Идзуна зовется Тэнгу–но такэ, или «Пик Тэнгу», который народные верования считают «дьявольским местом» (魔所, масё)[311], а также из―за описания, которое дает Асакава образу Идзуна, как «маленького Тэнгу, стоящего на лисе». Как мы замечали в работе о Тэнгу, японцы перепутали китайские представления о Небесных Собаках и лисах (как Небесных Лисах, так и обычных лисах–оборотнях), и нам нечего удивляться, обнаруживая этих двух демонов соединенными, как на горе Идзуна. Похоже, тот факт, что гора Идзуна не упоминается в легендах о Тэнгу, указывает, что роль, игравшаяся Тэнгу, не считалась в том месте особо важной; однако, с другой стороны, мы находим упоминание о Дзиро из Идзуна в списке великих Тэнгу Тэйнина. Очевидно, считалось, что исходный демон горы Идзуна имеет лисий облик, и его культ впоследствии слился с культом Тэнгу, как доказывают изображения. Лиса стала слугой Тэнгу и пользовалась его магической силой для помощи поклонявшимся ей. Что же касается лисы, как слуги и ездового животного для демонов, то мы можем обратиться за информацией к Ху Шэню 許慎, китайскому автору династии Хань, который писал: «Лисы ― животные–оборотни, на которых ездят демоны». Наконец, монахи Сингон выступили со своим тайным культом Дагини и объяснили магические ритуалы, практиковавшиеся на горе Идзуна, как ритуалы их собственной Дагини; однако, в целях секретности они назвали это просто учением Идзуна. Мне это представляется наиболее рациональным решением данной запутанной проблемы.
Как мы видели выше, Дагини Тэн считалась лисой, а ее учение ― еретическим. Иногда мы встречаем упоминание об этой Дэви, как о бодхисаттве, иногда ― как о Царе–Дэва, однако в большинстве случаев она рассматривается, как женское божество, причем не единое, но бесчисленное, точно так же, как Якшасы, Гаруды и прочие демоны.
И здесь, как и в случае с Тэнгу и Гаруда, полную информацию о природе мистических Дагини Тэн дает нам прекрасная работа профессора Грюнведеля «Мифология буддизма в Тибете и Монголии». Их санскритское имя ― Дакини, и они образуют особый класс женских божеств, чье имя в переводе с тибетского означает «Ходящие по воздуху»[312]. В тибетском буддийском пантеоне они ― четвертые из священных существ и стоят сразу же после будд и бодхисаттв[313]. Их излюбленное место пребывания ― Удъяна, которая, как и Кашмир, является классической страной колдовства и чародейства[314]. Падмасамбхава, великий святой, получил свое мистическое учение, написанное на неизвестном языке, от Дакини и спрятал свои книги в пещерах до тех пор, когда человечество сможет постичь их[315]. Он был мастер всех видов магии и, путем практик на восьми кладбищах, обрел сверхъестественную силу, изгнав и обратив нескольких Дакини[316]. Поскольку он был самым сильным из всех практиковавших тантрическую систему, его призвали к царю Тибета, чтобы победить демонов, мешавших распространению буддизма в его пределах. Он с успехом победил армию демонов Мара, пытавшихся помешать ему достичь Тибета[317]. Когда он оставил эту страну, его конь Валаха, «Царь Лошадей», появился в облаках, и вместе с ним были все Дакини, изгибающие свои тела под конем и окружающие Падмасамбхаву в огромных количествах[318]. Есть два класса Дакини, а именно: те, которые «уже оставили мир», и те, которые все еще живут на земле, как местные божества. Это напоминает нам различие, делаемое школой Сингон между Мандара–Дагини, который находятся на том же уровне, что и Нёрай (Татхагата), и так называемым «Истинным Видом» Дагини. Первый класс представляется, как нагие, танцующие женщины, которые украшены ожерельями и коронами из черепов; однако, они часто являются, как демоны, или животные тем, кто им поклоняется, дабы этим получить от них сверхъестественную мудрость. Они обладают таковой и ради блага всех существ передают ее в форме особого посвящения тем, кто погружается в глубокое сосредоточение. Однако, будучи оскорбленными, они разъяряются и пытаются убить обидчика. Они властвуют над человекоподобными демонами, являющимися их подчиненными[319], и представляют собой ревностных защитников буддизма. Как таковые, они перевели мула Шридэви, великой защитницы Буддийского Закона, через море крови, которое образовалось после того, как богиня убила бесчисленное количество демонов. В качестве местных божеств, они ездят на животных: львах, драконах, газелях и пр.
Эти факты убеждают нас в том, что есть много Дакини, что это ― женские божества и что они даруют сверхъестественную мудрость, т.е. знание магического искусства своим почитателям. Это вполне сочетается с тем, что мы читаем о японской Дагини Тэн; однако о животном облике последней ничего не говорится на Тибете, равным образом, как и в китайских книгах. Единственный отрывок, в котором говорится, что китайский царь поклонялся Датэн ради того, чтобы уничтожить императора Ю Вана с помощью лисы–оборотня Бао Сы, мы находим в японской работе Гэмпэй сэйсуйки; это божество не упоминается даже в легенде о Тамамо–но маэ, которая в прошлом существовании была той самой лисой. Таким образом, представляется, что лисий облик Дагини и лисье колдовство в целом ограничивается Японией.
Из работы Грюнведеля мы видим, что Дакини часто являются своим почитателям в облике животных, и что те из них, кто еще живут на земле в качестве местных божеств, представляются ездящими на животных. Возможно, в этом ключ к решению проблемы. Вполне допустимо, что монахи Сингон, которые ввели культ мистической Дакини в Японию, обнаружили там пышно расцветшее лисье колдовство и пришли к мнению, что эти колдовские лисы, которым поклонялись на таких горах, как Идзуна и проч., являлись не чем иным, как манифестациями, или слугами Дакини. Если это так, то лисья магия, вероятно, ― оригинальный японский культ, поскольку в Китае мы его не обнаруживаем, иначе де Гроот упомянул бы о нем, когда пишет о «причинении вреда при помощи душ четвероногих»[320]. Нет ничего странного в том, что японское лисье колдовство представляется незатронутым иноземными влияниями; ведь культ Инари ― также оригинально японское поклонение лисам и доказательство важности и большой силы этого животного в глазах примитивного японского населения, жившего задолго до импортирования китайских и буддийских идей. Более того, догматика, обнаруживаемая в Японии, относится к тому же разряду и не упоминается де Гроотом, как превалировавшая в Китае[321]: «Вместо собственных душ в животном облике, колдуны и колдуньи для исполнения своих злобных намерений посылали души животных, либо, возможно, ― самих этих животных». Именно так происходило в случаях с японской собачьей, лисьей и змеиной магией, так что мы не можем отрицать, что сама идея была импортирована из Китая, а затем развилась в Японии. Однако, возможно также, что она уже существовала в Японии до того, как японское сознание было захвачено китайскими идеями; этнология учит нас, насколько примитивные верования самых различных народов напоминают друг друга.
Что касается способов практикования лисьей магии, то мы видели в Хонтё сёккан, написанной в 1697 году, что в то время колдуны Идзуна имели у себя на службе лис, чьих матерей кормили во время беременности и которые приходили, когда они (колдуны) из призывали, но для остальных были невидимы. В 1742 году Ро–о тява[322] приводила подобное описание. Мы читаем там следующее: «Учение Идзуна практикуется колдунами, у которых лисы состоят на службе. Сперва они очищают себя постом, а затем уходят в горы искать норы. Найдя беременную лису, они вежливо просят о том, чтобы ее отпрыск стал их ребенком. Днем и ночью они приносят ей еду, а когда рождается лисенок, мать приносит его колдуну. Тогда он говорит лисенку: ‘Теперь ты будешь следовать за мной, как тень’. Он дает молодому животному имя, после чего тот с матерью уходит. С этого момента лиса появляется немедленно, как только колдун позовет ее по имени, и рассказывает ему о всевозможных тайных вещах, знание которых приносит ему среди людей славу человека богоподобного. Однако, если такой лисий колдун хоть на немного становится похотлив, или алчен, он более не может отправлять свое искусство, так как лиса к нему больше не приходит». В той же работе мы находим историю о самурае, знавшем учение Идзуна, который явился на постоялый двор, дочь хозяина которого была одержима лисой. Животное заранее предсказало появление самурая и свою собственную смерть устами девочки. Колдун своим мечом разрубил девочку на две половины, и вот! На следующее утро она оказалась убитой лисой, а сама девочка спокойно спала в укромном уголке дома[323].
Исэ Тэйдзё[324] пишет следующее: «Люди нашего времени (XVIII в.) зовут магические искусства, или колдовство махо–цукай 魔法使, ‘использование дьявольских учений’, или гэхо–цукай 外法使, ‘использование еретических учений’, или Идзуна–цукай. Это не есть истинное учение, но ― еретическое колдовство, при помощи которого глаза людей перестают видеть, и их обманывают. В Китае это называлось ‘сэндзюцу, 仙術, магическое искусство Сянь’, а тех, кто его практиковал, называли доси, 道士 (японские ямабуси). Буддийские монахи также пользовались этим колдовством для украшения своей религии, приписывая великолепные результаты, достигнутые с его помощью, силе Будды и обращая этим людей. В последние годы монах школы Нитирэн, пользовавшийся лисой, заставил животное овладеть одним человеком просто для того, чтобы потом изгнать его своими молитвами. Так он прославился, как чудесный избавитель и зарабатывал этим себе на жизнь, однако был арестован властями и наказан».
В другой книге[325] тот же автор говорит о собачьем колдовстве в провинции Тоса, которое сильно напоминало лисье, за тем исключением, что божество–собака, ину–гами[326], является духом мертвой собаки, тогда как божество–лиса ― живой лисы. Как и в случае с лисьим колдовством, собачье находится в руках особых семей, которые не общаются с другими, не женятся и не выходят замуж за членов других семей. Их ненавидят и боятся, поскольку они побуждают собак овладевать людьми и говорить их устами, приказывают им приносить одежду, еду, или что–либо другое колдуну, использующему их. «Однако, если носить в кармане лисий зуб, то божество–собака не сможет тобой овладеть; если прийти в дом человека, одержимого божеством–собакой, с лисьим зубом в кармане, это божество немедленно покинет несчастного. Поскольку на Сикоку нет лис, люди привозят их зубы из других провинций. Далее, говорят, что если чей–то предок пользовался божествами–собаками, то это искусство передается к детям и внукам и не уходит из семьи. Более того, божества–змеи (хэби–гами) принадлежат к тому же классу, что и божества–собаки, и приносят богатство тем семьям, в которых им поклоняются».
В Кандэн кохицу[327], написанной в 1799 году, мы читаем следующее: «В окрестностях провинций Идзумо и Хоки есть так называемые кицунэ–моти (狐持, «содержание лис»). Там это настолько распространено, что люди спрашивают друг друга, сколько у кого лис. Если кто―то в плохих отношениях с кем―то, он делает его одержимым лисой, точно так же, как делают те, кто практикует инугами–цукай (использование божеств–собак на Кюсю). Поэтому они ― очень сильные враги».
Автор Рэйдзю дзакки (написано после 1839 года) сомневается в том, существовали ли куда–моти и осаки–цукай[328] в древности, упоминая Фусо рякки и Ясутоми ки, где мы читаем о том, как лис изгонял настоятель Со–о, а придворный лекарь Такама пользовался их услугами.
Что касается Маэда, автора Инари дзиндзяко (1836), то по его мнению, которое мы приводили выше, куда–моти и осаки–цукай в Кодзукэ, Синано, Идзумо и т.д. являются пережитками учения Дагини.
В Сёсан тёмон кисю, написанном в 1849 году, говорится о так называемой куда (трубка), хорошо известной в провинции Синано, как животное–призрак. «Оно не показывается человеческому взору. Из поколения в поколение оно остается в одной и той же семье, члены которой не имеют общения с другими и имеют странное отвращение к женитьбе. Что до куда–гицунэ (管狐, «трубка–лиса»), которых мы обнаруживаем в Сансю и Энсю (провинции Микава и Тотоми), то это такое маленькое животное, что его можно засунуть в трубку, отсюда и его название; это ― лиса размером с крысу».
В Дзэнъан дзуйхицу[329] мы читаем следующее: «Хико (狒狐), также называемые рэйко (霊狐, «лисы–духи»), упоминаемые в китайских книгах, есть старые лисы―призраки, напоминающие черных кошек; в Японии их называют канко (管狐, т.е. куда–гицунэ, «лисы–трубки»). У них те же размеры, что у выдр, или крыс, и вертикальный зрачок; в остальном они точно такие же, как полевые лисы, разве что шерсть у них потоньше. Те, у кого на службе эти канко, держат в руке бамбуковую трубку, немного тоньше той, с помощью которой раздувают огонь в очаге, и возглашают магические формулы, от чего лиса внезапно появляется в трубке и отвечает на все задаваемые ей вопросы. Говорят, что в самом начале ямабуси получили это магическое искусство от Кимпусэн (т.е. от Тэнгу с Кимпусэн 金峯山,[330]) после чистейшей и суровейшей аскетической практики. Эти лисы во множестве живут по соседству с северными горами в провинциях Суруга, Тотоми и Микава. Что касается восьми провинций Канто, то там их находят в основном в Кодзукэ и Симодзукэ. В деревне Осаки 尾崎провинции Кодзукэ нет ни одной семьи, не использующей лис. По этой причине их также называют осаки–гицунэ. Однако, по книге Ротироку[331], эта осаки (大前) из провинции Мусаси. Не знаю, какая их этих двух ― истинная. Так называемые ки–ко (気狐, «лисы–духи» из китайских книг) представляют собой в наши дни полевых лис, морочащих людей и наводящих порчу; они овладевают людьми и их устами требуют пищи. Это также лисы–осаки, которые служат ямабуси. Что касается «воздушных лис (ку–ко, 空狐), то это ― Тэнгу». Предание о том, что колдовство с помощью лис–трубок произошло от Тэнгу с Кимпусэн, весьма значимо, если сопоставить это с вышесказанным об Идзуна и Тэнгу.
Иноуэ Энрё приводит в своих Ёкайгаку коги[332] большое количество интересных деталей об использовании магических лис. Он цитирует статью из Дай Нихон кёику симбун[333], где мы читаем: «В Ина, что в провинции Синано, есть существо, называемое канко, ‘лиса–трубка’. Размером оно с мышь, его хвост ― как трубка, разрезанная надвое; отсюда и ее прозвище. Хотя это очень маленькое животное, говорят, что по форме оно напоминает лису. По устному преданию, эта лиса–трубка была исходно заимствована от Инари из Фусими провинции Ямасиро; это была картина маленькой лисы в храме. Когда пришло время возвращать ее в Фусими, монахи Инари заклеили ее, как очень ценную вещь, но мы не знаем, в каком она сейчас состоянии. Однако, существование лис–трубок ― факт. Это очень шустрое и умное создание; прирученное, оно неразлучно со своим хозяином и живет в его кармане, или рукаве. Эти лисы исследуют все и вся и постоянно докладывают хозяину обо всем, что узнали, поэтому их владельцы способны, как считают, объяснять прошлое и предсказывать будущее людей. Те, кто практикует так называемое кицунэ–цукай, хранят этих лис у себя на груди; они взбираются до их уха и рассказывают обо всем. Говорят, что такие люди чрезвычайно искусно объясняют прошлое и предсказывают будущее Лиса–трубка показывается только своему хозяину, но больше никому. Однако, тех, кто держит таких лис, можно распознать по особому запаху, который держится вокруг них».
Указав на основные китайские труды, упомянутые выше, и некоторые древние и более поздние японские работы, Иноуэ цитирует более современную информацию, которую собирает со всех концов страны и находит в газетах, об одержимости лисами и тануки в целом, а также использовании лис людьми в частности. Человек из префектуры Гумма, провинции Кодзукэ, написал, что люди, живущие по соседству с горой Титибу в Мусаси, склонны приписывать все случившееся, но не поддающееся объяснению, лисам и тануки. Если пропадает рис, или шелкопряды, либо внезапно падает камень, или что–то движется, или дребезжит по–странному, все приписывается этим животным. Странный звук, как будто от сыплющегося песка, послышавшийся на постоялом дворе, где держали много осаки–гицунэ, был сочтен вызванным большим количеством невидимых лис, проходивших мимо; те же животные посыпали пеплом нескольких мальчиков во сне. Другой человек видел, как чайник был поднят к потолку невидимой рукой. Однажды некто купил в лавке топливо, но, когда пришел домой, вес купленного был наполовину меньше исходного. Разумеется, лиса–осаки, жившая в лавке, надавила на чашку весов, чтобы обмануть покупателя и к выгоде хозяина. В другой раз из лавки каждую ночь пропадало много пирожков, а на следующее утро их находили в соседнем доме. Все эти происшествия случались в домах, где держали лис–осаки. В той же части страны многие богатые семьи внезапно разорились, без какой―либо явной на то причины, все в течение нескольких месяцев, а другие семьи, довольно бедные, с той же скоростью обрели богатство. По общему мнению, то было дело рук лис–осаки, которые тайно носили деньги, зерно, мебель и проч. из бедневших домов в богатевшие. Лиса–осаки меньше обычной лисы и выглядит совершенно так же, как крыса. Говорят, что и плодится она так же обильно. Семьи, держащие их, называются сиппо, и если их члены женятся, то лисы–осаки следуют за ними. Хотя есть такие, кто не представляет возможность брачных связей с членом семейства сиппо, в настоящее время более половины семейств той местности считаются сиппо. Однако, поскольку лисы–осаки не в состоянии перейти Тонэгава, в провинции Кодзукэ о них даже не упоминается[334].
Человек из провинции Синано пишет[335]: «Пожалуй, ни в одной части страны одержимость лисами не распространена настолько, как в Кисо (гора в Синано). Так называемые семейства осаки, или конкон так же ненавидимы здесь, как прокаженные. Люди не только не вступают с ними в брак, но прежде их даже часто выгоняли силой. Хотя в наши дни такого не случается, все же этим семьям приходится сталкиваться в общении с другими людьми со всяческими трудностями и предрассудками. Так называемые осаки (люди, одержимые лисами–осаки) ― в основном девочки, редко ― мальчики. В спокойное время их слова и поступки не отличаются от обычных, однако, когда они становятся одержимы, то заходят в чужие дома и без колебаний раскрывают все секреты. Иногда они говорят лисьими голосами и ходят на четвереньках. Как правило, они ходят лишь в определенные дома и никогда ― в жилища респектабельных людей. Если такой человек зайдет в лавку, или в помещение, где выращивается шелковичный червь, он наносит вред коконам; придя в дом, где кто–то болен, он волнует пациента, или овладевает им; иногда он делает то же и со здоровыми людьми. Ставшие одержимыми ходят по домам и, в свою очередь, выдают чужие секреты. Все не любят осаки, потому что считается, что они приносят несчастье тем семьям, в чьи дома приходят. Хотя такая разновидность душевной болезни может быть излечена за час, рецидивы неизбежны. Это состояние наследственное, передающееся от родителей к детям и внукам и потому еще более омерзительное».
По сведениям из префектуры Симанэ (провинции Ивами и Идзумо), так называемое дзинко–моти (人狐持, «содержание человека–лисы») практикуется семьями, у которых на службе есть дзинко, люди―лисы. Никто не хочет сочетаться браком с членом такой семьи. Эти дзинко меньше обычных лис, напоминают выдр и всегда живут в частных домах. Те, у кого на службе эти животные, заставляют их овладевать людьми, которые им не нравятся. Слова и поступки таких одержимых очень странны. Например, они просят адзуки–мэси (рис, смешанный с красными бобами), суп с тофу (перетертыми бобами) и рыбу тай в мисо (суп из пшеницы, бобов и соли), а сожрав все это с жадностью, лиса устами одержимого требует кусок земли, принадлежащий семье последнего, угрожая его жизни в случае отказа. Однако, если схватить больного и сказать: «Сперва я убью тебя иглой и прижигательной моксой», потереть его живот и приготовиться воткнуть иглу в любое обнаруженное уплотнение, или сжечь над ним моксы, лиса неизбежно начнет умолять: «Отпусти меня; я немедленно уйду, только оставь меня на минутку». Затем, как только больной становится свободным, он открывает окно, издает жалобный крик и валится на пол. Только претерпев эти процедуры он придет в чувство и излечится. Так происходит с каждым, кто одержим лисой. Поскольку более половины населения этой провинции (Идзумо) относятся к так называемым семьям дзинко–моти, для сына, или дочери правильной (респектабельной, не пользующейся лисами) семьи становится все труднее и труднее подобрать себе пару, так как они не желают вступать в брак с членами семей дзинко–моти.
В книге Чемберлена[336] мы находим интересное резюме д–ра Баэлза, где он говорит об одержимости лисами, и выдержку из газеты Нити–Нити Симбун от 14–го августа 1891 г. о людях–лисах в провинции Идзумо. Там мы читаем: «Более того, следует отметить, что есть постоянные владельцы лис, а есть временные. Постоянные втайне ищут семьи того же типа, чтобы заключать с ними браки, и никогда не пережениваются с посторонними, сколь бы соблазнительным ни было богатство, или красота претендента. Они очень напоминают парий и отверженных прежних времен. Однако, иногда даже самые строгие правила нарушает любовь, которая есть вещь в себе, и между владельцами лиц и посторонними устанавливаются связи. Когда происходит непоправимое, родители отказываются даже от единственного любимого сына, запрещая ему пересекать порог отчего дома на всю оставшуюся жизнь. Временные владельцы лис ― это те, кого выгнали из семьи за покупку земли у постоянных владельцев лис. Обстоятельства складываются так, что владельцам лис все сходит с рук (так это, или лишь предположение ― мы не в состоянии сказать); никто не тревожит ни волоска у них на голове. Поэтому они процветают; некоторые даже считаются самыми богатыми семьями в провинции. Бедные, занимающие у них деньги, должны напрягать все силы, чтобы заработать и отдать долг, так как в противном случае их сочтут держателями лис и станут презирать. В результате всего, нервозность, напоминающая одержимость, гораздо шире распространена в этой провинции, чем где бы то ни было; д–р Симамура во время своей инспекционной поездки этим летом столкнулся не менее, чем с тридцатью одним случаем таковой».
Вестон[337], цитируя Астона[338], пишет следующее: «Среди обычных колдунов есть те, кого называют кицунэ–цукаи, т.е обладатели лисами. Церемония проводится с помощью небольшого изображения лисы, сделанного своеобразным способом. Лису живьем зарывают в землю, оставляя наверху одну голову. Пища, считающаяся лисьим лакомством, ставится близко от нее, но вне пределов досягаемости. Проходят дни, и несчастное животное в агонии голодной смерти делает отчаянные попытки дотянуться до пищи, но все тщетно. Предполагается, что в момент смерти дух лисы переходит в пищу, которая затем смешивается с глиной, из которой вылепляют фигурку животного. Вооруженный этим необычным предметом, такой колдун–мико считается непревзойденным мастером предсказания будущего».
Такая разновидность лисьего колдовства не упоминается больше нигде; вероятно, Вестон спутал собачье колдовство с лисьим. Мотоори, цитируемый Астоном[339], следующим образом описывает ину–гами: «Голодную собаку привязывают в виду пищи, до которой ей не дают дотянуться. Когда голод у нее станет совершенно невыносим, ей отрубают голову и немедленно подносят ее к пище. Голову кладут в сосуд и поклоняются ей. То же можно сделать со змеей, или выдрой».
Сравнив вышеприведенные отрывки относительно использования магических лис, мы можем выделить два центра такого колдовства, а именно, на востоке: Синано, Кодзукэ, Симодзукэ, Мусаси, Микава и Тотоми; на западе: Идзумо и Хоки. Из них основными являются Синано, Кодзукэ и Идзумо.
Сперва мы видели лису, как предвестницу ― иногда удачи, но в большинстве случаев ― несчастья; затем ― как демона, преследующего людей и овладевающего ими; затем ― как магический инструмент колдунов, слугу Тэнгу и людей; наконец, мы рассмотрим ее лучшую и наиважнейшую функцию, в отправлении которой она предстает, как божество, или сакральный посланник божества, а именно ― как сама Инари, или ее слуга.
Как уже было сказано в начале работы, здесь мы находимся на совершенно японской территории, безо всякого китайского влияния, в отсутствие любого индийского божества на заднем плане. Поэтому нам приходится иметь дело лишь с японскими текстами, и нам нет нужды бояться опасного смешения иноземных и местных представлений, что обычно делает изучение японского фольклора столь сложным и трудным. Прежде всего, приведем обзор работ, в которых говорится о лисах, которым поклоняются, как божествам.
Впервые мы читаем о лисах–божествах в О–у–ки, где сказано, что в 1031 году Сайгу из Исэ стала одержим божеством (а именно ― лисой), которая говорила ее устами и требовала построить два синтоистских храма и исполнить в ее честь танцы. Затем колдуньи из столицы последовали примеру принцессы и стали поклоняться лисе, которую называли «великим божеством из Исэ».
В Сэнкайки говорится, что в XI и XII вв. убийство лисы считалось великим преступлением, являясь убийством божественного духа (神霊), и что император наказал в 1072 году члена семейства Фудзивара за убийство лисьего духа (рэйко, 霊狐) во дворце Сайгу в Исэ.
Настоятель Дзиэн писал в конце XII в., что лисы, как и Тэнгу, уже с древности любили, чтобы им поклонялись, как богам.
В Дзоку кодзидан (XIII в.) рассказывается, как в древности лиса была убита в окрестностях храма божества в лисьем облике, и придворные размышляли, не является ли это преступлением.
В Аиносё (1446) считается, что «женские божества в храмах, где поклоняются лисам, зовутся мёбу, возможно ― по образу придворных дам».
В Синтёмонсю (1683) мы читаем, что маленький храм Инари был построен для человека, ставшего лисом, и что божество храма Инари в усадьбе Повелителя Цусима явилось хозяину во сне в образе лисы.
Хонтё кодзи инэнсю приводит легенду о лисе, явившемся в эру Кэйтё (1596–1614) и объявившем себя посланником Инари, которая дала ему ранг Кико Мёдзин, «Сияющего Божества, Почтенного Лиса» (синтоистское название Царя–Дэва, упоминаемого в Гэмпэй сэйсуйки).
В Сансю кидан (1764) лиса говорит устами одержимого: «Я ― лиса, которой поклоняются в доме Кунаи (в храме Инари); если вы поместите меня в особый зал храма Санно, я стану божеством–охранителем». Когда это приказание было исполнено, ночью появился свет, показывающий силу божества, и после этого та местность стала находиться под его защитой. В той же книге упоминается лиса, духу которой после ее смерти поклонялись в храме, воздвигнутом над ее могилой, и в честь которой монах Инари ежегодно проводил празднество.
В Кандэн кохицу (1799) говорится о лисе, являвшейся охранительным божеством буддийского храма, которая защищала как храм, так и настоятеля, а также о том, как она давала письменные и устные предсказания.
Также в XIX в. и в наши дни лисам поклоняются в маленьких храмах под именем Инари. Считается, что все эти лисы находятся в подчинении Инари из Киото, однако и сами зовутся Инари. Две белые лисы сидят перед этими храмами по обе стороны от входа; это, очевидно, означает, что в храме невидимо присутствует сама богиня, тогда как ее посланники охраняют вход. Здесь нам приходится иметь дело со смешанными представлениями. С одной стороны богиня ― лиса, с другой ― лиса является ее священной посланницей.
Странно, но мы не обнаруживаем имени Инари в вышецитированных трудах, написанных до XVII в. После этого лисы, в большинстве своем ― белого цвета, являются все разом, как слуги Инари, возжигающие свет для ее празднеств, передающие лекарство, приготовленное богиней, человеку, спасшему их ребенка; о них рассказывают, что в древности они появлялись на мече Тэйсинко, дабы показать, что Инари доверяла дворцовая стража; выходят из киотосского храма Инари и превращают человека в лису и так далее. Именование «посланником Инари» встречается впервые в Хонтё сёккан (1697), где говорится также, что в древности божествам–лисам повсюду поклонялись, испрашивая у них счастья и защиты от напастей. Те же факты излагаются в Вакан сансайдзуэ (1713). Далее выражение «священный посланник Инари» встречается постоянно.
Относительно происхождения Инари мы читаем в Ямасиро–но куни–но фудоки[340] следующее: «Что касается Инари (伊奈利), то Ирогу―но Хада―но кими, предок дома Хада–но Накацуэ–но имики, обладал огромным количеством риса и был очень богат. Однажды он сделал рисовую лепешку и использовал ее, как мишень, но она превратилась в белую птицу и улетела на вершину горы. (Эта птица) произвела потомство (産子) и, наконец, ее именем назвали храм. Потомки того человека жалели о прегрешении своего предка, а потому извлекли дерево из храмовой земли, посадили его в своем саду и поклонялись ему. Если дерево росло хорошо, то поклонявшиеся богатели, но, если хирело, то их богатство таяло».
Вышеприведенный текст допускает разночтения. Предложение «произвела потомство, и, наконец, ее именем назвали храм», или «наконец, он стал храмом»[341] не вполне ясно. Флоренц[342] переводит: «Там (т.е. на вершине горы) вверх тянутся рисовые стебли; от этого в конце концов и произошло название храма» т.е. Инари от инэ, растение «рис»). Хотя это всего лишь гипотетический перевод, все же значение мифа вполне ясно, именно ― что божество, которому поклоняются на горе Инари у Киото, является самим Духом Риса.
В Бунго фудоки[343] сказано: «Тано (田野, рисовая равнина на юго–востоке этого района) ― широкая и плодородная земля, с которой не сравнятся никакие другие земли. В старину крестьяне возделывали там большие рисовые поля и стали очень богатыми и жили в роскоши. Однажды они сделали мишень из рисовой лепешки, однако эта мишень обратилась белой птицей и улетела на юг. В тот же год все крестьяне умерли, так что рисовые поля уже никто не возделывал, и они пришли в запустение. Позже рис там перестал расти вовсе (от проклятия Рисовой Богини). Поэтому равнина названа ‘Рисовым полем’».
В другой работе ― Инарися Тэнряку–но каммон[344] сказано: «Инари впервые появилась в эру Вадо (708–714) в низине между тремя пиками гор Инари. На этом месте предок семейства Хада, Нака―иэ вырвал деревья и посадил нураэ (蘇, священный чабрец); члены этой фамилии стали служителями и проводили там (без храмов) весенние и осенние празднества. Поскольку их моления были весьма действенны, то император в определенное время стал слать приношения. После, в восьмом году эры Энги (908), Фудзивара–но Асон (т.е. Токихира) построил три храма (на горе)».
Эти три храма упоминаются также в Энгисики (927), в «Списке божественных имен»[345]: «Три храма Инари в районе Кии, провинции Ямасиро».
А из Комментария к нему[346] мы узнаем, что божество основного храма на горе Инари есть Уга–но Митама–но ками, «Дух Риса Хранилища» [347], тогда как второй храм посвящен Сусаноо 素戔嗚, ее отцу, а третий – Оо–ити–бимэ大市姫, ее матери. Автор говорит: «»Уга–но митама ― жница всех злаков; поэтому, вероятно, ее зовут Инари».
Маэда, цитирующий вышеуказанные отрывки в своей Инари дзиндзя ко, замечает, что все прочие храмы Инари в стране происходят от этих трех на Инари–яма; некоторые из них в древности могли быть храмами Уга―но митама, а после получили название храмов Инари в подражание тем, что располагались на горе Инари. Он пишет также о так называемых Сируси–но суги, 験杉, «Криптомериях эффективности молений», которые когда–то стояли у среднего храма на горе Инари. В средние века паломники брали домой веточку с них и, если та засыхала, то считали, что их моления не услышаны; в противном же случае их паломничество считалось удачным.
Как в обычаях и верованиях средневековых паломников, так и в древних легендах о происхождении храмов на Инари–яма мы обнаруживаем культ духа дерева смешанный с поклонением Инари. Также, позднее срубание священных деревьев Инари жестоко наказывалось богиней, как мы видели выше. Однако, в старинных книгах мы ничего не находим о культе лисиц, как таковом. Хотя, на горе Инари есть старый храм лисы, как мы видели выше, когда рассматривали название мёбу.
Но, перед тем, как я начну говорить о связи между Инари и лисами, позволим себе посвятить некоторое место вопросу антропоморфного облика Инари. Маэда защищает свое видение Инари в мужском облике, говоря, что Дагини, лиса―богиня женского пола, которую называли «священной посланницей Инари» из страха произнесения ее истинного имени, неверно считалась самой Инари, поэтому Инари ложно сочли за женское божество. Поэтому, как передавали, она явилась во сне в женском обличье высокопоставленному настоятелю Тайтё (619–705), говоря, что ее истинный облик (хонтай, 本躰) – это Каннон[348], а в 930 году монах Тэйсё видел ее во сне в женском облике, когда она рассказала ему о великой силе Дай Хання кё, или «Великой Нирвана―сутры»[349]. В Гэнко Сякусё[350] мы читаем, как Инари явилась Кансюну, монаху с Хиэйдзан, жившем при императоре Го Рэйдзэй (1045–1068), в образе женщины и предсказала ему удачу. Маэда считает, что причина того, что Инари описывается во всех этих легендах как женское божество, заключается не в том, что Уга―но митама идентична Тоё укэ―бимэ―но микото[351], так как по его мнению эта Уга―но митама отлична от божества с тем же именем, идентичного Инари. Также Укэмоти, Богиня Пищи, из которой после ее смерти рождаются не только бобы, просо, пшеница и т.д., но и рис[352], отлична от Инари.
В старой легенде о том, как Кобо Дайси встретил Инари, божество предстало в виде старика со снопом риса на плече. Маэда[353] считает, что эта легенда возникла из образов, представляющих Богиню Риса в таком виде. Что касается храма, то он уверен, что внутренний храм исходно назывался Инари, а после и верхний с нижним храмы также обрели это название, равным образом, как и сама гора.
По–моему, вся концепция Маэда неверна. Общеизвестно, что японские божества именуются по названиям местностей, где им поклоняются. Поэтому гора Инари, вероятно, дала свое название божеству, чей храм располагался на ней, а именно ― Уга–но митама, Духу Риса. Три храма, которые уже стояли на горе во времена написания Энгисики (927), были посвящены трем различным божествам, однако все вместе получили наименование «Храмов Инари». Возможно, на горе росло много полевого риса, или она была окружена рисовыми полями, отчего и возникло название Инари, «Рисовый Человек» [354], или что―то в этом роде. По той же причине (а именно ― из–за большого количества риса, росшего на горе, или в ее окрестностях), там поклонялись именно «Духу Риса».
Что касается пола Инари, то, действительно, пол Уга–но митама не указан в Нихонги[355], где мы читаем лишь: «По одной книге, во времена голода Идзанаги и Идзанами породили Дух Риса в Хранилище, Уга–но митама». И в Кодзики ничего не говорится об этом божестве, за исключением того, что оно было ребенком Сусаноо и дочери Оояма–цуми–но ками Оо–ити–бимэ. В одной легенде, где Кобо Дайси встречается со стариком, божество Риса мужского пола; во всех остальных ― женского. Я думаю, неверно говорить, что во всех этих легендах Дагини Тэн, женское божество―лиса, смешивается с Инари, мужским божеством Риса, и что лишь легенда о Кобо Дайси верна и берет происхождение из образов, представляющих Инари стариком со снопом на плече. Мне не кажется вероятным, что культ магической Дакини, тайно распространявшийся по Японии, прячась за другими именами, мог иметь такое влияние на культ Духа Риса (который не имел ничего общего с колдовством), что даже поменял пол Рисового божества. Гораздо более логично предположить, что старик, встретившийся Кобо Дайси, был духом самой горы Инари, назвавший себя «Рисовым Человеком» по имени горы, которую представлял, и несший сноп риса, столь обильно произраставшего на ее склонах. Собственно, Инари тиндза юрай[356] говорит, что старик был божеством горы, и что он жил в хижине у ее подножья, возделывая днем рисовые поля и рубя дрова по ночам, и что имя его было Рюдзуда 龍頭太. Этот горный бог совершенно отличался от Духа Риса, почитаемого в одном из храмов, располагавшихся на его территории; так мы находим легкое объяснение различию в полах у двух божеств. Более того, Укэмоти, породивший рис, бобы и проч., как и Тоё укэ–бимэ, которую идентифицировали с Уга–но митама, обе ― женские божества; а что более естественно, чем считать Рис, защищающий человечество от голода, как мать свое дитя, божественной женщиной? Наконец, именно женский дух присматривал за зерном в Европе и рисом в Индии, живя в них, как мы видим в Золотой Ветви Фрейзера[357], где рассматриваются так называемые «Мать–зерна» Европы и «Мать–риса» Явы и Суматры. Сравнивая эти факты, мы приходим к убеждению, что и японский Дух Риса также являлся женским божеством.
А что же с культом лисы, который столь тесно соотнесен с поклонением Инари? В Вакун―но сиори сказано: «Что же до того, что лиса зовется ‘священным посланником Инари’, то мы читаем в Исэ тиндза ки[358]: ‘Уга–но митама–но ками зовется также Томэ микэцу–но ками’[359]. Вот почему лиса называется посланником Инари. Хотя Микицу (三狐, букв. ‘три лисы’) означает Ми–кэцу (御饌津, ‘Божественный податель пищи’) (и не имеет ничего общего с лисами), все же люди (думая, что значение имени ― ‘три лисы’) стали поклоняться лисам, как божествам и молить их об удаче, и вскоре это вошло в обычай».
В Кандэн кохицу[360] мы читаем следующее: «Нигде в старых книгах лисы не упоминаются, как женские посланницы Инари. В некоторых книгах Инари называется Микэцу (御食津, ‘Божественная Пища’), что некоторые писатели начертывали, как 三狐, ‘Три Лисы’. Слово лиса ― не только кицунэ, но также куцунэ, и даже кэцунэ. В деревенских областях чаще произносят кэцунэ, однако более старое произношение ― куцунэ. Я не мог найти, в какой книге говорится о Микэцу. У подножия горы, на которой стоит храм Инари (稲生) (т.е. на горе Инари) сегодня находится Сингудэн (神供殿), где поклоняются совместно пяти синтоистским божествам[361]. Напротив этого храма ― кома–ину (狛犬, ‘корейские собаки’). Однако, в храме, на вершине этой горы, где поклоняются трем богам[362], белые лисы замещают корейских собак. Это берет свое происхождение в прочтении Микэцу (三狐, ‘Три Лисы’), и поэтому не только люди считают, что лисы ― женские посланницы Инари, но и сами лисы, должно быть, решили, что это так. Со всех провинций так называемые бан–гицунэ (番狐, ‘сторожевые лисы’) приходят на эту гору (Инари–яма) и живут там в норах, в основном самец с самкой вместе. Когда последняя беременеет, она выводит лисят в отдельной норе (чтобы содержать остальные в чистоте) и уводит их с собой в другое место, так как на самой горе живут только парами. Когда год их стражи подходит к концу, они оставляют свое место для других. Иногда приходят деревенские жители и говорят: ‘Господин Лис (Кицунэ–доно) нашей деревни пришел сюда нести стражу. Где он? Мы хотели бы встретиться с ним’. Тогда один из служителей показывает им нору. Я лично не знаю этих подробностей, но мне рассказали о них монахи храма (Инари). Помимо этих сторожевых лис, на всей горе не живет ни одной дикой лисы. Когда человека, одержимого лисой, приводят в этот храм, говорят, что лиса очень пугается и непременно выйдет из больного. Как в столице, так и в деревне, те, кто желает попросить о чем―то лису, или построить для нее храм, назвав его храмом Инари, все идут в дом служителей (Инари в Киото) и просят ‘печать основания храма’[363]. Как было в древности, я не знаю, однако сегодня храм Инари в Киото ― главный лисий храм».
В Инари дзиндзяко[364] говорится: «В наши дни (1836) храм на холме за храмом Инари называется Верхним (Уэ–но ся, 上社). Прежде этот храм назывался Томэ―но ся[365], или Мёбуся[366], и там поклонялись трем лисам–божествам. Поскольку те три лисы прожили очень долго по соседству с храмом Инари и совершали странные вещи, люди вскоре стали звать их ‘священными посланницами Инари’ и поклоняться им всем вместе в одном храме. Позже по той же причине индийское божество–лиса Дагини стала восприниматься, как Инари. Вещь совершенно беспочвенная!»
Как мы видели выше, автор Рэйдзю дзакки ищет происхождение слова томэ для обозначения лисы в названии этого лисьего храма. В действительности, все было совершенно наоборот, и название храма было «Лисий храм”. Что касается слова мёбу, означающего «придворная дама”, то это указывает, что три лисы, которым поклонялись в храме, являлись лисами―божествами женского пола, получившими пятый ранг от императора, подобно кошке из Макура–но соси (1000), которой император Итидзё (986–1011) даровал ранг и имя «Мёбу–но Омото»[367]. Мы также видим, что одна из трех лис по имени Акомати (阿小町) получила титул мёбу от самой придворной дамы. Об этой Акомати мы читаем в книге Фудзивара–но Акихира Синсаругаку–но ки[368], где «Акомати с Инари–яма» упоминается вместе с «Ига томэ» 伊賀嫥, «Лисой из провинции Ига» с Кицунэ–дзака в провинции Ямасиро, район Атаго. Мы находим это имя также в Инари тиндза юрай[369], где легенда рассказывает о трех лисах, женатой паре и ребенке пяти лет, которые пришли на гору Инари, чтобы охранять мир; муж был назначен богиней слугой Верхнего Храма с именем Косусуги (小芊), а жена должна была служить в Нижнем Храме под именем Акомати. С тех пор они исполнили желания бесчисленного количества людей и являлись во снах, или наяву многим верующим. Очевидно, эта легенда была изобретена, чтобы объяснить связь антропоморфной богини с лисами. В действительности, в одном храме было три женских божества–лисы, и одну из них называли Акомати. Объяснение слова Микэцу, как «Высочайшая Пища» вместо «Трех Лис» искусственно и было изобретено писателями, желавшими освободить Инари от каких бы то ни было исходных привязок к лисам. Мы можем быть уверены, что культ лис существовал на горе Инари с самых древних времен.
Храмы «Трех Лис» и «Духа Риса» (Уга–но митама) безусловно разные, однако в старых книгах мы читаем о «храме Инари», как если бы существовал всего один храм и лишь одно божество на горе. В 827 году болезнь императора Дзюнва объяснялась прорицателями, как проклятье от срубания деревьев в «Храме Инари»[370], после чего император даровал пятый ранг низшей степени божеству этого храма с целью снять проклятье. И в 843 году император Ниммё поднял то же божество до высшей степени пятого ранга[371]. Монтоку дзицуроку[372] (878) – первая работа, в которой упоминаются «три храма Инари», но то, что все эти три существовали вместе, доказывается тем фактом, что позднейшие императоры также даровали им один ранг, как единому божеству. И один из этих трех был храм Мёбу, или Томэ, который, как говорили, был посвящен Оо–ити–бимэ, матери Уга–но митама. Все эти факты мы находим изложенными в прекрасной книге под заглавием Инари дзиндзя сирё[373]. Автор этой книги, так же, как и великие реформаторы Синто Мотоори и Хирата, а также написавший труд Инари дзиндзя ко, безусловно, убеждены в том, что исходно «Дух Риса» не имел ничего общего с лисами. Однако, я, смотрящий с другого ракурса, придерживаюсь иной точки зрения. Я вижу в лисьем храме, называющемся Мёбу–ся, или Томэ–ся (Храм лисы) корневой источник всего культа горы Инари. Как указывалось выше, придворные дамы, мёбу, все принадлежали к пятому рангу, и вполне возможно, что исходное название Томэ–ся, или «Лисий храм», было изменено на Мёбу–ся после того, как три божества―лисицы женского пола, которым там поклонялись, получили этот ранг в 827 году. Ведь их рассматривали, как одно и то же с Духом Риса и, соответственно, ранг был дарован всем вместе.
Возможно ли, чтобы божества–лисы были столь могущественны, что добились победы над богиней Риса, сперва будучи у нее в услужении, а затем появившись, как сама Инари? Это явилось бы уникальным развитием, так как повсюду в прочих местах, напротив, именно человеческий облик с течением времени побеждает исходно животную форму божеств и обращает зверей в слуг антропоморфных богов. Олень из Касуга, голубь из Хатиман, ворона из Кумано, снежная цапля из Кэби, змея из Сува, черепаха из Мацуо ― все в древности считались посланниками божеств, являясь всего лишь пережитками более ранних животных культов. Та же эволюция наблюдается во всех примитивных религиях. Как я пытался доказать ранее[374], даже боги древних греков прошли через этот процесс, точно так же, как сегодня проходят божества самых примитивных народов. Существовала и остается генеральная тенденция к антропоморфизму, однако старая животная форма продолжает в ней жить в положении низшем, нежели божество, как пережиток древности. Ввиду этих фактов, я убежден, что не посланцы―лисы стали самой Инари, но что богини―лисы горы Инари должны были уступить дорогу человеческому божеству той же природы, а сами деградировали до ранга посланников.
Сумасбродна ли идея, что Дух Риса должен иметь животный облик? Ответ мы находим в «Золотой Ветви» Фрейзера[375], где читаем о «Духе зерна, как животном». Во всех частях Европы, в Египте, в Китае мы видим, как Дух Зерна появляется, как гусак (гусыня), баран, лань, кошка, лиса, волк, собака, петух, корова (вол, бык), свинья, лошадь и проч. «В Пуату дух зерна должен быть зачат в образе лисы». Примитивное человеческое сознание всюду ходит сходными тропами. На стр. 289 Фрейзер пишет: «Другие животные формы, которые принимает дух зерна: олень, косуля, овца, медведь, осел, мышь, аист, лебедь и сокол. Если спросят, отчего дух зерна должен был появляться, как животное, да еще в виде столь многочисленных видов животных, то можно ответить, что для примитивного человека простое появление животного, или птицы у зерна было, вероятно, достаточным, чтобы предположить мистическую связь этого животного с зерном». Таким же образом, примитивное население Японии могли выработать представление, что лисы, которых они столь часто видели на рисовых полях, являлись воплощением Духа Риса. И они поклонялись этим лисам на горе Инари, покуда антропоморфная концепция Риса–Матери, женского Духа Риса, являющегося, одновременно, и Рисом, и его оберегающим духом, как мы видели в случае с Зерном–Матерью в Европе и с Матерью Риса на Яве и Суматре, не завоевала умы, и божественные лисы деградировали до ранга посланцев Богини Риса. Однако, старая концепция укоренилась так глубоко, что даже сегодня об Инари и ее посланцах говорят, как об одних и тех же. Помимо культа лис, с самых древних времен на горе должно было существовать поклонение духу деревьев; и он также должен был поклониться могущественной силе богини, чьи священные деревья с тех пор стали знамениты по всей Японии. Что же до лис, духов риса, то вполне логично, что их храмы встречаются повсюду в стране, столь зависимой в своем существовании от риса. Молчание старых книг относительно их связи с горой Инари, имело, вероятно, причиной тот факт, что культ лис на той горе объединился с антропоморфическим культом и был спрятан под общим названием «Богов с Инари». Позже, когда победа антропоморфизма на горе стала окончательной, и слава Инари воссияла по всей империи, все божества―лисы стали считаться ее посланцами и представителями.
Позади нас лежит долгая, извилистая дорога предрассудков и причудливых верований. Предрассудков ― поскольку лис и барсуков боялись, как предвестников зла, как существ, преследовавших людей и овладевавших ими; верований ― поскольку им поклонялись, как богам бесчисленного синтоистского пантеона. Оглядываясь на эту дорогу, покрывающую долгие двенадцать веков, мы видим, как китайское влияние полностью доминирует в сферах прорицания, превращения и одержимости, причем в последней ― лишь в тех случаях, когда это не являлось результатом человеческих заговоров. Япония была «ответственна» за лисье колдовство, которое позже смешали с индийской магией; учитывая культ лисы, как духа риса, это, безусловно, было чисто японской концепцией.
В восьмом веке мы видим, как японский законодатель угрожает тем, кто выкуривает лис из нор, ― доказательство, что этот китайский обычай уже тогда распространился по стране; иначе его бы пропустили в японском варианте китайского законоуложения. Далее, китайские представления о предзнаменованиях в связи с появлением белых, или черных лис и лис вообще укоренились в Японии на века. Не только появление этих животных, но и их крики, спаривание, помечание местности, ― все считалось предзнаменованием, в большинстве случаев ― дурным. То, что уже к тому времени они представлялись опасными для людей животными, доказывается отрывком из Сёку Нихонги, где рассказано, как божество подчинило призрака, чью звериную голову потом нашли в саду. Далее, в Рё–и ки мы читаем рассказ о лисе, принявшей облик очаровательной девушки и вышедшей замуж за человека, с которым она прожила долгое время. Она родила сильного, здорового мальчика, чьи потомки до четвертого поколения выделялись особой силой. Однако, собаки, смертельные враги лис, всегда унюхивали их истинную природу, так что обратившаяся лиса бежала даже от щенка.
О тануки в те дни еще не упоминали, хотя календарь XIV в. показывает нам, что плача этого животного страшились, как предзнаменования напастей и смерти. Что касается мудзина, то магическая жемчужина, обнаруживаемая в его животе, считалась заключающей в себе сверхъестественную силу, точно так же, как у китайских лис–оборотней; ее подносили императору и сохраняли в храме. О том, что в те ранние времена мудзина считались обладавшими способностью превращаться в человека, мы читаем в другом отрывке из Нихонги. Однако, после VIII в. мудзина исчезают с литературной сцены на долгое время и появляются лишь в XVIII в.
В девятом веке мы читаем о Небесных Лисах, летавших по воздуху над дворцом, и о многозначительных появлениях обычных диких лис; начало десятого века принесло нам интересную легенду о том, как лисы принимали человеческий облик и обманывали людей всевозможными способами. Столь популярна была эта история, что четыре различных произведения X, XI и XIV в. в деталях пересказывают ее, а автор периода Муромати переписывает ту же историю по–своему.
В одиннадцатом веке впервые говорится об одержимости лисами и о том, что лисам поклонялись в синтоистских храмах. Это представляется магическим культом, установленным Принцессой–Деви в Исэ, так как столичные колдуньи последовали ее примеру к большому негодованию своих современников, которые сочли это скандалом перед лицом великих богов Исэ, ибо именно под их именами поклонялись лисам. Как мы говорили выше, и лисья магия, и лисий культ (духов риса) вероятно превалировали в Японии с древних времен, так что единственным новым фактом относительно этого явилось то, что культ расцвел при вольном употреблении священного имени божеств Исэ. Однако, вполне возможно, что в Исэ существовал старый культ лис, как это было на горе Инари со старым исчезающим поклонением духам риса в облике животных. Разве Тоё–укэ–бимэ, богиня Внешнего Храма в Исэ, великая подательница пищи, не идентифицировалась с Уга–но Митама, Духом Риса, который правил на склонах Инари? И разве мы не читаем о жестоком наказании, полученном в XI в. одним из Фудзивара, который убил божественную лису в Исэ; тогда как в последовавшем столетии двор дважды обсуждал подобное преступление, считавшееся столь же тяжким, как и убийство божественного духа? Все это, как представляется, указывает, что, действительно, между Исэ и лисами существовали старые связи.
Далее, мы видим, как лисы превращаются в прекрасных женщин с целью соблазнения мужчин, которые непременно умирали, если имели с ними сексуальные отношения, если только лисы не умирали вместо них. Либо они преследовали мужчин, являясь двойниками их женщин, или в виде дерева, или таинственно светящегося существа, и очаровывали людей, дабы получить пищу, или сообщить что–то устами одержимых. Их проступки были зловредными, однако целью своей имели, скорее, напугать людей, чем причинить им реальный ущерб. Такие лисы всегда были старыми, в соответствии с китайской концепцией, что жизненный дух (цзи) всех существ неуклонно усиливается с возрастом; они, наконец, становились способны превращаться в людей и преследовать их. В одном качестве лисы превосходили людей, а именно ― в сдерживании своего слова, если они хоть однажды обещали защищать и помогать кому–то, кто спасал их жизнь, или возвращал им душу в виде драгоценного камня.
Двенадцатый век показывает нам столицу, ставшую добычей лис, которые потчевали людей псевдо―явствами из конского навоза и коровьих костей. Ворота Судзяку были особо популярны среди этих зверей, которые даже не почитали его императорского величества, не говоря уже о его подданных, в чьих экипажах они уезжали; не обошло это и буддийских служителей, которых они побуждали прийти на дорогу Судзяку и молиться у алтарей фантомных домов; частных лиц они обманывали, всучивая им старые сандалии и обноски, черепицу и камешки, кости и рога, временно превращенные в золото, серебро и шелк. Они даже играли шутки с самим дворцом, где появлялись в виде молодых женщин, чтобы дразнить молодых людей. С другой стороны, они оберегали от огня дома, куда их посылало божество старого святилища, вероятно ― Дух Риса; они считались столь божественными, что император наказал заслуженного аристократа за убийство лисы в окрестностях дворца Сайгу в Исэ; дважды после этого двор обсуждал схожие случаи. Так китайский демон и японское божество–лиса очутились бок о бок.
Тринадцатый век приносит нам большое количество новой информации. Одна лиса принесла в пасти огонь и в человеческом облике подожгла дом того, кто ранил ее стрелой. Это в какой–то степени напоминает нам о лисьем огне (кицунэ–би), а также о Тэнгу, которые, с одной стороны, поджигали дома, но с другой, иногда охраняли их от поджогов.
Что касается одержимости, то мы обнаруживаем совершенно различные мотивации практикования таковой. Иногда это был голод, либо ― причуда эпикурейства в отношении еды, заставлявшая лису овладевать человеком; в других же случаях животное добивалось лишь поклонения себе, как божеству. Одновременно, их появление рассматривалось, как предвестник удачи, или несчастья. Когда их преследование вырастало до излишне больших пропорций, им угрожали сражением, после чего одна их них являлась во сне, обещая защиту и предсказывая удачу в том случае, если угроза наказания будет снята.
Одновременно, в культ лис в Японии включилось индийское влияние. Дагини Тэн, в действительности ― бесчисленное количество Дакини, индийских божеств женского пола, дарующих людям магическое знание, было идентифицировано с Бэнтэн, Богиней Богатства, с одной стороны, и с магическими японскими божествами―лисами с другой. Она была так называемым «Царем–Дэва, Достопочтенной Лисицей» и «Бодхисаттвой, Белым Царем–Лисом»; сама Бэнтэн считалась появившейся из своего храма в виде белой лисы. Дагини Тэн являлась во снах в образе сверхъестественной женщины, однако оставила свои волосы в руках спящего в виде лисьего хвоста, когда в образе животного поедала сделанные ей приношения. Нам нет нужды спрашивать, насколько превалировал в те дни культ лис и насколько было распространено лисье колдовство, когда мы видим, как монахи Сингон снизили свою Дагини и даже Бэнтэн до уровня лис, чтобы занять эту нишу японской религии и магии.
В этом же веке впервые появляется тануки, то один, то в сочетании с лисой, что обозначалось термином кори, «лисы и тануки». Как говорилось выше, тот же термин иногда употреблялся в старых китайских книгах в значении только «лисы», и даже один иероглиф использовался для определения лис. Однако в японской литературе термин кори всегда означал «лисы и тануки». Второе животное в те ранние дни не было сравнительно безобидным животным―призраком позднейших времен. Напротив, он топил охотников, осмеливавшихся стрелять уток на горном озере, являясь им в виде старой карги, возникавшей из центра озера в мерцающем свете и по воздуху налетавшей на всякого, кто приближался к берегу. Либо, тануки появлялся в виде громадного, совершенно черного буддийского монаха в старой часовне и, как считалось, пожирал людей. Обычной шуткой тануки было бросаться камешками и обломками черепицы в дома. Как я отмечал в своей работе о Тэнгу, Тэнгу–цубитэ, или «камешки―Тэнгу» были хорошо известны, и уже в 778 году дождь из черепицы, камешков и комьев земли падал двадцать ночей на различные дома в столице.
И это не единственное, что тануки имеет общего с Тэнгу. Оба они любят являться в виде будд, или бодхисаттв, чтобы морочить глубоко верующих монахов и отшельников. Поскольку почитание людьми было им, как и лисам, чрезвычайно приятно, они ухитрялись даже пользоваться именами усопших императоров, овладевая людьми и требуя поклонения от его имени. Однако, сила превращения, которой обладали как лисы, так и тануки, исчезала, как только их убивали. Тогда их величественность съеживалась до исходных размеров, и могучие гиганты, или бодхисаттвы оказывались всего лишь ничтожными животными.
Четырнадцатый век не приносит много информации, за тем исключением, что мы впервые читаем о специальных средствах для распознания обратившейся лисы, а именно ― вдувании дыма в человеческие ноздри. Даже император так боялся преследования лис, что покинул дом, где те демонстрировали свою магическую силу и предпочел риск нападения Хиёси, синтоистского божества с Хиэйдзан, чьи священные носилки были оставлены во дворце рассерженными монахами. Не всегда, однако, этим животным удавалось заморочить людям голову; если они не были достаточно искушены в своем сложном искусстве, то их быстро обнаруживали, и они становились посмешищем для тех, кого собирались обмануть. Старый тануки и старые лисы упоминаются бок о бок, как существа, принимавшие облик богов и людей.
В пятнадцатом веке старое лисье колдовство стало распространяться мощными волнами, проникнув даже за стены дворца сёгуна. Здесь впервые мы встречаемся с термином кицунэ–цукай, «использование лис», обозначавшим магическое искусство, практиковавшееся даже столь высопоставленными лицами, как Главный Прорицатель и врач сёгуна. Однако, это искусство считалось весьма зловредным и наказывалось ссылкой. Некоторые позднейшие японские авторы ссылались на отрывок из старого труда, где, по их мнению, виделся след схожего колдовства, а именно ― на легенду о настоятеле Со–о, обнаруживаемую в Фусо рякки (XII в.). Нет, однако ни единого доказательства того, что этот настоятель, который в 888 году своими возглашениями изгнал лису, которой была одержима императрица, и приказал животному покинуть сотрясаемый им дворец, был сам тем преступником, побудившим лису обладеть императрицей, чтобы в конце получить славу и почет, сумев ее изгнать. Автор Фусо рякки очевидно не предполагает такого злобного коварства со стороны почтенного настоятеля.
Знаменитая легенда о превратившейся лисе Тамамо―но маэ, знаменитой наложнице императора Коноэ, демонстрирует нам девятихвостую лису Индии, Китая и Японии, всегда оказывавшую пагубное влияние на царей и императоров через посредство супруги, или наложницы. Эта легенда, вероятно, датируется не очень древним периодом, поскольку как в Китае, так и в Японии появление девятихвостой, или белой лисицы исходно считалось очень хорошим предзнаменованием.. Отличие от этого древнего верования можно, вероятно, приписать индийскому влиянию; характерно, что в самой легенде Индия упоминается, как исходное место, где лисы исполняли свои проделки, и на первый план выходит сила буддизма, как действенное средство против этого злейшего врага человечества. И, действительно, это оказалось весьма эффективным пропагандистским способом, так как и в литературе, и на сцене легенда приобрела немалую популярность. Также индийского происхождения слово якан, иногда встречающееся в Рё–и ки (VIII в.), Кондзяку моногатари (XI в.), Мидзу кагами (XII в.) и Дзоку кодзидан (XIII в.) бок о бок со словом кицунэ с тем же значением. Как мы говорили выше, старый китайский труд, цитированный в Вамёсё (X в.) говорит, что якан отличается от лисы, являясь маленьким животным с большим хвостом, которое можеть лазать по деревьям, и что китайцы ошибочно применяли это название к лисам. В других китайских книгах сказано, что это ― человекоподобное животное, напоминающее сине―желтую собаку, упоминавшуюся в буддийских сутрах. Так мы приходжим к выводу, что якан, исходно отличаясь от лисы, был введен в японский фольклор, когда уже потерял свое первично индийское значение в Китае и просто считался идентичным лисе.
Поклонение лисам―божествам женского пола, вероятно ― духам риса, превалировало в то время, как, вероятно, и в древности. По крайней мере, в энциклопедической работе Аиносё (1446) они упоминаются в связи с лисьим прозвищем мёбу (придворные дамы). В той же работе говорится о лисьих огоньках, возникавших, как считалось, от сгорания лошадиных костей и переносимых лисами в пастях; однако, в поздних работах мы видим, что, по другим объяснениям, эти блуждающие огоньки возникали от дыхания животных, либо от сияния жемчужины на кончиках их хвостов, либо от горящих конских копыт.
Шестнадцатый век демонстрирует лишь старые истории в несколько иной форме, а именно ― хорошо известную легенду о человеке, лежавшем под настилом пола своего дома, и о превратившейся лисе, женившейся на человеке, но бежавшей при появлении маленькой собачки. Единственный интересный пассаж, который мы обнаруживаем ― о лисе, чье появление было сочтено плохим предзнаменованием, так как он произошло в летнее время, и которая была убита силой, заключенной в стихотворении.
Точно так же, как и в случае с Тэнгу, после тишины в шестнадцатом, в семнадцатом столетии возник целый вал легенд. Это было время безраздельного господства Инари. Затухавший культ лис на горе Инари, подчиненный этой антропоморфной богиней[376], которой поклонялись на той же горе, внезапно появляется на сцене. Лисы, сами по себе духи риса, теперь считаются посланницами Рисовой богини, однако они были не просто священными, но их почитали в храмах, как представителей самой Инари. Одновременно рассказывались старые истории о связи Инари с лисами, например о маленькой лисе, появившейся над рукоятью меча, как знак присутствия Инари во дворце. Храм Инари в Киото стал центром всех культов лис в империи; таким же образом Инари из Одзи рядом с Эдо являлась главой всех лис в восьми провинциях Канто. На Новый год все они собирались у подножия соседнего дерева, чтобы подняться вверх и поклониться своей божественной повелительнице. Чем больше лисьих огней появлялось там в то время, и чем ярче был свет, тем лучше должен был быть урожай риса в следующем году. Нужно ли искать другого доказательства природы лисьих божеств, как духов риса?
Однако не всегда считалось, что лисы связаны с Инари. Иногда они превращались, как и в прежние времена, лишь для того, чтобы обманывать людей. То же самое делали тануки, которые даже выбирали буддийские храмы для мест исполнения своих проделок и создавали там образы, которым молились доверчивые верующие.
Одержимость лисами была очень распространена в то время, как и позже; сумасшествие, меланхолия, истерия и так далее ― все приписывалось одной и той же причине. Женщины, слабые мужчины и дети были основными жертвами этой особой болезни, которую излечивали различными способами. Пациента принуждали вдыхать дум от горящего волчьего помета, или пить редкий чай, или глотать зажаренные листья сикими (illicium religiosum); все это, как считалось, было для лис отвратительным. Если оставалось сомнение ― одержим ли кто–то лисой, или у него обычная болезнь, то не находили ничего лучшего, как предложить ему последнее упомянутое лекарство, поскольку одержимый должен был наотрез от него отказаться. Были и другие способы изгнания лис, а именно ― кололи опухоль, образовавшуюся под кожей пациента, иглой, взятой из хвоста рыбы эй.
Лиса овладевала кем–то зачастую под воздействием человеческого колдовства. Эта лисья магия существовала в Японии с самых древних времен и, вместо того, чтобы исчезнуть под влиянием буддизма, она еще более распространилась под названием «учения Дагини». Существовала одна гора, где оно процветало много веков, а именно ― гора Идзуна в провинции Синано. «Учение Идзуна», являясь комбинацией старой лисьей магии, практиковавшейся на горе, с культом Великого Тэнгу, уже упоминалась в работе XV в., однако не достигла пика своей славы до семнадцатого столетия. С того времени она становится хорошо известна, как могущественная магия, с помощью которой колдун побуждал лису, которая находилась у него в услужении, овладевать кем–то, или рассказывать ему обо всем, что ему хотелось знать.
Рядом с этим магическим использованием лис мы находим, что их все еще рассматривали, как предвестников; как и в древности, их вой воспринимался, как предсказание удачи, или несчастья. Однако, несмотря на то, что они считались божественными, магическими и зловещими существами, они не могли избежать жестоких человеческих рук, использовавших их печень и жир для приготовления лекарств и мазей, улавливая их в силки с помощью приманки, их любимой пищи ― жаренных в масле крыс.
Восемнадцатый век говорит о мести Инари в случаях, когда пренебрегали храмами лис, или срубали священные деревья. Сумасшествие, самоубийства и смерть от ударов молнии падали на голову несчастного преступника и его семьи. Однако, божественные лисы–охранительницы посылались богиней в монастыри и храмы, как вознаграждение за искреннее поклонение; немалое богатство даровалось божественными лисами тем, кто спасал их, или каким–то образом помогал. Более, чем когда–либо храм Инари стал центром всех культов лис в Японии, а его священники ― главными посредниками между божествами и людьми. Эти священные лисы по очереди дежурили на святой горе, и даже «Почитаемая Богиня–Лисица», Кико Мёдзин, идентифицируемая с Дагини Тэн, была не более, чем посланницей Инари. Одновременно богиня чувствовала себя ответственной за проступки, допускавшиеся ее подчиненными, и жестоко их наказывала. Она также давала им различные ранги, которые они могли купить за деньги, собранные из ящиков для подаяния в храмах. Божественные лисы, проживавшие в буддийских храмах, не только защищали их строения от огня и прочих несчастий, но являлись также божествами―охранителями монахов и давали устные и письменные предсказания верующим.
Нечего и говорить, что, наряду с культом Инари и ее духами риса в облике животных, с удвоенной активностью расцветало магическое учение Идзуна. Его практиковали и буддийские служители, и миряне, однако в некоторых случаях, когда монах заходил слишком далеко в своем еретическом поведении и извлекал много выгоды из славы, обретаемой от успешных изгнаний лис, которых он сам же побуждал овладевать людьми, вмешивались власти и ссылали его в другую провинцию. Особенно в провинции Идзумо так называемое кицунэ–моти, или «содержание лис» было весьма распространено, как в случае с собачьим колдовством на Кюсю. Примечательно, что воздействие последних могло быть ограничено зубом лисы, злейшего врага собаки, хотя в легендах о лисах именно они всегда пускались наутек, когда поблизости оказывалась собака[377]. Помимо излечивания одержимых, предсказывания будущего и демонстрирования волшебных знаний о самых разных вещах, лисьи колдуны давали представления с «лисьими духами» (ки–ко), делая, например, двух людей из одного, что напоминает нам о старых историях, в которых лисы появлялись двойниками мужчин и женщин. Другие обманывали людей с помощью магической силы своих лис, демонстрируя им свой призрачный облик вместо настоящего, как это делал человек из Осака, предлагавший стрелять в него.
Однако, лисы все еще считались способными овладевать людьми и преследовать их, сами превращаясь в людей. Иногда они представляли собой опасность, в особенности, когда мстили; иногда были неопасны, и тогда обсуждали буддийские проблемы в облике монахов, либо являлись, как души мертвых. Однако они вновь принимали свой животный облик, если их окуривали, мыли, или травили собаками. Иногда они забавляли людей миражами, показывая замки, всадников в боевом порядке и длинные процессии даймё.
Помимо лис, в японском фольклоре стал очень популярен старый барсук. Он мог принять облик одноглазого призрака, или старухи, явиться, как огромная женщина, или черный монах посреди ночи, сопровождаемый молнией и землетрясением. Барсуки слетали с неба в виде сверкающей кометы, или падали в виде пылающих человеческих голов перед ошарашенными людьми, чьи ноги они обжигали и которые болели от их ядовитого дыхания. Они стучали в ворота посреди ночи и заставляли свои жертвы идти в заколдованные дома, где до смерти пугали их своими штучками. Они сжигали своих умерших по буддийскому ритуалу и просили помощи у монахов монастырей, которых преследовали еще предыдущей ночью.
Не всегда, однако, тануки были столь опасны и неприятны для людей. Часто, ясными лунными ночами они развлекали людей игрой на своих животах–барабанах, либо являлись им в снах в виде детей и просили позволения жить у них под домом, заранее оповещали о своем концерте на барабанах, либо предсказывали, что на следующий день их загрызет собака. Они знали прошлое, будущее, эту жизнь, равно как и свои прошлые существования. Дождливыми ночами они и мудзина появлялись, как блуждающие огоньки.
После тысячелетнего отсутствия мудзина вновь появились в народных предрассудках. Они преследовали людей, предсказывали им смерть в облике детей, или черных монахов―мирян, или старых ведьм, жили на протяжении сотен лет в буддийских монастырях, легко накапливая деньги и являя примеры странного письма, и наконец погибали, загрызенные простой собакой. Даже после смерти они накладывали проклятье на тех, кто тратил деньги, которые они, мудзина, собирали при жизни, либо вызывали смерть человека, убившего их. Как монахи, они обсуждали буддийские сутры; как старые ученые – китайских классиков. Они настолько напоминали тануки, что их животы–барабаны, блуждающие огоньки, человеческий облик и способы преследования были теми же, так же, как и почтенный возраст, который, как мы видели, придавал животным и растениям сверхъестественную силу.
В девятнадцатом веке одержимость лисами оставалась распространенной не менее, чем раньше, однако в большинстве случаев она приписывались человеческому колдовству. Мы читаем, однако, о лисах, овладевавших людьми и вызывавших у них болезни из мести за некоторое зло, либо придававших им силы работать гораздо больше, чем раньше, в виде благодарности за то, что хозяин дома позволял им остаться. В другом случае они назывались призраком усопшего настоятеля и заставляли одержимую девочку писать священное имя Амида, не забывая при этом делать ошибку в написании, чтобы избежать гнева Амида. Иглы и мокса были средствами излечения таких больных, либо ― старые драгоценные мечи, которыми давным–давно были убиты лисы–оборотни, возлагавшиеся на головы заболевших. Лису также перемещали в медиума с помощью буддийских возглашений, как в стародавние дни, а затем изгоняли другими тантрами и вопросами о ее происхождении, причинах и целях; либо одержимого приводили в какой–то буддийский храм, знаменитый излечениями в таких случаях. Старые легенды о лисах, женатых долгое время на мужчинах, о том, как люди, не подозревая того, поедали вместо явств смердящую мерзость, рассказывались несколько по―иному; одновременно, в сказания о лисах появились новые элементы, например ― гипнотическая сила старых лис, их способность мгновенно менять яркий лунный свет на кромешную тьму, как это делал Тэнгу в своих долинах. Они все еще демонстрировали свою мстительную натуру, беспокоя тех, кто оскорблял их, вызывая перед из глазами видения длинных процессий даймё, или принуждая делать по ночам долгие переходы; как и в древности, их таинственные огоньки мерцали на полях и в болотистых местностях влажными дождливыми ночами.
Лисье колдовство достигло своего пика. Идзуна Гонгэн имела храмы на вершинах многих гор, где культ Тэнгу и лисья магия существовали бок о бок. Синано, Кодзукэ, Идзумо и другие провинции были густо населены семьями, члены которых, как считалось, имели в услужении осаки, куда, или лис–людей (дзинко), которых они побуждали овладевать и преследовать своих врагов, или богатых людей, от которых желали что―то получить. Неудивительно, что таких семей боялись и сторонились; никто не позволял своему сыну, или дочери вступать с ними в брак. Внезапный взлет и падение у бедных и богатых, кражи, болезни и необъяснимые происшествия, ― все приписывалось их влиянию. Короче говоря, магическая сила, а также способность колдовать, которые эти люди получали от лис, считались безграничными.
Одновременно, тануки стали гораздо более безобидными, чем ранее. На Сикоку, где не было лис, они заняли их место, играя шутки с простодушными деревенскими жителями, а также и повсюду, обманывая молодых юношей и девушек, принимая облик миловидных служанок, или красивых влюбленных, либо ― являясь верующим монахам в виде будды Амида на розовом облаке. Однако, в целом они помогали и развлекали людей больше, чем мешали им. Иногда они одалживали деньги, собранные в ямах и в долинах, или делали им подарки драгоценными мечами; иногда они развлекали их миражами, строя величественные замки, или шумные базарные площади. Они жили, как монахи в монастырях и продавали крестьянам свои рисунки, которым такие произведения очень нравились. Они жили и над потолками в частных домах, куда к ним взлетали карандаш с бумагой, на которой они писали. Однако, в конце их загрызала собака, их естественный враг, и по их душам служили заупокойную службу.
[1][1] В китайском языке два иероглифа часто совмещались, обретая значение только «лисы». Так мы находим в Шэ шэнь цзи 捜神記 Юй Бао 于賓, работе IV в., упоминаемой профессором де Гроотом (Religious System of China, Vol. IV, p. 191), комбинированный термин 狐狸 и даже единственный иероглиф, используемый в значении просто «лисы». Это объясняет то, отчего по Бакину (Энсэки дзасси, гл. 5, № 2, с. 11), та же легенда рассказывается о тануки, вместо лисы в китайской работе Тай пин гуан цзи 太平廣記, написанной в X в. Примечательно, что Иноуэ Энрё, цитирующий рассказ Юй Бао (Ёкайгаку коги, 4, с. 183 и далее) приводит совершенно иной текст, хотя история остается прежней. По его отрывку, это была единственная отмеченная лисица, превратившаяся в студента, и иероглиф не встречается в тексте. Зоологическое название тануки – canis procynoides, «енотовидная собака», но, поскольку он широко известен под названием «барсук», мы пользуемся этим термином как для тануки, так и для мудзина.
[2] гл. 1, разд. 3. Здесь мы вновь обнаруживаем комбинацию 狐狸.
[3] Rel. Syst., Vol. IV, p. 182.
[4] Rel. Syst., Vol. IV, p. 188―196.
[5] Цит. по: Ёкайгаку коги. Т. 4. С. 183.
[6] 胡, произносится так же, как 狐, лисица.
[7] де Гроот. Т. 4 . С. 194.
[8] Там же. Гл. 15.
[9] Там же. Т. 4. С. 202.
[10] Раздел 邶風, ода 16.
[11] де Гроот. Т. 5. С. 587.
[12] Шэнь, 神巫; у ― колдунья, спиритуальный медиум.
[13] де Гроот. 1.1., 4. С. 183.
[14] Указ. соч. С. 590 и далее.
[15] Указ. соч. С. 593 и далее.
[16] Подобное же запрещение мы находим в японском законе от 702 года, как быдет показано ниже.
[17] В работе Энсэки дзасси ,燕石雑誌, (1810), гл. 1. С. 26.
[18] Там же.
[19] См. ниже Кагакусю (下學集, 1444), Никкэнроку (日件録, 1453), и т.д.
[20] 禹, основатель династии Ся (2205–1766 до н. э.).
[21] См. Wylie, Notes on Chinese literature и de Groot, 1.1.. Т. 2. Т. 685.
[22]王褒, в кн. Сы цзы цян дэ лунь (四子講徳論), части «Вэнь сюань» (文選).
[23] Цит. по: Хякка сэцурин. Т. 2. С. 1046.
[24] Указ. соч. Т. 4. С. 182.
[25] 詐愼, автор династии Хань.
[26] Ср. Вакан сансай дзуэ, гл. 38. С. 590.
[27] 謝肇湖, автор династии Мин, живший около 1592 г.
[28] Цит. по: Рэйдзю дзакки, гл. 2, с. 9―b; так же и в: Вакан сансай дзуэ, гл. 38. С. 591. Ср. Wylie, Notes on Chinese Literature. Р. 187.
[29] Цит. по: Энсэки Дзасси, гл. 5, № 2. С. 11.
[30] Цит. по: Гунсё руйдзю, № 75. Т. 4. С. 785.
[31] Гл. 25, К.Т.К. Т. 1. С. 459.
[32] Нихон сёки (Анналы Японии). СПб, «Гиперион», 1997. Т. 2. С. 183.
[33] Счастливые знамения祥瑞мы находим в гл. 21, разд. 治部省, К.Т.К. т. 13. С. 652, где лисы упоминаются под №№ 6, 7 и 8 в «Великих счастливых предзнаменованиях правой стороны» (右大瑞), как кюби–но кицунэ (九尾狐), бякко (白狐) и гэнко (玄狐).
[34] Там же. С. 654.
[35] Цит. по: Сисэки сюран (史籍集覧). Т. 23, № 19―9. С. 151, где мы находим мудзина, лису и тануки среди 36 животных под заголовком Тикусан–рэки (畜産歴), «Календарь животных».
[36] Там же. С. 162.
[37] Т. 1. С.17.
[38] 続日本紀, написано в 797 г.
[39] Гл. 5, К.Т.К. Т. 2, с. 73.
[40]上瑞, глава из Книги Гаданий.
[41] Гл. 6, с. 87; гл. 8, с. 126; гл. 13, с. 223.
[42] Гл. 37, с. 676.
[43] Гл. 33, с. 585.
[44] Гл. 33, с. 587.
[45] Гл. 33, с. 574.
[46] Гл. 14, с. 235.
[47]日本後紀, написано в 841 г.
[48] Гл. 17, К.Т.К. Т. 3. С. 88.
[49] Гл. 2, К.Т.К. Т. 3, с. 182.
[50] Гл. 19. С. 409.
[51] Гл. 3. С. 192. Ср. описание в моей работе о Тэнгу.
[52] 日本文徳天皇実録, написано в 878 г.; император Монтоку правил 850―858 гг.
[53] Гл. 7, К.Т.К. Т. 3, с. 524.
[54] 日本三代実録, написано в 901 г.
[55] Гл. 20, К.Т.К. Т. 4, с. 335.
[56] Гл. 27, с. 418.
[57] Гл. 39, с. 557.
[58] Там же.
[59] Гл. 41, с. 722.
[60] Гл. 41, с. 585.
[61] Гл. 23, с. 369; гл. 38, с. 549.
[62] 日本紀畧; исторические записки, кончающиеся 1036 г.
[63] Ч. 2, гл. 1, К.Т.К. Т. 5, с. 783.
[64] Гл. 2, с. 828.
[65] Гл. 2, с. 833.
[66] Гл. 6, с. 939.
[67] Гл. 6, с. 933.
[68] Гл. 6, К.Т.К. 1, с. 129.
[69] Магатама, 勾玉, изогнутое драгоценное украшение, представляет собой «корнелиан, или иной камень в форме запятой» (Aston, Nihongi, vol. I, p. 38).
[70]八尺復. Ср. Aston, Nihongi, vol. I, p. 184.
[71] Энсэки дзасси, гл. 5, № 2, с. 10b.
[72] Ср. с упоминаемым ниже Ункэн Сэкитэя, цитируемым в Сёсан тёмон кисю, (1849).
[73] Гл. 22, К.Т.Х. 1, с. 395.
[74] Полное название Рё―и ки – Нихонкоку гэмпо дзэн―аку рё―и ки, 日本国現報善悪霊異記, «Записки о чудесных происшествиях в Японской Империи, в которых добро и зло вознаграждалось и наказывалось». В них описаны «вознаграждения и наказания» (инга охо, 因果応報, в буддийском смысле) от времен императора Юряку (457―479) до императора Конина (770―781), см. Гунсё руйдзю, Индекс, с. 352. Автор этой работы, буддийский монах Кэйкай (Кёкай) 景戒жил во времена императора Кокэна (749―758). Хотя автор Кокусё кайдай (с. 1561) называет труд Рэй―и ки, а не Рё―и ки, последнее прочтение верно. Легенда обнаруживается в Гунсё руйдзю, № 447, т. 16, с. 24; далее, в Фусо рякки, 扶桑略記, гл. 3, К.Т.К. 6, с. 486 и далее, и в Мидзу кагами, 水鏡, написанном во второй половине XII в., гл. 1, К.Т.К. 17, с. 373.
[75] 今昔物語, написал Минамото―но Такакуни, 源他隆国, умерший в 1077 г.; гл. 23, № 17, К.Т.К. 14, с. 1005.
[76] 善家秘記, написана Миёси Киёцура, 三善清行, 844―916.
[77] Гл. 22, К.Т.К. 6, с. 644, см. ниже.
[78] Гл. 16, № 17, К.Т.К. т. 16, с. 930.
[79] 元亨釈書, написано до 1346 г., гл. 29, К.Т.К. т. 14, с. 1157.
[80] По Кондзяку моногатари, это был мирянин, метаморфоза изображения Каннон, сделанного родственниками.
[81] 新編御伽草子, опубликовано Хагино Ёсиюки в 1901 г., т. 2, Кицунэ дзоси, 狐草子, датируется периодом Муромати (1378―1601).
[82] 錫杖, сякудзё, на верхнем конце этих посохов укреплены металлические кольца; такие посохи носят с собой путешествующие монахи.
[83] 源氏物語, написана в 1004 г., гл..
[84] 小右記, дневник Фудзивара―но Санэскэ, 実資, также звавшегося Оно―но Мия, 小野の宮, 956―1046. Он был Удайдзин, «Министром Правой Стороны», отсюда и название книги ― «Дневник Удайдзина Оно―но Мия».
[85] 齋宮, Ицуки–но Мия, принцесса–девственница, которую посылали в императорский храм в Исэ во время коронации, чтобы она оставалась там до смерти императора, или до его отречения.
[86] Внутренний и Внешний храмы в Исэ.
[87] Священный пантомимический танец под музыку.
[88] Гл. 26, № 17, К.Т.К. 16, сс. 1203 и далее. Ту же легенду мы находим в Удзи сюи моногатари, 宇治拾遺物語гл. 1, К.Т.К. 17, сс. 22 и далее.
[89] 忉利天, Тори–тэн, также записывается 怛利天, «небо 33 [дэва]», где правит Индра.
[90] Гл. 14, № 5, с. 759. Та же легенда приводится в Кокон тёмонсю, 古今著聞週, гл. 20, К.Т.К. 15, сс. 589 и далее. В соответствии с примечанием, она содержится в Хоккэдэн, 法花傳.
[91] Гл. 23, № 17, с. 1005.
[92] Гл. 27, № 28, с. 1259.
[93] Гл. 27, № 29, с. 1260.
[94] Гл. 27, № 32, с. 1265.
[95] Гл. 27, № 33, с. 1267.
[96] Гл. 27, № 37, с. 1273.
[97] Гл. 27, № 38, с. 1275.
[98] Гл. 27, № 40, с. 1278.
[99] Гл. 27, № 41, с. 1280.
[100] Гл. 27, № 42, с. 1284.
[101] Гл. 27, № 44, с. 1287.
[102] Гл. 27, № 31, с. 1262.
[103] Гл. 27, № 39, с. 1276.
[104] Гл. 27, № 43, с. 1285.
[105] Цит. по: Гунсё руйдзю, № 135. Т. 6. С. 968.
[106] 齋院, принцесса–девственница, проживающая в храме Камо в Киото, того же ранга, что и Сайгу в Исэ.
[107] Кицунэ–би или «лисьи огоньки» сделали их хорошо заметными во тьме.
[108] Брусок, на который опирался седок в повозке, когда кланялся или здоровался.
[109] Гунсё руйдзю, т. 6, с. 969.
[110] Тот же настоятель изгнал в 865 г. Тэнгу, который мучил императрицу (Кодзидан, гл. 3. К.Т.К. 15. С. 66. Ср. работу о Тэнгу. Transactions. Vol. XXXVI. Part II. Р. 46).
[111] Гл. 23, с. 650, в 898 г.
[112] Гл. 23, с. 669, в 902 г.
[113] Гл. 23, с. 671, в 909 г.
[114] Гл. 24, с. 684, в 927 г.
[115] Гл. 25, с. 722, в 932 г.
[116] Гл. 23, с. 670.
[117] Кицунэ–до, решетчатая дверь, через которую можно видеть происходящее снаружи, оставаясь невидимым изнутри.
[118] См.: К.Т.К. Т. 14, гл. 5. С. 44; гл. 8. С. 127.
[119] Гл. 4. См.: К.Т.К. Т. 14. С. 46.
[120] Гл. 10, № 31. См.: К.Т.К. Т. 15. С. 809.
[121] Гл. 3. См.: К.Т.К. Т. 15. С. 77.
[122] Гл. 3. См.: К.Т.К. 17, с. 85.
[123] Моно–цуки–но онна, «женщина одержимости», ср. с рассказанной выше легендой из Кондзяку моногатари, гл. 27, № 39.
[124] Гл. 4, с. 86.
[125] Гл. 8, с. 170.
[126] Гл. 6. См.: К.Т.К. 14. С. 556 и далее.
[127] В: Нимадзэ–но кидзэнсю. С. 1054.
[128] Цит. по: Тэйкоку Бунко (帝国文庫). Т. 5.
[129] Гл. 26, с. 676.
[130] Гл. 28, с. 728.
[131] 貴狐天王, Кико Тэнно, т.е. Дакини Тэн.
[132] (陀天法) Датэн ― это Дакини Тэн, рассматриваемый ниже. Эту легенду можно найти в гл. 1. С. 12.
[133] (褒嫂) Ранее она была его любимой наложницей.
[134] Гл. 6, с. 161.
[135] Гл. 6, с. 162.
[136] К.Т.К., т. 15.
[137] Гл. 17, (変化), с. 549.
[138] Гл. 6, с. 312. Имя божества было 福天神, Фукутэндзин, иное наименование Дакини Тэн. См. ниже.
[139] Гл. 20, с. 586.
[140] Гл. 17, с. 543.
[141] Гл. 17, с. 543.
[142] Гл. 17, с. 550.
[143] Гл. 17, с. 551.
[144] Гл. 6, с. 7.
[145] Гл. 21, с. 45.
[146] Гл. 11, с. 30.
[147] Гл. 8, с. 27.
[148] Цит. по: Гунсё руйдзю, № 487. Т. 17, гл. 2. С. 661.
[149] № 230.
[150] Гл. 12. Цит. по: К.Т.К. Т. 17. С. 1139.
[151] Цит. по: К.Т.К. Т. 3, гл. 18. С. 2.
[152] Цит. по: К.Т.К. Т. 3, 6а.
[153] Цит. по: Дзоку Сисэки сюран. Т. 2. С. 16.
[154]
[155] Цит. по: Хякка сэцурин. Т. 5. С. 320.
[156] Гл. 1, № 57. С. 10.
[157] Цит. по: Рэйдзю дзакки. Т. 2. С. 513, 515.
[158] Гл. 2. С. 25–а, под заголовком «Мёбу–ся, также именыемые Томэ Микэцу ками, 専女三狐神».
[159] В гл. 6, разделе «Животные», ст. «Лиса».
[160] Т. 2. С. 515.
[161] «Дух Риса», почитаемый на горе Инари. См. ниже.
[162] В гл. 月令.
[163] См.: Florenz, Geschichte der Japanischen Literatur, 357 sqq.
[164] Т. 2, легенды № 20. С. 59; №№ 29, 39.
[165] См.: Сисэки сюран. Т. 15, гл. 36.
[166] Т. 1. С. 21.
[167] В кн.: Дзоку Тэйкоку бунко. Т. 47 (серия Кинсэй кидан дзэнсю, 近世奇談全集).
[168] См.: «Синтёмонсю». Гл. 10. С. 141.
[169] См.: там же. Гл. 16. С. 226.
[170] См.: там же. Гл. 16. С. 229.
[171] См.: там же. Гл. 16. С. 234.
[172] См.: там же. Гл. 17. С. 236.
[173] См.: там же. Гл. 14. С. 210.
[174] См.: там же. Гл. 8. С. 111.
[175] 江戸弁慶, написано в 1680 г.
[176] 柳亭種彦, живший в Эдо 1782–1842 гг. Он цитирует эти отрывки в своих Рютэйки, 柳亭記, Хякка сэцурин, т. 6, с. 118.
[177] 江戸志, гл. 4.
[178] 江戸砂子, написано в 1732 г. Кикуока Сэнрё,.
[179] Букв.: «тончайшее имя», т.е. Наму Амида Буцу.
[180] Хонтё кодзи инъэнсю. Гл. 3, № 78. С. 16–а.
[181] Там же. Гл. 3, № 79. С. 17–а.
[182] См.: там же. Гл. 3, № 87. С. 3–b.
[183] Гл. 2, 古跡.
[184] См. в: Кёгэн дзэнсю (狂言全集), «Полное собрание комедий», издательство «Хакубанкан». Т. 1. Гл. 2. № 2. С. 71.
[185] Гл. 2. С. 6.
[186] См.: Дзоку Тэйкоку бунко. Т. 47. Кинсэй кидан дзэнсю. С. 380.
[187] См.: там же. С. 267.
[188] См.: там же. С. 266.
[189] См.: Дзоку Тэйкоку бунко. Т. 47, Кинсэй кидан дзэнсю.
[190] См.: Сансю кидан. Гл. 1. С. 674.
[191] См.: там же. Гл. 2. С. 704.
[192] См.: там же. Гл. 3. С. 793.
[193] См.: Синтёмонсю. Гл. 9. С. 124.
[194] См.: там же. Гл. 3. С. 782.
[195] См.: там же. Гл. 3. С. 783.
[196] См.: там же. Гл. 4. С. 819.
[197] См.: там же. Гл. 3. С. 771.
[198] См.: там же. Гл. 4. С. 827.
[199] См.: там же. Гл. 3. С. 752.
[200] См.: там же. Гл. 3. С. 749.
[201] Бакин считает, что это был тануки.
[202] См.: там же. Гл. 5. С. 846.
[203] См.: Дзоку Тэйкоку бунко. Т. 47, Кинсэй кидан дзэнсю. Гл. 3. С. 900.
[204] См.: там же. Гл. 3. С. 909.
[205] См.: там же. Гл. 3. С. 917.
[206] См.: там же. Гл. 6. С. 963.
[207] См.: там же. Гл. 7. С. 985.
[208] См.: там же. Гл. 6. С. 956.
[209] См. в: Хякка сэцурин. Т. 正下(II). С. 818.
[210] См. там же. Т. 続下(V).
[211] См.: там же. Гл. 3. С. 71 и далее.
[212] См.: там же. Гл. 3. С. 72.
[213] 1 ри – 2 мили, 775 ярдов.
[214] 1 тё – 119 ярдов, 11 дюймов.
[215] Цит. Иноуэ в: Ёкайгаку коги. Т. 2.С. 230.
[216] Гл. 5, № 2. С. 7–а, под заголовком «Танукэ» (田之怪).
[217] Там же. Гл. 5, № 2. С. 7–а.
[218] См.: Хякка сэцурин. Т. 正上 (1). С. 1162.
[219] См.: Хякка сэцурин. Т. 正下 (2). С. 1046.
[220] См.: Хякка сэцурин. Т. 正下 (2).
[221] Там же. Гл. 6. С. 570.
[222] Гл. 7, с. 589.
[223] «Имя», т.е. возглашение к Будде Амида: «Наму Амида Буцу» (南無阿弥陀仏).
[224] Гл. 9, с. 679.
[225] Гл. 8, с. 612.
[226] 託宣, таку–сэн.
[227] Инари санся, «три храма Инари»; см. ниже.
[228] Гл. 5, с. 527.
[229] Гл. 5, с. 525.
[230] Гл. 5, с. 528.
[231] 想山著門奇集, написал в 1849 г. Миёси Сёсан, 三好想山. Дзоку Тэйкоку бунко, т. 47, Кинсэй кидан дзэнсю.
[232] Гл. 1, с. 432.
[233] Ср. с куда–гицунэ (канко) ниже.